Текст книги "Новая инквизиция. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Виктор Точинов

Соавторы: Александр Щеголев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 78 страниц) [доступный отрывок для чтения: 32 страниц]

– Всё не так просто, Генчик. Заложить заряд на вычисленный «аэродром» проще всего заранее. Если у дилетанта-взрывника хватило ума смастрячить часовой механизм – уж смог бы разобрать детскую игрушку с радиоуправлением. И собрать другую, для взрослых. А сегодня спокойно подорвал бы радиофугас дистанционно, даже не приближаясь к дому. Так что про «аэродром» узнали лишь вчера. И не временные…

– Кто же?

Я вопросительно посмотрел на доктора Скалли. Если доктор не способен сделать очевидный вывод, значит, в моих построениях концы не сходятся с концами и Мартынов спорит не единственно из глупого упрямства. Скалли не подвел.

– Господин Жебров, начальник службы безопасности «Уральского Чуда», – ответил доктор на Генкин вопрос. – В общем-то логично… Временные сидят тут полтора десятилетия и никак не засветились перед резидентурой. Появился Жебров – и вскоре мы получаем растерзанный труп Вербицкого.

– Вскоре после его появления не значит вследствие появления, – стоял на своем Генка. – Как он изобразил укусы? Науськал пару болонок на гуляющего по лесу резидента? Может, никакого Морфанта вообще тут нет? У Сереги в школьном саду приключилась алкогольная галлюцинация, а Синягина убили, чтобы завладеть раритетным изданием сказки «Маша и медведь»?

– Морфантов тут два, по меньшей мере, – постарался я не сбиться на такой же сарказм. – Почему Вербицкий предпочел политику мирного сосуществования с ними и не информировал Контору – вопрос отдельный. Жебров – профессионал тот еще. И, думаю, немедленно сделал стойку на странные дела, творящиеся в Лесогорске. Вычислил Морфантов и вошел с ними в контакт. Уверен, что по меньшей мере один наш клиент служит сейчас у него в безопасности. Возможно, Жебров даже продумал план, как выгодно продать тайну – тому же «Чуду», или былым коллегам, или кому-то еще… А начал с самого простого и логичного – с ликвидации потенциальных конкурентов. Вербицкий, Синягин, потом вы со Скалли…

– Тебя, значит, он конкурентом не считает?

– Архив. Архив Синягина. Единственная причина моего «долгожительства» в роли резидента.

Похоже, мои доводы поколебали Мартынова. После паузы он предложил:

– Давайте-ка потратим несколько часов и все вместе изучим архив. В три пары глаз можем углядеть что-нибудь, чего Серега не заметил.

– Давайте, – кивнул я. – Но сначала изучим вот это…

Я водрузил на стол свой трофей. Скалли посмотрел на него с одной стороны, с другой… И выдал авторитетное мнение специалиста:

– М-да-а-а…

На столе стояла трехлитровая банка, наполненная прозрачной жидкостью. Ладно, чтобы не интриговать понапрасну, скажу прямо: наполненная водой из-под крана. На дне банки болталось смутно-серое нечто. У Генки, похоже, возникла ассоциация с китайской водкой, в бутылках с которой заспиртованы порой то какие-то корешки, то цветы, то вообще животные класса пресмыкающихся. Потому что мой друг детства бодро спросил:

– Закуску доставать?

– Достань лучше вилку… И вообще, это не пьют, а нюхают… – Мартин ничего не понял, но порылся в хозяйстве Котовского и протянул вилку – алюминиевую, с обломанным зубцом.

Я выудил нечто, ножом разрезал бесформенный кокон из многочисленных слоев полиэтилена. Внутри оказался цилиндрик немногим длиннее и толще пальца – поверхность его испещряли многочисленные крохотные отверстия.

– Ничего, нюхать можно… – повел носом Мартынов. – Но зачем?

По хибаре Котовского немедленно разлился легкий запах. Достаточно приятный, не какой-нибудь изысканный аромат, но и не зловоние. Странный парфюм, как выразилась Эльза.

– Эту штучку прилепили под днище «уазика», – пояснил я. – Вместо радиомаячка, надо понимать. Вот так они и вычислили «аэродром», Генка. Тебе не показалось, что та женщина, что прошла мимо, – попросту принюхивалась?

– Хм… Пожалуй… И ты хочешь сказать, что от машины, проехавшей с такой фитюлькой, останется…

– Хочу, – перебил я. – След останется четкий, как лыжня на снегу. И надолго… Это мускус, Генка. Закрепитель запахов, сырьё для самых дорогих духов. Меня Эльза надоумила – сказала, что встречала похожий аромат в производственном цеху «Кристиан Диор – Москва», делала о них репортаж. Между прочим, в Иране есть одна мечеть – там в глину для кирпича-сырца подмешали мускус. Шестьсот лет благоухает святостью.

– Так что же, в Лесогорске какие-то парфюмеры объявились?

– Плохо работаете, агент Мартин, – не удержался я от шпильки. – Папку с делом «Уральского Чуда» в архив сдал, а заключение по составу их пилюльки прочесть внимательно не удосужился. А там прямо указан один из компонентов – мускус кабарги. Понял теперь? За какую ниточку ни потяни – все ведут к «Чуду».

– Ты ошибаешься, Сережа, – неожиданно вмешался Скалли в наш спор. – Я ведь тебе сказал тогда: «что-то вроде мускуса кабарги…». Не более того. Это не «кабарожья струя». Стопроцентная гарантия.

Черт возьми… Глупый агент Хантер зациклился на кабарге, а всё значительно проще… И сложнее.

Вывод витал в воздухе – и в прямом смысле, и в переносном. Озвучил его Мартынов:

– Мускус Морфанта… Человекомедведя. Вот вам и секрет суперлекарства. Твоя версия, Сергунька, накрылась медным тазом. И «Чудо», и Жебров появились тут уже вполне информированными. С конкретной целью. И скажи на милость: мог ли отставной гэбэшник организовать и раскрутить этакое дело? Сомневаюсь я что-то…

Скалли зашел с другого фланга:

– К тому же Жебров наверняка не стал бы работать так грубо: полусожранный труп, насаженная на штырь голова… Зачем ему ажиотаж вокруг убийств? Представь: шестидесятивосьмилетний резидент умирает от сердечного приступа. Никто в Конторе и не почесался бы… Заслали бы сюда другого отставника – в самом лучшем случае. А скорее всего законсервировали бы резидентуру. Боюсь, расклад сил в Лесогорске куда сложнее, чем тебе представляется, Сережа… Многие игроки нам неизвестны – и мы стараемся приписать их дела уже засветившимся.

Убедил. Я смиренно поинтересовался, какие объекты разработки мои мудрые и проницательные коллеги могут предложить вместо Жеброва с компанией и Зинаиды Макаровны (близкое знакомство с ней после взрыва-покушения откладывалось, но отнюдь не отменялось).

Ничего и никого предложить Генка и Скалли не смогли. Неконструктивные критиканы, вот кто они такие.

– Сергей, с тобой всё в порядке? – неожиданно спросил Скалли.

– В смысле?

– Да порой у тебя лицо становится… страдальческим… Словно не то голова болит, не то зуб ноет.

– А-а-а… Ерунда, зацепил по пузу богатырь земли русской.

– Снимай-ка рубашку, посмотрим…

Доктор он и в Конторе доктор, думал я, пока Скалли мял и тискал мой живот. Хлебом не корми, дай полечить кого-нибудь.

4

Балконная дверь растворилась с пронзительным скрипом, словно холодным лезвием ножа провели вниз по хребту. Казалось, мерзкий звук прокатился над всем спящим в предрассветных сумерках Лесогорском и перенесся через Кеть, в поселок временных… И каждый, кому это интересно, теперь знает: агент Хантер явился за архивом.

Что-то нервы у меня расшалились…

Привязав к ручке чемодана бельевой шнур, я потихоньку стал опускать ценный груз. Веревка ослабла, и почти сразу взревел двигатель принадлежавшего Котовскому мотоцикла. Генка уехал вместе с архивом…

Я же отправился домой. Окна в квартире, приютившей бумаги Синягина, выходили на другую сторону дома, и вся операция заняла чуть больше минуты – оставалась надежда, что если за теткиной квартирой приглядывают, то эта затянувшаяся пауза никого не насторожит. Может, я не сразу сумел попасть ключом в замочную скважину, случается такое с поздно возвращающимися домой гражданами.

Теперь хорошо бы изобразить перед Эльзой…

Мысль осталась незаконченной.

Я выдернул револьвер, метнулся в комнату, перепрыгнув через опрокинутую вешалку и разбросанную по полу прихожей одежду.

Всё перевернуто вверх дном. Эльзы нет. Шкаф-пенал взломан. Чемоданчик с компакт-лабораторией исчез…

Глубоко воткнутый в стол нож бросался в глаза сразу. Хлебный нож, которым пытался зарезать меня Васька-Колыма. Лезвие пришпилило к столешнице визитную карточку господина Жеброва. Из трех наличествовавших на ней телефонов один – местный, лесогорский, – был подчеркнут красной ручкой. Той же ручкой на карточке была изображена картинка из трех иероглифов: стилизованный чемоданчик (так их рисуют на вокзальных указателях, направляющих к камерам хранения); две черточки, надо понимать, математический знак «равно»; женская фигурка, тоже донельзя стилизованная – треугольничек, над ним кружочек, снизу две ножки-палочки…

Экс-чекист в одностороннем порядке изменил правила игры. И весьма кардинально. Иначе пририсовал бы ко второй части своего уравнения плюсик, число с энным количеством нулей и значок, изображающий доллар…

5

Генка и доктор не отсыпались после бессонной ночи. Не утерпели – зарылись в архив Синягина.

– Я тут раскопал кое-что интересное, – приветствовал меня Скалли, показав мне пачечку машинописных листков, газетную вырезку и аудиокассету. Если свести эти три источника, можно понять, откуда…

– После, не до того, – перебил я, торопливо подсоединяя к персику антенну. До ухода спутника из зоны приема оставалось меньше десяти минут.

– Что случилось? – хором спросили Генка и Скалли.

– Эльза похищена. Жебровым. Взамен требует архив, – ответил я отрывисто, манипулируя клавишами со всей возможной быстротой.

На экране появилось изображение виртуального телефона. Надеюсь, ошарашенные новостью коллеги не успели заметить набираемый длинный номер. Едва ли начальник безпеки – личность загадочная и нам неизвестная даже по псевдониму – обрадуется, если канал прямого доступа к нему широко распространится среди персонала Трех Китов и среди младших агентов.

Да-да, именно так. В иных ситуациях и мушкетеру короля не грех обратиться за помощью к гвардейцам кардинала.

– Куда… – начал было Генка, но я остановил его резким жестом, – в наушниках зазвучал голос. Густой, уверенный – похоже, действительно Сам, а не кто-то из референтов.

– Слушаю.

– Резидент Хантер, Лесогорская резидентура, Уральско-Сибирский филиал, – торопливо представился я. – Мне необходимо поговорить с начальником СВБ.

Повисла пауза. Я с тоской ожидал, что сейчас голос холодно посоветует обращаться по инстанции, через начальника филиала. Оставалась слабая надежда, что Шмель не просто так сунул мне этот номер, что шеф безпеки имеет хоть какую-то информацию о странных делах, происходящих в Лесогорске…

– Начальник СВБ – я, – проинформировал голос. У-ф-ф…

– Как мне к вам обращаться? – поинтересовался я. Этакий пост должен занимать командор, никак не меньше.

– Можешь звать меня Юзефом.

Глава 4.

Сложности высшей политики (продолжение)

1

– Пригласи, – скомандовал обер-инквизитор в селектор. По должности ему полагалось знать всё и про всех, но зачем Семаго-младший третий раз за последние дни добивается личной встречи с ним, Юзеф не имел понятия. Начальник Трех Китов прекрасно понимает, из какой масштабной передряги только что – с трудом и потерями – выбралась Новая Инквизиция. В любом случае третий раз подряд отказывать в приеме не стоит.

Что же такое неординарное могло стрястись в области фундаментальной науки? На всевозможные прикладные мелочи Илья Модестович разменивается редко и с неохотой… Долго гадать не пришлось. Вошедший в кабинет глава инквизиторской «Академии наук» произнес всего два слова:

– Проект «Кукушонок».

Юзеф молча ждал продолжения, но Семаго-младший повел себя странно. Уселся в кресло, положил на край стола толстую кожаную папку и отнюдь не торопился поделиться новостями.

– Что случилось? – поинтересовался обер-инквизитор. – Мне уж казалось, что ключик к этой заводной игрушке никто и никогда не отыщет…

Он порылся в своей бездонной памяти, коротко приказал в селектор:

– Архив, дело «Омега-75-бис», мне на экран.

Приказание выполнили почти мгновенно. Юзеф пробежался пальцами по клавиатуре, вводя личный код доступа, – нечитаемая мешанина цифр и букв превратилась в связный текст. В ходе дальнейшего разговора обер-инквизитор время от времени поглядывал на дисплей.

– Так что всё-таки стряслось?

– Активация. Пока неясно, спонтанная или кем-то инициированная. Подозрения, что процесс начался, у нашего куратора возникли несколько дней назад. Окончательное подтверждение я получил вчера вечером.

– Ну что же, не он первый, не он последний… – равнодушно сказал Юзеф, манипулируя «мышью». – Или получим еще одного особого агента, или…

Он осекся. Несколько секунд вглядывался в экран, словно не в силах поверить в увиденное.

– И ты заметил, – удовлетворенно констатировал Семаго. – Как тебе такое место его службы? Информация обо всех кадровых перемещениях проходит через аппарат твоей канцелярии, если не ошибаюсь?

– За всеми не уследишь… – буркнул обер-инквизитор. Повернулся – всем телом, вместе с креслом – к Илье Модестовичу. Уставился своим знаменитым давящим взглядом. Мрачно сказал:

– А теперь выкладывай всё. Я же вижу, что пришел ты не только и не просто с этим…

Семаго побарабанил пальцами по своей толстой папке. И выложил:

– Я получил информацию – по линии Трех Китов, как ни странно, – что на самом верху у тебя, в Оперативном управлении, сидит изменник. Как вы любите выражаться, «крыса». И связь его с проектом «Кукушонок» несомненна.

– Кто?

Илья Модестович кивнул на экран:

– Посмотри, кем подписан самый первый документ в деле… И вспомни, кто из полевых агентов на месте курировал операцию «Амга» в семьдесят девятом.

2

– И всё-таки ты сказал не всё… – задумчиво протянул обер-инквизитор. – Что-то оставил за душой. Я не понимаю, в чем дело, Илья.

Семаго-младшему трудно было вести разговор с Юзефом в задуманном ключе. Но он попытался.

– Я долго, несколько лет, работал по официально закрытой Капитулом теме. Не делай суровое лицо – на общественных началах, не разбазаривая вверенных сил и средств…

– Закрытых тем много… По какой именно? – спросил обер-инквизитор, хотя и сам догадывался, по какой.

Семаго вновь кивнул на экран:

– По исследованиям, проводимым в лаборатории Андропова.

– Хм… Не ты ли в своё время на Капитуле утверждал, что надо быть Кювье, чтобы по уцелевшим остаткам восстановить полную картину? И пенял оперативникам на их топорную работу?

– Я и сейчас не отказываюсь от тех слов. Сработали они топорно. Пытаться восстановить методы и результаты действительно было почти нереально. Решение Капитула оказалось правильным.

– Та-а-ак… Насколько я понимаю, ты в одиночку свершил нереальное. И результаты принадлежат лично тебе. Ноу-хау профессора Семаги… И просто так ты их Конторе не отдашь. Не пойму лишь, что ты хочешь взамен.

Юзеф и в самом деле недоумевал: это какие же должны быть ставки, чтобы Семаго решился затеять такую опасную игру с обер-ииквизитором? Семаго, никогда не проявлявший никаких политических амбиций, с головой погруженный в научную деятельность..

– Я хочу узнать, как погиб мой отец, – сказал Семаго.

– Хм… Ты ведь и тогда был кандидатом в члены Капитула, и читал отчет СВБ, и…

– Ты тоже можешь почитать официальный отчет Трех Китов, – парировал Семаго.

3

На столе лежала папка из личного архива Юзефа (на компьютерные носители эти документы никогда не переносились). Дело, повествующее о гибели Семаго-старшего, одного из четырех отцов-основателей Новой Инквизиции, первого и бессменного, до самой своей смерти, руководителя Трех Китов…

– Ты уверен, что хочешь всё это прочитать? – спросил обер-инквизитор. – Любая месть запоздала, да и мстить уже некому… А неудовлетворенная жажда мести – страшная вещь и может принимать самые странные формы. В двадцатом году Первая Конная отступала через Волынь после разгрома в Польше. Буденовские орлы искали, на ком бы сорвать злость за поражение, и устроили еврейский погром в Маневичах, на малой родине Богдана Буланского. Вся его семья погибла – пытаясь спасти знакомых евреев… Детали трагедии Богдан узнал только в двадцать пятом, когда выплыло кое-что из архивов Фрунзе. Имена лично ответственных командиров в том числе. В живых к тому времени никого из троих не осталось. Представляю трагедию Дани – есть огромные возможности для мести, самой жуткой, самой утонченной, – а мстить уже некому. И он возненавидел меня – за то лишь, что состоял в одной партии с убийцами. Чем всё закончилось, ты знаешь… Да и не закончилось еще толком… Порой я думаю: он ведь мог до сих пор остаться с нами, если бы знал лишь, что родные погибли в Гражданскую, без подробностей… Уверен, что тебе необходимо знать всё изложенное в этих документах?

Семаго не ответил. Вернее, ответил действием: распустил завязки папки, начал изучать пожелтевшие листы – то быстро проглядывая и откладывая, то вчитываясь внимательно. Юзеф, откинувшись в кресле, наблюдал за ним. Обер-инквизитор знал, что никаких мистических тайн в папке Семаго-младший не обнаружит. Его отец, несмотря на специфику своей работы, погиб по причине бытовой, заурядной, житейской…

Старый как мир любовный треугольник: более чем пожилой ученый, его молодой, подающий большие надежды коллега-ученик… И лаборантка – умная, красивая, вскружившая головы обоим и вопреки романным традициям выбравшая не рай в шалаше, а личный ЗИС, пятикомнатную квартиру и дачу со штатом прислуги. И гнусный финал: убийство, неумело замаскированное под несчастный случай, и страшная смерть изобличенного убийцы – гибель немногих своих друзей Юзеф не прощал никому…

Курлыкнул телефон – ни наборного диска, ни панели с клавишами на его корпусе не было. Обер-инквизитор взглянул на Семаго. Тот, с головой уйдя в дела минувших дней, казалось, не замечал ничего вокруг.

Юзеф поднял трубку, сказал одну короткую реплику, другую… Вновь быстро взглянул на Семаго. Проговорил, медленно роняя слова:

– Можешь звать меня Юзефом.

4

Закончив разговор (говорил в основном собеседник), Юзеф подавил секундный порыв – отдать папку Семаго и выставить его из кабинета. Ни к чему нарушать заведенный порядок – документы из личного архива можно изучать лишь в этих стенах. Один раз проигнорируешь – и пошло-поехало…

Обер-инквизитор тяжело поднялся, вышел в приемную. Бросил референту:

– Связь с Лесником. Срочно.

Глава 5.

История вопроса

1

Горек хлеб архивариуса, понял я после нескольких часов напряженной работы. Веки слипались, но стоило опустить их – перед глазами прыгали буквы, буквы, буквы… Фантомное зрение, будь оно неладно.

Но дело сделано. Архив рассортирован на две неравноценные части – большую, состоявшую из материалов, доступных для любого, обладающего избытком свободного времени и умеющего пользоваться библиотечными рубрикаторами. И меньшую – эксклюзивные факты, раскопанные за тридцать с лишним лет неутомимым следопытом Синягиным. Ворох малоценных бумаг вернулся в чемодан, призванный послужить наживкой для господина Жеброва. Вообще-то я надеялся, что отдавать и эту часть архива не придется. Но следовало учитывать возможность того, что старая гэбэшная щука перекусит леску и спокойненько уплывет с живцом в пасти…

Что рассчитывал найти в архиве экс-чекист, я так и не понял. Прямых указаний на деятельность «Уральского Чуда» и лично господина Жеброва ни я, ни Генка со Скалли не обнаружили. Кое-какие сведения (например, историю доктора Бомелея) можно было истолковать как туманные намеки на то, что организм медведя-морфанта способен послужить источником лекарственных средств, но не более того. Кстати о Бомелее…

Все, уверен, читали (или слушали от мам и бабушек) историю доброго ветеринара Айболита и преследовавшего его африканского бандита-беспредельщика Бармалея. Но мало кто знает, что «бармалей» – слово нарицательное, вышедшее из употребления к началу двадцатого века и воскрешенное Корнеем Чуковским. И ведет свое происхождение Бармалей от исковерканной фамилии известного европейского астролога и алхимика, прорицателя и чернокнижника, приехавшего в Московию и ставшего личным лекарем Ивана Грозного.

Карьера придворного мага оказалась бурной, но недолгой, закончившись на костре инквизиции, именовавшейся на Руси в те дни Святой Расправой. А преувеличенные молвой слухи о жутких колдовских экзерсисах доктора стали причиной того, что «бармалеями» много десятилетий, даже столетий спустя именовали лихой и разбойный люд, пусть и не грешивший чернокнижием. Схожим образом «вольные каменщики», сиречь франкмасоны, стали «фармазонами» – мошенниками-аферистами…

Любопытная наука языкознание.

2

Пополнились и мои сведения о медведях-оборотнях. Правда, в основном в области фольклорной и мифологической… Как выяснилось, архетип истории о Маше, медведе и сыне их Ивашке-Медведке впервые появляется аж в сказаниях давным-давно вымерших древних хеттов – и присутствует в мифологии чуть ли не всех народов мира… От обских угров, возводящих свою родословную к божественному предку-медведю Пору, снизошедшему до связи с земной женщиной, до североамериканских индейцев – гуронов и ирокезов, появившихся на свет подобным образом. Южноамериканские же индейцы племени квакиутль (и многие другие), наоборот, вели своё происхождение от брака медведицы с первопредком-мужчиной… Что в лоб, что по лобку, как выразился Генка, волком взвывший под конец от штудирования легенд.

Покойный Синягин присовокупил к своему собранию и схожие легенды здешних аборигенов – кетойцев. Среди кетойцев в оные времена жили два Ивашки – братья Кэйгус и Кэйотбыль, не отличавшиеся, как и их русский коллега, благонравием и воспитанностью…

Характерно, что заговор молчания, сложившийся в Лесогорске вокруг странных соседей, имел куда более глубокую историю, чем представлялось… Как утверждала в своей статье (вырезанной Синягиным из оставшегося неизвестным сборника) дамочка – кандидат филологических наук, во всех языках мира(!) истинное имя медведя затабуировано. Все и всегда называли его лишь прозвищами-синонимами, происходящими от тех или иных качеств и привычек зверя. Русские – медведем, ведмедем – «знающим, где мед», либо косолапым и топтыгиным – намекая на характерную походку… Немцы Ваг'ом, англичане bеаr'ом, то есть попросту «бурым»… Римляне ursus'oм – «косматым, лохматым» (причем обитавшие на другом краю тогдашней Ойкумены древние индийцы пользовались полным синонимом: rksa – «косматый»). Менее известные народности называли медведя «отец», «дед», «дедушка», «старик», «дядя», «отчим», «мать», «бабушка», «старуха», «лесовой человек», «зверь», «хозяин леса», «владыка», «князь зверей» и т.д.

Термин «Морфант» в архиве не упоминался, да и появился он на свет относительно недавно – когда слово «оборотень» стало отождествляться почти исключительно с ликантропом, вервольфом, человеком-волком… Упомянутое отождествление произошло не стараниями ученых, всерьез изучавших проблему, но благодаря писаниям европейских литераторов, досуха выжавших тему волков-оборотней.

А вот люди-медведи чем-то господам писателям не приглянулись. И остались в основном в фольклорной и мифологической традиции. По крайней мере дотошный Синягин сумел обнаружить лишь два литературных произведения – рассказ Проспера Мериме «Локис» и куртуазную поэму Гильома де Палерно, сочиненную еще в тринадцатом столетии…

На поэтический шедевр присутствовала лишь ссылка. Но, по всему судя, творение мэтра Гильома отношения к делу не имело – влюбленная парочка под его шаловливым пером обернулась белыми медведями. И в тринадцатом веке люди знали толк в экстремальном сексе…

– Во всей этой лабуде я нашел лишь один действенный способ борьбы с Морфантами, – сказал Мартынов. И провокационно замолчал.

Но мы со Скалли не стали допытываться, какой именно… Слишком устали.

– Пенек! – возвестил Генка. – Спилить сосну, расщепить пень, уговорить Морфанта засунуть в щель лапы – и быстренько вышибить клин!

Глаза у агента Мартина были воспаленные, покрасневшие, голос звучал тоскливо. Я не стал комментировать его открытие… Скалли же отреагировал своеобразно – достал из кожаного футляра три шприц-тюбика и скомандовал:

– Засучивайте рукава! Иначе работать сегодня не сможете. А дел, как я понимаю, у нас хватает.

Причем мне вкатил аж две инъекции – и вторую отнюдь не в руку. Предлогом послужила производственная травма, полученная мною от «богатыря» земли русской, Брюшной пресс и в самом деле побаливал, но седалище от лечения Скалли пострадало сильнее…

Все доктора садисты. И Бармалей мне чем-то даже симпатичнее, чем его оппонент в белом халате.

Тут я вспомнил, что еще вчера хотел проконсультироваться со Скалли по одному вопросу. И немедленно спросил:

– Не помнишь, в каком году Всемирная организация здравоохранения объявила оспу окончательно побежденной?

Он посмотрел на меня задумчиво – не то действительно вспоминал дату, не то прикидывал, есть ли в его запасах снадобье от умственных расстройств, вызванных переутомлением. Наконец ответил:

– Точно не помню… В середине семидесятых вроде бы – в семьдесят пятом, семьдесят шестом…

– И куда подевали все огромные запасы вакцины? – полюбопытствовал я. – Ведь ежегодно миллионы прививок по всему миру делали.

– Уничтожили, я думаю… Поддерживают небольшой запас живой культуры на всякий случай – а остальное хранить незачем. Ты хочешь сказать…

Взгляд доктора метнулся в сторону трехлитровой банки, где по-прежнему хранилась капсула с мускусом.

– Не хочу. Просто так вспомнилось, без всякой связи с нашим делом, – почти не соврал я.

3

– Видал вроде бы… – протянул Славка. – На двух джипярах гоняют – только из-под колес успевай шарахаться. И морды шире собачьих будок… Они?

Я кивнул. Характеристику «богатырям» мальчишка дал вполне исчерпывающую.

– Так они что, заодно с теми гадами заречными? – Я вновь кивнул, хотя сам уверенности не испытывал. Но, в конце концов, орлы господина Жеброва и женщина-монумент Варвара Петровна работают в одной конторе…

Но тут и сам Слава подкинул еще одну связующую нить:

– То-то я думал: зачем они на своих бронеходах к школе пару раз приезжали? К завхозихе, значит…

Вполне может быть, что к ней, к Зинаиде Макаровне. Зачем, для каких целей, я понятия не имел. Если наша с Генкой и Скалли гипотеза верна и уральские чудотворцы в самом деле используют некое вещество из организма медведей-морфантов, всё равно остается неясным принципиальный вопрос: имеет ли место добровольное и оплачиваемое донорство? Или можно сыграть на неких противоречиях между нашими противниками?

В любом случае привлекать в качестве союзника двенадцатилетнего мальчишку не стоило – если бы мы ощущали за спиной всю мощь Конторы. Но увы… После утреннего разговора с человеком, представившимся Юзефом, стало окончательно ясно: война у нашей троицы будет партизанская. Причем не как у партизан Великой Отечественной, получавших помощь с Большой земли, – но как у последних самураев, продолжавших тридцать лет драться в филиппинских джунглях после капитуляции Японии…

Сказать, что Юзеф скептически отнесся к моему рассказу о Лесогорске и творящихся в нем событиях, – ничего но сказать.

Вообще никак не отнесся.

Полностью проигнорировал.

Зато до самого выхода спутника из зоны приема выпытывал мельчайшие детали и нюансы, способные помочь в охоте на засевшую в филиале крысу. Одно слово – безпека. Что им до Морфантов…

– Ты знаешь, как умер Вербицкий – учитель литературы из вашей школы? – спросил я у Славы.

Он знал.

– На куски порвали… Их работа?

Ни малейшего страха на его лице не наблюдалось. Лишь ненависть. Я вспомнил, как он ткнул обломком доски в лицо временного, и наконец-таки решился втравить Славу в нашу войну.

– Думаю, их. Четыре дня назад, ночью, в школьном саду погиб еще один человек. Растерзали и насадили голову на штырь.

– Подпалить бы их поселок с четырех концов… И десяток пулеметов с разных сторон, чтобы в лес не сбежали…

По тону чувствовалось: ни малейшей рисовки в словах мальчишки нет. Были бы подходящие силы и средства – так бы и поступил. Совершил бы аутодафе в поселке временных. Именно так, старинным, из средневековья пришедшим словом, именует в наши дни Контора акции по массовому уничтожению своих врагов. Крайне редкие акции – о любом аутодафе вспоминают долгие годы, и обрастают те воспоминания массой слухов и сплетен. Я бросил третий пробный шар:

– Сегодня собираюсь предпринять кое-что. Наверное, после этого стану ближайшим кандидатом в расчлененные трупы. Но боюсь, что один не справлюсь…

Я сделал провокационную паузу. И тут Слава удивил. Не спросил, как ожидалось: что именно я надумал предпринять против временных? И не может ли он чем-нибудь помочь? Вопрос оказался неожиданным:

– На кого вы работаете? Не на милицию – милиция с ними заодно… Так на кого?

– Я не работаю. Я учусь. На биолога. Но есть вещи, мимо которых нельзя проходить, даже если всем наплевать. Если хочешь уважать себя и дальше, – нельзя.

Не поверил… Криво улыбнулся и не поверил. Впрочем, любая улыбка получится асимметричной, если левая половина лица настолько распухла, – последствии драки с временными пройдут у парня не скоро.

– Что я должен сделать? – деловито спросил Слава. – Вернее, мы – человек десять из наших на что угодно подпишутся, кого временные вконец достали.

М-да… Из мальчишки вполне может вырасти матерый волк вроде покойного Синягина. Для тактических, сиюминутных целей это хорошо, а в перспективе… Страшновато жить рядом с этаким подрастающим поколением.

– Видишь эти руины? – показал я рукой на какой-то недострой, явно заброшенный несколько лет назад, – стены выложенные на высоту человеческого роста, несколько успевших порости мхом бетонных плит, груды битого кирпича…

– Вроде кафешку когда-то начали строить, – пояснил Славка. – Да что-то не сложилось.

– Тогда скликай приятелей, кто согласится. И пусть возьмут какие-нибудь сумки – не полиэтиленовые пакеты, а крепкие, надежные. Можно рюкзаки, небольшие, в глаза не бросающиеся…

Слава слушал внимательно и вопросы задавал исключительно по существу. Приятно работать с человеком, не то что с вечным оппортунистом Мартыновым.

Дела минувших дней – VI.

Доктор Бомелей.

1572 год

[Разговоры героев этой главы реконструированы по документам эпохи, но прямая речь слегка осовременена автором (после некоторых колебаний), дабы читателям не приходилось гадать, что, к примеру, значат слова Ртищева про обнищавших новгородских жителей: «Сами в посоха пойдеша…» – не то пошли нищенствовать, не то – лупить посохами беспредельщика Леонида.]

Времена пришли такие, что задушевный, для чужих ушей не предназначенный разговор старым приятелям пришлось вести в «пытошной избе», выгнав оттуда хозяина с подручными, – иного подходящего места не нашлось на всём Опричном дворе Господина Великого Новгорода.

Времена…

Семь лет людишки всех званий – от последнего холопа до первейшего думского боярина – дрожали перед всадниками в черных сутанах, возивших у седел метлы и отрубленные собачьи головы. Перед верными государевыми слугами, пусть и худородными, не внесенными в Бархатную книгу, перед опричниками. Никто и думать не мог, что можно искать и находить управу на «кромешников», – это, врагами придуманное, прозвище всадники в черном носили с немалой гордостью.