Текст книги "Новая инквизиция. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Виктор Точинов

Соавторы: Александр Щеголев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 78 страниц) [доступный отрывок для чтения: 32 страниц]

* * *

– Не пойму я, что за интерес имеют ваши благородия к бедному еврею? – тараторил Янка Мойзес. – Ну да, таки ходил ко мне пан студент, – так ведь кто ж не ходит к старому Янкелю? Приходил, выпивал, – а зачем люди еще приходят в шинок? Поначалу всё смирновскую спрашивал, потом на бимбер перешел – видно, не только у бедных евреев бывает плохо с деньгами… Или пан Навроцкий чем-то провинился перед благородиями? Ай-ай-ай, такой приличный молодой человек, пил всегда в меру, никогда не требовал налить в кредит… Ай-ай-ай… Что творится в этом мире, если за таких приличных юношей приходят спрашивать жандармы? Ничего хорошего не творится, скажу я вам, господа…

– Это точно, – осклабился Сильвестров. – Ничего хорошего с тобой не будет, жидовская морда. Оч-чень плохо тебе сейчас будет.

– Не стоит, Жорж, – сказал Даня тихо и серьезно, без игры в доброго следователя. – Тут, поверь, совсем другой подход нужен… Прошу – погуляй немного на улице. Я справлюсь.

Жандарм покачал головой с сомнением, но вышел из полутемного шинка. А Богдан обратился к шинкарю на беглом «жаргоне» – так в этих местах называли идиш:

– Ну вот, теперь – без гоев – мы можем поговорить с паном Янкелем спокойно, как деловые уважаемые люди…

По рождению он был православным (хоть в вере никогда не усердствовал, а в последнее время и вовсе стал атеистом) – иноверец на службу в Синод не мог попасть по определению. Но если детство твое прошло в Маневичах, за чертой оседлости, в самой разноплеменной среде, и товарищей по детским играм еще не считаешь «жидками» или «гоями» – сойти за своего не так уж трудно…

– Поймите, пан Буланский, – говорил Янка, – у меня есть своё дело, а времени на разные пустяки таки нет. Но что поделать, если ко мне приходят все и я знаю всех? И когда кто-то спрашивает, не сведу ли я с человеком, понимающим толк в тех или иных делах, – отчего бы не помочь и не поиметь свой маленький профит? Деловой человек должен жить в ладу со всеми.

Разговор продолжался в задней комнате шинка – место хозяина за стойкой заняла дочь Фая. Перед собеседниками стояли крохотные рюмочки, и налитая в них коричневатая жидкость оказалась отнюдь не бимбером – коньяком, чуть ли даже не французским…

– Допустим, я пришел и спрашиваю: пан Янкель, сведите меня с человеком, который может расстроить свадьбу. Потому что другой нехороший человек хочет-таки жениться на моей невесте.

– Допустим, старый Янкель тогда ответит: юноша, я много жил и видел много людей, всех не упомнишь. Голова, скажет вам старый Янкель, очень странная штука, иногда хоть бей по ней большим кулаком – таким, как у вашего друга, – ничего не вспомнит. Недаром люди придумали бумагу, чтоб доверять ей свою память… Правда, не только для этого.

– И чтобы печатать на ней ассигнации, пан Янкель? – подхватил Богдан.

– Приятно видеть молодого человека, который понимает-таки за жизнь… – вздохнул Мойзес.

Буланский тоже вздохнул. И полез во внутренний карман сюртука за бумажником.

* * *

– Надо было всё же с твоим жидком мне разбираться… – вынес вердикт Сильвестров. – Дурит голову, старый шельмец. Тебе охотой по зверю заниматься не приходилось?

Богдан молча покачал головой.

– То-то и оно, – продолжал жандарм. – Иначе сразу понял бы, что не бывает такого. Я ведь, грешен, с малолетства охотой балуюсь, отец приучил. И на топтыгиных хаживать доводилось… Не спорю, дух медвежий терпкий, лошадь напугает. Но камень, чуть кровью обрызганный и на дорогу брошенный? Не бывает. Кровушка, Богдан, она что у человека, что у лошади, что у медведя пахнет одинаково. Да и сколько ж ее там вылили? Уж никак не бадью.

– Не бадью, – согласился Буланский. – Но ведь Мойзес лишь посредник, мог что-то напутать… Допустим, на камень нанесли не кровь. Какую-то иную жидкость из медвежьего организма, с сильным запахом. Желчь, например… Да, всего несколько капель – но обоняние у лошадей куда острее нашего.

– Желчь… – раздумчиво протянул подпоручик. – Едва ли… Нет у косолапых такой жидкости. Вот если бобровую струю, скажем, в дело пустить – действительно, нескольких капель хватит и запах на камне хоть год продержится… Да только вот не испугаются лошадки-то, не встанут и вскачь не понесут, не слышал я, чтобы бобры коней и прочую скотину задирали…

– Что такое бобровая струя? – Богдан действительно ничего не понимал в охоте. – Нечто вроде мускуса?

– Вроде того, только вонючая до одури. Аптекари из нее лекарство делают для эпилептиков… Да только не при делах тут бобровая струя.

Буланский молча кивнул. Подозрения его подтверждались. Хотя никак невозможно, по мнению опытного охотника, сообщить неприметному, под копытами валяющемуся камешку сильный запах хищника – и тем не менее это было сделано… Кликуша Захаржевская неожиданно оказалась права: звучит как дурной каламбур, но в деле и впрямь появился некий мистический запашок. Похоже, дальше их с жандармом пути расходятся. Пусть занимается бомбистами, а Десятое присутствие займется своим прямыми обязанностями.

* * *

Титулярный советник Кривошеин умел при нужде не упорствовать в ошибках. А уж опыт имел богатейший и память отличную – ни в каких архивах не сыскать столько сведений о делах вроде как и не существующего подразделения Синода в пяти западных губерниях, где доводилось служить Степану Мефодьевичу.

– Вербицкий? – переспросил он, услышав сообщенную Янкой Мойзесом фамилию «медвежьих дел мастера». – Как же, помню такого… Неужто жив еще? Наверное, сын или внук, промысел у них всегда был семейный…

– У кого «у них»? – не понял Богдан.

– У сморгонцев…

Титулярный советник рассказал про Медвежью Академию в Сморгони и про то, как в юности принимал участие в масштабной операции, проводившейся во исполнение указа Сената о воспрещении медвежьего промысла. Даня не застал тех времен, когда всенепременной принадлежностью каждой ярмарки на его родной Волыни были медвежьи вожатые с парой-тройкой медведей. Не видел «медвежьих комедий» и потешных «медвежьих боев».

– С опаской шли, что уж греха таить, – вспоминал Кривошеин. – Звери здоровенные, клыки и когти не спилены, не сточены… Опять же намордники и ошейники отчего-то не в заводе были у сморгонцев. Но ничего, без жертв обошлось. Видать, слишком долго те звери рядом с людьми обитали, хитрость и свирепость природную вовсе утратили. Стали как коровы или свиньи – те тоже под нож резника идут без сопротивления. Хозяева их порой больше проблем доставляли…

Но один раз, по словам Степана Мефодьевича, коса Инквизиции нашла на камень. Камнем оказался не потомственный медвежий вожатый Вербицкий – невелика птица, – но графы Браницкие.

– Здешние Браницкие?

– Нет, у них четыре рода с одной фамилией, но с разными гербами… Не белостокские Браницкие, а белоцерковские, в Киевской губернии всё происходило… Вернее, старый граф Сигизмунд, племянник коронного гетмана Франциска-Ксаверия… Не пожелал расстаться с полюбившейся с детства потехой… Так при нем Вербицкий и состоял с тех пор. А чем всё кончилось, не знаю, перевели меня в Польшу, в Варшаву…

При словах о недолгом периоде своей варшавской службы Кривошеин вздохнул мечтательно – не иначе, было, что вспомнить. Даня спросил:

– Скажите, Степан Мефодьевич, – разные ветви рода Браницких не слишком между собой ладили? В те времена?

– Да кто ж мне тогда докладывал-то? Да и сейчас пойди сунься к ним с такими расспросами…

– Надо будет – сунемся, – твердо пообещал Богдан. И поинтересовался, вспомнив разговор с жандармом:

– Сморгонские медведи чем-либо отличались от обычных? Кроме исключительного миролюбия?

– Не знаю, не приглядывался. Не знаю отчего, но строжайший циркуляр пришел из Синода – туши застреленных зверей сжигать немедленно. И сжигали, чтобы мясом или шкурой попользоваться – ни-ни… Разве что… Да, живучие зверюги оказались на редкость. Бывало, по три десятка пуль всаживали – а всё ворочается, встать пытается. Те из наших, кто с охотой дело имел, – на простых медведей, не сморгонских, – дивились, помню…

– А что с вожатыми их дальше стало?

– Кто за оружие сдуру хватался, пошли под суд да на каторгу… Ну а кто не сопротивлялся – тех, согласно указу, в Сибирь, на поселение, в разные губернии, от Урала до Сахалина. Не знаю уж, как они там прижились – от веку ведь, от пращуров одним и тем же промыслом кормились, ничего иного и не умели толком…

* * *

Выследить Вацлава Вербицкого удалось лишь спустя пять месяцев на маленьком хуторе под Слуцком. Оказался он действительно сыном старого знакомца титулярного советника Кривошеина. И – как считал Богдан – последним сморгонцем, продолжавшим старинный промысел после смерти старого графа Сигизмунда Браницкого, продолжавшим на свой страх и риск.

Сопротивления Богдан не ожидал и взял с собой для подмоги лишь небольшую команду – унтера и трех солдат из Корпуса внутренней стражи… Ошибся. Сопротивлялся Вербицкий отчаянно.

Выяснилось, что солдаты в КВС никудышные. «Одно название, а не солдаты», – думал Буланский, прижимаясь к холодной, усыпанной осенними листьями земле и глядя, как палят его помощники – стараясь высунуть из укрытия лишь кончик винтовочного ствола, не целясь, чуть ли не зажмуриваясь при выстреле. Утешало одно – противник тоже оказался отнюдь не призовым стрелком.

Сам Богдан в перестрелку не ввязывался, хоть и сжимал в руке браунинг – новую, этого года, модель с увеличенным калибром и удлиненным стволом. Совсем недавно сии смертоносные игрушки начали поступать на вооружение жандармского корпуса.

Данино оружие, кроме стандартной надписи «Моск. Стол. Полицiя», украшала дарственная гравировка – министр Плеве наградил за помощь в раскрытии группы боевиков-террористов. Была ли та группа полностью выдумана или измышления подпоручика Сильвестрова негаданно совпали с истиной, Буланский не имел понятия.

Стрелять в людей ему до сих пор не приходилось. Знал, что должен и сможет, но… Но какой-то липкий холодок внутри оставался. И сомнение: сумеет ли не промахнуться?

Сомнений не было в другом – вступить в дело придется. Иначе дурная перестрелка продолжится до сумерек, благо осталось недолго, посылать за помощью смысла нет… Солдатики расстреляют содержимое подсумков и наверняка упустят в темноте врага. Или случится чудо – поганое, ненужное чудо, – и шальная их пуля случайно угодит в цель.

А Вербицкого надо взять живым и только живым. Да и зверю его без нужды шкуру дырявить не стоит. Стоит вдумчиво разобраться с загадочным медведем.

Титулярный советник Кривошеин так никогда и не узнал, почему Десятое присутствие Синода требовало немедленно сжигать туши убитых сморгонских медведей – и неукоснительно следило за исполнением странного требования…

Есть тут какая-то тайна, загадка… Тайна даже от своих – и обладание ею вполне может поставить на куда более высокую ступень служебной лестницы. Вернее – ввести в куда более узкий круг посвященных. (Знакомство со статским советником Линевичем убедило Богдана: не всегда высокий чин есть гарантия полной информированности.) Даня Буланский был весьма предусмотрительным молодым человеком, без колебаний строившим грандиозные и далеко ведущие планы. Сейчас для воплощения этих планов предстояло подставить себя под пули… И он медлил. Впрочем, совсем недолго.

…Только отсюда, от задней стены осажденной сторожки, Даня понял, что выстрелы его соратников и Вербицкого звучат по-разному: трехлинейки вояк из КВС – сухо и резко, оружие медвежьего вожатого – раскатисто и гулко. Потом понял другое: обратил внимание и задумался об этом, чтоб хоть чуть-чуть оттянуть момент, когда надо будет нырнуть в небольшое незастекленное оконце…

«В руку… Или в ногу… А зверюга… Ладно, поверим Кривошеину, что сморгонские медведи совсем не хищные… Пора!»

Сунул браунинг за ремень, подпрыгнул – легко, каучуковым мячиком, вполне оправдывая псевдоним «Гимнаст», полученный во время внештатной агентской службы. Подтянулся – и рыбкой нырнул внутрь.

Вербицкий был низкорослым, седым, с изможденным лицом. Оружие в руках тщедушного владельца смотрелось громадным – стреляющая патронами с дымным порохом винтовка Бердана, десять лет назад снятая с вооружения.

Даня мягко спрыгнул на земляной пол. Ствол берданки, казалось, поворачивался к нему медленно-медленно… И так же медленно, тягуче Богдан выдергивал браунинг из-за пояса. Выстрелил – как и планировал, в плечо. Промах! В ответ берданка с грохотом выплюнула огромный клуб белого дыма. Всё внутри сжалось в ожидании резкой боли. Боль не пришла. Тоже промах. Второй раз он нажал на спуск, уже не целясь – да и не прицелиться было толком в затянувшем сторожку дыму. Результата выстрела не разглядеть, и некогда приглядываться – из угла с ревом надвигалась громадная туша. Мирные?! Не хищные?!

Сквозь дым, совсем рядом – оскаленная пасть. Выстрел. Второй. Третий. Четвертый… Вставшая на дыбки тварь надвигалась, пули лишь замедляли ее движение – словно дружеские толчки в грудь.

Подоспевшие стражники моментом вынесли плечами хлипкую дверь, ударили по зверю в упор из четырех стволов… Потом пустили в ход штыки. Лишь после этого всё закончилось.

– Не стоило горячку пороть, ваше благородие, – рассудительно говорил унтер с седыми, по моде времен Александра-Освободителя, бакенбардами. – Берданка-то у него однозарядная, пока бы новый патрон запихал… Могли не торопясь его, как на стрельбище…

Вербицкому девятимиллиметровая пуля браунинга разнесла левую сторону груди. Умер он мгновенно.

– Болтаешь много, Пришибеев, – процедил Богдан. Унтер не понял. Начал было:

– Киреевы мы, ваше… – осекся, натолкнувшись на яростный взгляд Буланского.

Тот заговорил резко, отрывисто:

– Этого, – кивок на труп Вербицкого, – на дрожки и в Слуцк, в полицейский стан. Езжайте все четверо. Записку приставу сейчас напишу, утром пришлет подводу за тушей. Я останусь, постерегу.

– Дык можно ведь… – начал унтер и вновь осекся. И зарекся впредь лезть с советами к странному благородию из Синода, занимающемуся совсем не богоугодными делами.

* * *

Свечей в сторожке не нашлось. Найденные в сундучке медвежьего вожатого записи Богдан читал при мерцающем и коптящем свете фитилька, опущенного в плошку с каким-то прогорклым жиром. Читал и убеждался: самого главного – как сморгонцам удавалось создавать очень похожих на медведей тварей – из разбросанных в тексте обрывочных намеков не понять…

Загадка медвежьего камня – вернее, нанесенного на камень пахучего вещества, для организма обычных медведей не характерного, – прояснилась. Но теперь она Богдана совершенно не интересовала. Он проклинал себя за поспешный выстрел. Решено: отныне при любой возможности – в тир. Не жалеть ни времени, ни денег, пока не научится попадать в монету с тридцати шагов… Главное, понятно, голова, но порой и от руки с пистолетом зависит слишком многое. И подобрать другое оружие – чтоб работало аккуратно, не оставляло дыры, в которые можно легко пропихнуть кулак…

Браунинг, вновь полностью заряженный, лежал наготове. Потом, когда в туше – меняющейся на глазах, сбрасывающей шерсть и комья зловонной розоватой слизи – почудилось шевеление, Богдан отложил исписанные выцветшими чернилами листки, взял пистолет в руки. Но пустить в ход не спешил…

Утром прибывшие с подводой полицейские обнаружили на месте сторожки лишь пепелище. В ответ на недоуменные вопросы станового пристава Богдан сослался на так и не отмененный циркуляр, предписывавший незамедлительно сжигать туши уничтоженных сморгонских медведей. И отказался от каких-либо других объяснений.

На обратном пути кони вдруг встали, даже шарахнулись назад, задрав дышло.

«Опять медвежий камень? Всё сначала?» – недоуменно подумал Буланский. Но возница, успокаивая своих питомцев, пояснил: ничего необычного, всего лишь шустрой змейкой метнулась под копытами ласка. Крохотная вроде зверушка, но хищная и зловредная не по росту: с голодухи, бывает, на стреноженных или привязанных лошадей прыгает – жилу перекусить, кровушки напиться… Вот и пугаются коняшки.

Подивившись смелости маленького вампира, Богдан задумался вдруг: а не осталось ли после Вербицкого сыновей или внуков, которых он не возил с собой ввиду рискованности нынешнего своего промысла? Потомки могут владеть древней тайной, если старик не нарушил сморгонскую традицию преемственности поколений…

В любом случае эта слабенькая нить – единственная. Негласно наведя справки по линии Десятого присутствия, Богдан убедился: никто из сосланных в Сибирь сморгонцев в местах определенного им проживания ныне не числится. Все рано или поздно скрылись из-под надзора полиции. Все до единого.

* * *

Десять лет спустя – Богдан Савельевич дослужился к тому времени до чина коллежского советника – у него мелькнула надежда: Вербицкий был не последним из сморгонцев, и удастся, наконец, использовать его обрывочные записи (отнюдь не угодившие на хранение в архив Синода). [Коллежским советик – гражданский чин, согласно Табели о рангах приравненный к армейскому полковнику.]

Тщетная надежда. Арестованный в Барановичах медвежий вожатый ничего общего со Сморгонской Академией не имел, самочинно попытался возродить старый промысел. И зверь у него оказался самым заурядным медведем, по науке выражаясь, Ursus'oм – со сточенными кпыками и когтями, дурно дрессированный… Тушу, правда, всё-таки сожгли во исполнение старого циркуляра. Бюрократические бумаги куда живучее породивших их обстоятельств.

Глава 3.

Прикладные аспекты пиротехники и парфюмерии

1

Всё-таки первая жена оставляет в жизни мужчины неизгладимый след. Не просто первая женщина, имя и облик которой спустя годы могут исчезнуть из памяти бесследно, но именно жена. И многие стереотипы, наработанные в первые годы супружества, автоматически, неосознанно проявляются в общении с другими женщинами. В том числе кое-какие весьма специфические привычки.

Я подумал об этом, когда осторожным, до микронов выверенным движением поддерживал голову спящей Эльзы и не менее осторожно вытаскивал из-под ее затылка другую руку. Сколько раз приходилось ускользать таким способом из объятий спящий Светланки на ночные операции, а утром бодро говорить: «Ну ты и соня, я уж час на ногах, завтрак приготовил, а ты всё спишь и спишь, даже будить жалко…»

Конечно, Эльзу мадам Гришнякова к ревнивым выходкам подстрекать не станет, но после запланированной на сегодняшнюю ночь операции хоть какое-то алиби не помешает, пусть и такое шаткое. Сдается мне, у родной Конторы есть сейчас дела поважней, чем вытаскивать резидента Хантера из лап правоохранительных органов.

Задумали мы с Генкой и Скалли ни много ни мало – похитить человека. Или кого-то, очень на человека похожего. По-западному говоря – совершить киднэппинг. Деяние возмутительное и попадающее под суровую статью Уголовного кодекса.

Единственным смягчающим обстоятельством мог послужить лишь тот факт, что выкуп с родственников завхоза Зинаиды Макаровны вымогать никто не собирался. Будущими похитителями (то есть нами) двигало бескорыстное научное любопытство.

Из рапорта жандарма Клемчинского и из рассказа геолога Мурашова следовало, что медведи-морфанты в человеческой своей ипостаси выглядят именно как женщины более чем внушительных размеров. Скалли был уверен, что тестирование Зинаиды Макаровны покажет немало любопытного. А я подозревал, что при ее визуальном осмотре обнаружатся пулевые отметины, оставленные выстрелами из моего карабина или «парабеллума» Синягина, – дедуля не производил впечатление человека, имевшего обыкновение промахиваться.

Первая фаза операции «Тихий уход» прошла успешно – из постели я выскользнул, не потревожив Эльзу. Столь же бесшумно оделся, рассовал по карманам необходимые мелочи… На столе лежала женская сумочка. Полюбопытствовать шокером? Люфт времени есть, можно потратить минут двадцать, повозиться на кухне с инструментами.

Едва я потянулся к сумочке – понял: ее владелица не спит, исподтишка наблюдает за мной. Понял пресловутым «шестым чувством», дыхание девушки оставалось тем же – ровным дыханием спящего человека.

Обернулся – Эльза лежала в той же позе. Мнительность? Возможно… Некоторое время я рассматривал спящую. Подумал, что расположенные ровным треугольничком оспинки – следы прививок – на плече девушки очень напоминают шрамы от трех пуль, кучно попавших в цель… Странные у вас ассоциации, агент Хантер. Профессиональные.

Исследование шокера я всё-таки провел, удалившись на кухню. Игрушка оказалась еще любопытнее, чем мне представлялось…

…Спускаясь по лестнице – в одной руке карабин, в другой персик – я услышал эхо дальнего взрыва. Не обратил внимания и ничего не заподозрил: порой с расположенного в нескольких километрах карьера долетали похожие звуки… Вспомнить про взрыв пришлось очень скоро – когда Росинант подъезжал к «аэродрому»…

Добраться до жилища Генки и Скалли не удалось.

На тихой улочке небывалое столпотворение, суета людей в форме и белых халатах, машины вспарывают светом фар ночь – пожарные, «скорые», милицейские «луноходы»…

Внутрь оцепления посторонних не пропускали. Выведывать слухи у толпящихся зевак не хотелось, наверняка они ничего толком не знают и яростно обсуждают извечный русский вопрос «Кто виноват?» – взрыв баллонов с бытовым газом или чеченские террористы. Недолго думая я подъехал поближе к толпе и торопливо залез на крышу «уазика».

Мышцы живота откликнулись на сей акробатический трюк тягучей болью – похоже, кулак Добрыни зацепил меня не так слабо, как сгоряча показалось. Но я не обратил на боль внимания, ибо увидел то, что подспудно ожидал увидеть: фары освещали обгорелые руины – всё, что осталось от «аэродрома». Стволы-пеногоны пожарных продолжали поливать пепелище, но уже явно по инерции – языков пламени не было видно…

Заторможенно я слез с наблюдательного пункта, вернулся за руль. Тупо смотрел перед собой, не понимая, что можно и нужно делать… Что уж тут сделаешь… Нечего тешить себя несбыточными надеждами – при пожарах люди зачастую спасаются, но если пожару предшествует мощный взрыв… Генка… Скалли… Не представить, что их больше нет. Что никогда не услышу дебильных шуточек Мартынова, не увижу, как Скалли ерошит характерным жестом остатки шевелюры… Не прощу гадам… К чертям Контору с ее инструкциями! С сегодняшней ночи охота пойдет без правил. Никаких вам тестов, никаких пестрящих намеками разговорчиков с экс-чекистами – стрельба на поражение с безопасной дистанции, и точка.

– Если ты закончил нас оплакивать, то потихоньку отъезжай, – негромко прозвучал сзади знакомый голос. – Выруливай на Баймеджона и хорошенько проверь, не прицепится ли хвост.

Дав задний ход, я совершенно замотивированно обернулся и обнаружил доктора Скалли, распластавшегося на днище «уазика».

2

– А ведь у тебя, Сергунька, случаются в виде исключения здравые мысли, – сделал мне комплимент Мартынов. – Задерживаться на «аэродроме» нам действительно не стоило.

Я не обратил на издевку внимания.

– Что случилось? Как вы выбрались?

– Обыкновенно выбрались, ножками. Через дыру в заборе, огородами – и к Котовскому.

Агент Мартин расхохотался собственной дебиловатой шутке. Я тогда подумал – шутке. Но впоследствии выяснилось: всё всерьез. Владелец весьма запущенного дома и еще более запущенного огорода оказался однофамильцем известного бессарабского налетчика, прославившегося в гражданскую войну. Сейчас «красный командир» мирно дрых, водрузив лысеющую голову на стол, как вполне естественный компонент натюрморта из недопитой литровой бутыли водки, неровно вскрытой банки килек и обкусанной зачерствелой горбушки. У стены стояла коробка с такими же бутылями. По всему судя, весь полученный от Генки и Скалли аванс хозяин тут же потратил на закупку продукта первейшей необходимости.

Ладно, спит – и пусть спит. Разговору нашему не помешает.

– Рассказывай, рассказывай, – понукал я Генку.

– Что тут рассказывать? Как ты уехал, я первым делом решил на окрестности полюбоваться. Засел на чердаке, бдю. Бинокль, инфраоптика, в две не просматриваемые зоны микрокамеры вмастрячил, экранчик – тоже к себе на чердак. Всё по науке… Рассудил так: наблюдать-то за «аэродромом» можно, так что и мышь к нам незаметно не проскочит, а мы – ни сном, ни духом. Но расставить наблюдателей, не засветившись, трудно. Не верилось, что пустующий дом долгие месяцы под колпаком держали – дожидались, пока мы приедем. Вот… В общем, логично рассудил. Да только следить за нами никто не собирался. Минут сорок я просидел – вроде всё тихо, никто подозрительный не шатается. Потом глядь – здоровеннейшая тетка по улице вышагивает. Такую проще перепрыгнуть, чем обойти. Меня как стукнуло: на ловца и зверь выбежал. Не иначе, думаю, твоя завхозиха – одна небось тут такая…

– Не одна, – перебил я. – Две по меньшей мере.

– Ну, не знаю… Короче, я во все глаза за ней смотрю – ну как к нам завернет? Тут бы мы ее… Не завернула. Идет медленно, туда-сюда поглядывает, ничего подозрительного вроде как не делает… Мимо нас прошла – так же медленно. До соседнего дома дошагала, развернулась – и назад. Торопливо, окрестностями уже не любуясь. Ага, думаю, значит, скоро и «наружка» появится. Не появилась. Час, другой – никого… Сижу скучаю, Скалли внизу с пробирками возится, шерсть и кровь твою изучает… Ну не твою, понятно, а…

– Ясно чью. Ты о главном говори…

– Так я и говорю, Сергуня. В общем, стемнело уже, от пустого сидения в брюхе у меня забурчало, а тут как раз доктор свою возню закончил.

Я не утерпел, прервал Генкин рассказ о чудесном спасении и полюбопытствовал результатами анализа.

– Кровь и волосы человеческие. Почти человеческие… – туманно ответил Скалли. – Честно говоря, лишь один раз встречал такие…

Где и когда встречал, доктор рассказывать не стал. Надо думать, не только в оперативном отделе есть свои секреты…

Вывод был столь же неопределенным: исследуемые образцы вполне могут принадлежать морфанту-оборотню. А могут и не принадлежать. Стоило ли гнать в такую даль специалиста по экспертизам…

Мартин вернулся к своему рассказу:

– Закончил доктор, ну мы с ним и поменялись – он наверх, я вниз – перекусить. Не успел продукты достать – Скалли зовет: пожаловали, мол, гости дорогие. Парнишки, двое, точь-в-точь как ты рассказывал – в темной одежде, словно монахи в штатском. Сзади подобрались, скрытно, – не будь там камеры, мы бы и не заметили. Коробку притащили, тяжелую, вдвоем волокли. Нырнули в прореху в заборе – и к дому, чуть ли не ползком. Так-так, думаю… Не иначе нам какой подарочек пиротехнического плана. Подкрались они к крыльцу, а там дверца деревянная, снаружи в подпол ведет… Вернее, вела. Один туда нырк, вместе с коробкой. Вылез уже без нее. И так же осторожненько смылись.

– И вправду фугас оказался?

– Самый натуральный. Но простенький… Или дилетант слепил, или профи в жуткой спешке – из того, что под руку подвернулось. Я тут же в подвал, коробку аккуратненько сбоку разрезал: мало ли какой сюрприз на неизвлекаемость? Не было сюрпризов. Набита шашками ТП-2000, сверху будильник кварцевый – дешевый, китайский. Детонатор и батарейка «Крона». Примитив, но шарахнуло через два часа – сам видел – так, что любо-дорого.

Понятно… Понятно, что задумали Генка и Скалли: не стали обезвреживать бомбу – пусть противник остается в уверенности, что достиг цели. Вот только…

– Боюсь, закосить под покойников у вас не получится, – сказал я. – Даже такой взрыв человека бесследно на молекулы-атомы не распылит. И слушок, что во взорванном доме никого не было, скоро поползет.

– Ничего не поделаешь, Сергей… – вздохнул Скалли. – Какой-нибудь полевой агент решил бы проблему просто – пригласил бы пару маргиналов выпить водки и ушел бы, оставив их за столом с бутылкой. Вот вам и неопознаваемые останки… А я всего лишь потолкался в толпе, что собралась после взрыва, и сказал так, чтобы несколько бабулек услышали: мол, в доме два изуродованных трупа нашли, сведения самые верные, от милиции. Если сработает, два-три дня форы мы получим. Должны успеть… Сами всё успеть, помощи не будет.

Не будет. Я уже знал, что потери нашего филиала не ограничились Шмелем. Оперативный отдел почти пуст – всех агентов во главе с Шаманом срочно вызвали в Москву. В кабинетах сотрудников безпеки тоже тишина и запустение. Но всё-таки до чего же не любит Скалли полевых агентов… Пожалуй, куда сильнее, чем среднестатистический сотрудник Трех Китов. Отчего бы?

Но сегодня доктор отличился, сработал не хуже матерого оперативника. Наверняка ведь проскользнул в машину, пока я рассматривал с крыши пожарище. И лежал, ничем себя не выдав. Вполне логично: если кто-то наблюдал за мной со стороны, наверняка поверил в неподдельное отчаяние… А мои душевные терзания в тот момент – дело десятое, сам бы поступил точно так же.

– Не знаю, имеет ли теперь смысл проводить акцию за рекой, – сказал я. – Попробуем прокачать всю появившуюся информацию и составить новый план действий. Коллегиально – не морщись, Генка, – коллегиально…

Тут «герой гражданской войны» неожиданно оторвал голову от стола, обвел нас мутным взглядом и проинформировал, кем, по его мнению, является прекрасная половина человечества. Мнение оказалось коротким, емким и нелицеприятным.

Скалли вздохнул и достал из футляра шприц.

– Снотворное? – полуутвердительно спросил Генка и жесткосердно посоветовал: – Вкатить бы тройную дозу, чтоб уж сразу – вечным сном. Мы уйдем, а он проснется с похмелюги и не вспомнит, что пустил нас квартирантами. И понесет выменивать на водку компакт-лабораторию. Нам это надо?

3

Как выяснилось, коллегиально лучше решать вопросы, не имеющие отношения к оперативному планированию. В армии и спецслужбах куда уместнее нормальное единоначалие.

Мартынов, по тянущейся с раннего детства привычке, по всем вопросам имел мнение, кардинально отличавшееся от моего. В результате право решающего голоса получил доктор Скалли, имевший богатейший опыт головоломных экспертиз, но слабо разбиравшийся в тонкостях оперативной работы.

– Ты на «Чудо» стрелки не переводи, – упрямо твердил Генка. – Я их дело перед отъездом закрыл, пусть Министерство налогов и сборов занимается – думаю, поводы найдутся. А то, что они мешали тебе ухлестывать за девицей, – это, извини, личная проблема младшего агента Хантера.

– А то, что вас пытались отправить на небеса посредством полуцентнера тротила, – это личная проблема младшего агента Мартина и суб-аналитика Скалли, – ехидно подхватил я. – Правильно понимаю твою логику?

– Да при чем тут «Чудо»? – возмутился Мартынов. – Ясно, чьих рук дело. И тетка эта, и пацаны… Ты просто-напросто засветился перед временными своими контактами с Синягиным и интересом к судьбе мертвого резидента Вербицкого, которого, надо думать, они расшифровали и ликвидировали. Следовательно, знали про «аэродром» и ждали гостей.