Текст книги "Дажьбоговы внуки. Свиток первый. Жребий изгоев"

Автор книги: Виктор Некрас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Вторым был молодой воин, такой же мальчишка как и Шепель. Зброеноша ещё небось, отрок, – подумал Шепель мельком и немедленно возгордился – он-то был полноправным настоящим кметём!

Касожская молвь не понадобилась – старик сносно говорил по-русски.

– Ты хочешь сказать мне что-то, князь русский? – спросил он, подымая на Ростислава старческие глаза, всё знающие и понимающие, но бессильные. – Если нет – прикажи своим воям. Мы умереть сумеем.

Он не боялся. Старики отвыкают бояться смерти, познав тщету этого страха.

– А зачем? – пожал плечами Ростислав Владимирич. – Может, мира поделим? Крови русской на твоих удальцах пока что нет, так ведь?

– И твои вои простят нам то, что мы разорили три ваших селения? – криво усмехнулся касог.

– Выкуп дадите, – мгновенно ответил Ростислав. – Сотню своих оставите в заложники. И ты сам останешься, старче.

– А остальных – пропустите к бродам, – твёрдо сказал старик.

– А чего же твои вои вплавь через реку – не хотят? – князь усмехнулся. – Я слыхал, степняки на то великие мастера.

Касог насупился.

– Мы Кубань-то и здесь переплывём, да только с той стороны тоже твои люди. Вчера подтянулись. Они тебя могут и не услышать, а нам – не поверить…

– Ладно, – рассмеялся князь. – На том и порешим.

Старик бросил что-то своим через плечо. Касоги на миг замерли недвижно, потом дружно грянули славу великодушному русскому князю.

Вечером касожское войско уходило через броды на юг, оставя сотню своих в залог мира, а князь Ростислав, не переходя Кубани, стал у бродов станом.

– Ты у нас самый храбрый?! – язвительно спросил Славята Шепеля. – Вот, стало быть, в дозор сегодня вне очереди пойдёшь.

В глубине души гридень одобрял мальчишку, но ослушание должно быть наказано. После можно хоть золотой гривной наградить за храбрость, но раз ослушался – накажи обязательно!

В тёмной степи дозор двигался молча – а чего зазря горланить-то? Тем более, в дозоре, где не то что конь лишний раз не заржёт, а чихнёшь невпопад – и то ворог услышать может.

Шепель ехал, чуть пригнувшись к седлу и весело поблёскивая в стороны глазами. Помимо наказания, дозор ведь ещё и честь немалая. Мальчишка был доволен. А на то, что про это его довольство подумают иные – ему наплевать. Славята его не наказал, а отличил – думалось Шепелю.

Парню вдруг что-то послышалось в ночной степи. Он осадил коня, вслушиваясь.

– Чего ты? – недовольно пробурчал старшой дозора, длинноусый горбоносый волынец. – Приблазнило чего-нибудь?

– Люди в степи, – едва слышно ответил Шепель.

– Какие ещё люди? – старшой нахмурился. – Выдумываешь всё, отличиться перед князем да Славятой хочешь.

– А я говорю – люди в степи, – упрямо повторил Шепель, спешился и нагнулся к земле, не отпуская повода из руки.

– Да тебе-то почём знать?! – возмутился кто-то из дозорных.

– Да слышу я! – Шепель топнул ногой. – Не меньше полусотни коней топочет с восхода!

Старшой переменился в лице – это было уже не смешно. Он тоже спешился, наклонился к земле.

Хрящеватый степной чернозём чуть слышно гудел от конского топота.

– И впрямь, – удивлённо пробормотал старшой. – Как ты расслышал-то?

– А, – Шепель пожал плечами. – Я же и сам степняк…

Чёрная ночная степь стремительно прыгнула навстречь.

Скоро в темноте завиднелись огоньки. Они плясали, переползали, сходились с другими, вновь расходились. И впрямь – не меньше полусотни.

– Чего это они? – недоумённо пробормотал старшой. – И не берегутся вовсе… А ну-ка, прощупаем их поближе…

Дозорные проскакали ещё с перестрел, когда стало ясно то, что старшой понял враз – по степи ехали люди с факелами. Шепель завистливо покосился на старшого, что чёрной глыбой выделялся в темноте – вот что значит войский опыт.

Но и старшой зарвался – их услышали.

– Эге-гей! – заорали вдруг по-русски.

А ну как черниговцы? Святославичи?! – Шепеля вдруг обдало холодом. – Не рвануть ли в степь, очертя голову, пока не поздно.

Но старшой отчего-то не побоялся ответить.

– Эге-гей! – громогласно заорал он. – Кто таковы?!

– Посольство к Ростиславу Владимиричу! – проорали в ответ.

Теперь бежать было уже поздно – через миг невестимые всадники окружили дозор Ростиславичей плотным кольцом. Плясало и рвалось по ветру пламя факелов, фыркали кони.

А лица были сплошь нерусские!

Впрочем, на нерусские лица Шепель уже нагляделся – и когда на Дону жил, в отцовом дому, и тем более, после, в дружине Ростиславлей, где козарин соседил с угром, а русич подливал вина в рог ясу.

Да то же ясы! – почти сразу признали все.

– Что ещё за посольство?! – недовольно нахмурился старшой – видно и ему стало не по себе в окружении чужих оружных всадников. Впрочем, оружных средь них было мало.

– Послы суть от аланских родов к князю Ростиславу Владимиричу, – пожилой яс очень чисто говорил по-русски, а всё же чувствовалась в его словах какая-то неуловимая чужинка. – Хотим признать его волю над народом алан.

– Ну?! – старшой, не ожидая подобного, аж расхмылил во весь рот. – Ради такого достоит вас и проводить к стану! Шепель!

– Чего? – недовольно отозвался донец.

– Не «чего?», а единым духом! – рявкнул старшой. – Проводишь ясское посольство к Ростиславу Владимиричу! Да обратно не вертайся – заплутаешь ещё в степи, а нас не сыщешь.

Шепель не спеша ехал меж костров, вглядывался в лица людей. Он не заплутал в собственном стану, он прекрасно видел костры своей сотни. Парню просто хотелось послоняться по стану разноликого и разноязыкого войска – он всё ещё не верил в глубине души своему войскому счастью, хоть с того, как он пошёл на службу к Ростиславу, минуло почти год.

Костры Ростиславлей рати горели в неглубоких ямах, тянуло жареным мясом и печёной репой, слышались негромкие разговоры.

– На греческой-то стороне как бы и не проторговаться ему, – говорил товарищам задумчивый тьмутороканец про кого-то из сябров, а другие согласно кивали – видно, знали что-то про неведомого Шепелю купца.

– У меня ведь дома на Волыни четверо осталось, и все – мал-мала-меньше, – жаловался невесть на кого волынянин троим кубанцам. Те вздыхали и подливали ему квас в широкую чашу дорогого капа.

Ясский горбоносый удалец тягался в тычку на ножах со смуглым козарином. Весело хохотали, споря, хватались за ножи уже не в шутку, тут же били по рукам и шли пить мировую.

Пива в стане Ростиславичей хватало, благо опасность миновала, и князь разрешил праздновать победу. А благодарные за спасение от разорения кубанские русичи натащили горы снеди – было чем закусить-заесть.

Шепель представил, как роскошно сейчас потчует ясских послов князь Ростислав Владимирич и невольно облизнулся. И тут же услышал от ближнего костра знакомые голоса. Услышал и не поверил своим ушам.

– Батя?! Неустрой?!

А Ростислав и впрямь потчевал приезжих ясов от души, лично подливая в чаши.

– Наш народ помнит дружбу с благородным воителем Мстиславом Владимиричем, – степенно говорил седобородый старейшина, довольно чисто произнося русские слова. – Памятуя об этом, мы решили предложить нашу дружбу и тебе.

– Мне, – Ростислав усмехнулся. – Изгою без стола. Я ведь тут, в плавнях-то, почитай, прячусь…

Он любил правду. Всегда предпочитал правду.

– Это ненадолго, – твёрдо возразил старейшина. – Князь Глеб бездеятелен, ты – стремителен и храбр. Потому мы с тобой. У нас уже собираются охочие люди – помочь тебе воротиться на стол в Матреге.

Ростислав на миг задохнулся.

Вот оно, подходит. То, про что ему мечталось и грезилось, то, чего он не говорил никому, даже пестуну Вышате.

Кто знает, чья воля правит миром?

Язычники говорят, что правит всем правда богов. Правь. Единый мировой Закон.

Христиане – воля божья.

Человеку не дано постигнуть того с полной уверенностью.

Альбо – дано?

Так альбо иначе, а только столетиями одни и те же места неведомо почему становились очагами образования государств, которые после вырастали в могучие державы. Державы росли, расцветали и гибли, а потом, по прошествии столетий на тех же местах упорно возникали совсем иные государства. Иной раз и в тех же границах.

Ростислав знал.

Здесь, в низовьях Дона, и Волги – как раз такое место.

Владеющий треугольной землёй меж Доном, Волгой и Ясскими горами владеет и Доном, и Волгой, и горами. И не зря же после разгрома и взятия Саркела, нынешней Белой Вежи, Святослав Игорич сразу ринулся на Тьмуторокань! Город этот – ключ к жирным чернозёмам Предгорья, к Кубани, к аланским землям.

Когда-то здесь, на этой земле, был сильный военный союз ясов-алан. А на Дону – сильный союз антов и россов. И Боспорское царство в Таматархе, нынче русской Тьмуторокани, кою ясы да касоги зовут Матрегой.

И кто знает – не было ли здесь тогда единой державы…

Гунны обрушили Боспор, разгромили ясов и готов. После гуннов в здешних местах на целых сто лет утвердились чёрные болгары. Болгар сменили козары.

Козарская держава потому и была сильнейшей в степях, что держала в кулаке землю меж Волгой, Доном и Ясскими горами. Но козарские правители стали жертвой собственной алчности и высокомерия – никому не было прохода через Дон и Волгу, никоторому торговому каравану, а козарскими воями пугали детей в колыбелях. Потому и набежало столько ворогов губить хакана – русичи и печенеги, угры и ясы, булгары и сартаулы. Святослав Игорич уничтожил самую могучее царство Великой Степи – теперь настало время для русичей создать новую державу.

Хотя… может и не новую?

Кому ведомо, кто там был главным до гуннов? Может, и анты?

Ростислав вздохнул и снова подлил вина в чаши послам.

– Ну и чего у вас там створилось с Глебом да Святославом-то Ярославичем? – насмешливо спросил у младшего сына Керкун.

– А ничего, – Шепель пожал плечами. – Прослышали мы, что сам Святослав Ярославич идёт с ратью, да и ушли из Тьмуторокани. Теперь вот здесь прячемся. Святослав Ярославич с Глебом Тьмутороканью да Корчевом правят, а мы – княжеством тьмутороканским.

Неустрой от души пихнул младшего брата в плечо.

– А мы как прослышали, что вас черниговцы выгнали, так батя сразу и говорит – собирайся, мол, Шепеля выручать надо. Да и князь-Ростислава тоже.

Парни зашлись хохотом.

– И сколько вас прибежало-то? – Шепель всё никак не мог опомниться от удивления.

– Да, почитай, сотен пять, не меньше, – горделиво бросил Керкун. – Да ещё следом не меньше идут, с самого Дона.

Шепель в восторге стукнул кулаком по колену.

– Ну, теперь Глебу на Тьмуторокани не усидеть. Касогов побили, ясы с нами, с Дона помочь подошла… Не усидеть Глебу! А там и козарам на Тереке козью морду покажем!

– Далеко глядит князь Ростислав, – задумчиво пробормотал Керкун.

И текла с гонцами, слухами и сплетнями по Дону и Кубани, по русским весям да станицам, по ясским и касожским вежам небывалая весть о князе щедром, храбром и великодушном – Ростиславе, в котором старики видели нового Мстислава Владимирича и свою воскресшую молодость.

3. Ясские горы. Терек. Лето 1065 года, изок

Горы висели над окоёмом, тонули в туманной голубоватой дымке, выглядывая из неё белоголовыми вершинами. Блазнило – вот они, рядом, руку протянуть… да нет. Даже за день не доскачешь, чего уж там рукой дотянуться.

Шепель дивился – на Кубани оно чётко не осознавалось. Горы там были где-то далеко, хоть и смутно видны. Тут, на Тереке – иное.

Рать князя Ростислава скатывалась вниз по Тереку, стремя к далёкому пока что Хвалынскому морю. Приближались древние земли Терской Козарии и у Шепеля, да и у иных бывалых воев поневоле начинали стучать сердца – шли Ростиславичи по пути, сто лет тому пройденному Князем-Барсом Святославом Игоричем. Невольно в памяти всплывали басни и кощуны, рассказы прадедов.

Даже Мстислав Владимирич Удалой, на которого до сих пор равнялся князь Ростислав, не бывал в такой дали от Тьмуторокани, хоть и сносился с козарами.

Славна и сильна была козарская держава, когда крепчала и матерела в войнах с арабами, когда равны были в ней и козары, и ясы-аланы, и словене, которых теперь на Руси «козарами» зовут по старой-то памяти. Славна была до тех пор, пока хакан Булан не принял чужую веру, а его преемник Обадий не растоптал прадедни обычаи.

Чужие проповедники бросили в Степь пламя вражды и войны. После ряда восстаний и войн пришли печенеги, сломав ослабленный войнами козарский замок на Волге и Дону. Степь превратилась в Дикое Поле.

А потом Святослав Игорич обрушил и саму Козарию, да так, что от великой державы и слухов-то не осталось. Донские, кубанские и волжские словене, приняв имя «козар», остались со Степью один на один, только она теперь была уже не та. Аланы, которых русичи называли ясами, погрязли во вражде с касогами и козарами, освободясь, взамен того, от поборов серебром и кровью. А вот истинные козары, те, что на Тереке и Волге жили издревле, воротились к своей прежней жизни, к тому, чем они жили до создания великой державы.

Рать Святослава, истребив жадных до серебра горожан, подорвав выросшее на работорговле, как опара на дрожжах, могущество Козарии, оставила в живых степных пастухов, горных охотников и речных да морских рыбаков. И сейчас только совсем уж древние старики помнили, как ратились когда-то козары со всем Диким Полем.

Теперь по следам славного пращура шёл Ростислав Владимирич.

Вышата ворчал:

– Чего мы потеряли тут? – навыкшему к прохладе и сырости Севера новогородцу не любы были южные горы. Да и от моря забрались ныне тьмутороканцы далековато. – Нам Тьмуторокань у Глеба да Святослава Ярославича отбивать надо, а не по горам шататься. А теперь что? Сказать стыдно – в угоду ясам ратоборствовать идём, одних степняков бить по указке других.

– Не ворчи, Вышата, – Ростислав щурился на солнце и со вкусом ел из кожаного шелома собранную кметями спелую вишню, кидая в рот по одной ягодке. – Сам же ведаешь, что не прав.

Вышата супился и отъезжал в сторону под невольное зубоскальство младшей дружины. А чего тут скажешь, если и впрямь не прав? Впрочем, увидев направленный в их сторону увесистый кулак Славяты, кмети лыбиться переставали быстро.

Война эта новая нужна была не только ясам, нужна она была и Ростиславу. Кто же не ведает, что только тот князь и властелин, если может своих новых подданных от ворога их защитить? А у ясов сейчас ворог один – козары. Настоящие, терские козары, чьи предки власть некогда в этих горах одержали. Да и не только здесь – и на Дону, и на Кубани, и на Волге… да и на Руси тоже.

Так и выходило – кубанских «козар» прикрыли от касогов, а теперь ясам помочь против козар терских – сам бог велел.

А Тьмуторокань подождёт – биться впрямую со Святославом Ярославичем Ростислав Владимирич особо и не рвался. Да и то сказать – грех меч подымать против родни своей. Да и по иной причине не хотелось ратиться со Святославом – из всех троих дядьёв черниговский князь был наиболее близок Ростиславу. Ещё по отцовой памяти – дружны были Владимир Ярославич со Святославом. А то, что он, Ростислав, именно у Глеба Святославича стол отнял, так в том ничего личного нет – был бы на Тьмуторокани кто-нибудь другой, и его прогнал бы Ростислав. Ему нужна была именно Тьмуторокань, а не что-то иное. А Глеб без стола не останется – городов на Руси много, а первенца среднего Ярославича худым столом не наделят.

Ростислав снова ждал. Ждал гонца от Колояра Добрынича.

На пятый день впереди, в речной долине завиднелись каменные стены. Кмети оживились – скучно было целую седмицу идти по степи от Кубани до Терека, а после пять дней вдоль гор, да так ни разу и не подраться. Ростислав тоже почуял какое-то любопытство – ему постепенно становило в горах скучно. Удивляло только, что они уже подошли к городу так близко, а до сих пор не видно ни единого не то что там дозорного – ни охотника, ни земледела какого…

Проводники-ясы вмиг развеяли и княжье непонимание, и ожидание боя.

– Это пустой город, – равнодушно бросил смуглый горбоносый алан на сносном русском языке в ответ на недоумение князя.

– Как – пустой? – не понял Ростислав. Вышата подъехал ближе и тоже слушал с любопытством, выгнув бровь в усердии понять.

– Брошенный, – неохотно сказал алан.

– А чего он брошенный? – с жадным любопытством спросил Вышата, видя, что князь молчит.

Проводник поморщился, то ли от нежелания рассказывать, то ли от того, что слов найти не умел. Его неожиданно выручил неслышно подъехавший ясский князь Ахсар.

– Это хазарский город, – пояснил он, взглядом велев проводнику делать своё дело. – Его когда-то, сто лет тому твои предки разорили. Он Самандар звался.

– Семендер? – Ростислав повторил по-своему. – Тот самый?

Ясский князь молча кивнул.

– И что… там с тех пор никто и не живёт?

– Нет, княже…

Видно было, что и князю смерть как не хочется говорить про то.

– Нехорошее место, – обронил он словно между делом. – Говорят, там до сих пор мёртвяки не упокоились…

– Козарские? – голос Ростислава дрогнул. Совсем незаметно.

Алан не ответил. И так было ясно, что не словенские.

– Славята, – позвал Ростислав ничего особенного не предвещающим голосом. – Пошли-ка туда человек десять своих кметей. Пусть развалины эти прощупают.

А то, что это именно развалины, было теперь ясно – хорошо были видны и большие проломы в кирпичной стене города, и оплывшие от многолетних дождей давно не подновляемые гребни стен, и вежи с полуразрушенными кровлями, где догнивали обгорелые брёвна.

Десяток всадников сорвался вскачь – только пыль взвилась из-под копыт.

– Зря, – обронил, словно между прочим, ясский князь.

– Отчего – зря? – теперь вздрогнул уже не князь, а Вышата. – Проверят, нет ли засады…

– Здесь не бывает засад, – равнодушно ответил Ахсар. – Я же говорю – нехорошее место. Сюда никто не ходит, даже сами хазары.

Князь Ростислав в ответ только передёрнул плечами, но дозор отзывать не стал – плохое место плохим местом, а проверить не помешает. Всегда найдётся человек, который не боится никаких плохих мест.

В городе стояла тишина. Видно, и впрямь брошенный.

Шепель остановил коня у воротного проёма, заглянул внутрь. Горбатые кривые улицы, поросшие бурьяном, каменные и глинобитные стены с пробоинами и поваленные кровли. Обгорелые сто лет тому стропила торчали, словно рёбра из распоротой груди. Шепеля вдруг замутило – когда-то, года два тому, ему довелось видеть охотника, не совладавшего в плавнях с кабаном – тот прошёлся по груди, как пахарь оралом, рёбра вот так же торчали.

– Ну чего там, Шепеле? – окликнул сзади Заруба. Кметь оборотился.

– Ничего не видно.

Эхо от его голоса метнулось в ворота, заскакало по улице и угасло где-то в глубине развалин. Становило жутковато.

Кмети остановились в воротах – что-то мешало въехать в брошенный город.

– Стены какие-то… – неодобрительно бросил Заруба, разглядывая крепость с подозрением. – Камень не камень, глина не глина…

– Это кирпич, – пояснил кто-то из бывалых кметей.

– Ну да? – не поверил Заруба. – А то я не знаю, какой кирпич бывает… Они оплыли, как глиняные, Корец!

– Это здешний кирпич, – снова пояснил тот же кметь. – Его не обжигают на огне, а сушат на солнце. Сырец.

Наконец, Заруба коротко выругался, сплюнул на землю – прямо под копыта коню.

– Ну! Чего ждём-то?!

Улица вилюжилась стойно лесной тропе.

– Куда-то мы не туда заехали, – Шепель тревожно озирался по сторонам.

– Ничего, – Заруба поморщился. – Хоть место здесь – для засады в самый раз.

– А невелик город-то, – бросил кто-то из кметей. – Киев наш побольше будет. Да и Новгород.

– Да и Тьмуторокань, – поддержал Шепель – опричь Тьмуторокани и Корчева ему пока что не доводилось видеть иных городов.

Чёрно-пёстрая змея с шипением скрылась в бурьяне у стены.

– Поберегись, браты, – вполголоса остерёг Шепель. – Тут змей побольше, чем на Руси.

Улица вдруг распахнулась широкой площадью. Наверное, когда-то тут шумело торжище – у самых ворот здешнего крома.

Всадники снова остановились.

Каменная стена крома выщербилась, зияла провалами и обваленными зубцами. В залитых солнцем развалинах стояла какая-то жуткая, неестественная тишина.

В носу свербело от сухой горьковатой пыли и полынного запаха. Заруба громогласно чихнул, и из чёрных провалов в стенах вдруг с пронзительным гамом вырвалась стая воронья и галок. Кмети невольно пригнулись к конским гривам. Кони храпели, приплясывая.

– Кто же тут жил-то? – спросил Заруба, всё ещё глядя на косо обломанные клыки крепостных зубцов снизу вверх и не зная, что сейчас повторяет слова своего князя.

– Козары, – нехотя ответил Корец. – Те ещё…

Он не договорил, но все поняли и так: те ещё – это ещё до Святослава Игорича…

– А где они живут сейчас? – Заруба всё ещё не опомнился.

– Их больше нет, – сказал Корец, толкая коня каблуком и въезжая в ворота крома. – Только кое-где…

Он не договорил – от его слов повеяло жутью.

– А куда же они девались? – недоумевающе спросил Заруба. – Неуж их наши истребили?

– Ага, – отозвался Корец. – И наши, и печенеги, и угры, и торки… Козары рабами торговали по всему Югу… вот и…

– Мой пращур тоже здесь воевал, – сказал негромко Шепель, озираясь по сторонам.

– А на кого мы тогда в поход-то идём? – удивился всё-тот же кметь.

– Эти козары другие, – пояснил теперь Корец и, сам окончательно запутавшись, умолк.

В крепости тоже было пусто – только блеснула из пролома в стене зелёными глазами дикая кошка и, шипя, скрылась.

Кони настороженно фыркали, косясь по сторонам.

Шепелю вдруг стало страшно – из каждого пролома, из каждого оконного проёма, из каждой бойницы в крепостной стене на них глядело Прошлое. Славное, теперь уже почти полузабытое. Глядело, шептало в уши, таилось в зарослях бурьяна. Раздвинь – и увидишь. Ржавый обломок меча альбо наконечник стрелы, пожелтелый от времени череп с пробитым лбом… Шурша чешуёй, выползет из глазницы змея и, стремительно мелькнув длинным и юрким чёрным альбо пёстрым телом, скроется в бурьяне. Прошлое дышало за плечом, словно напоминая о себе, словно молча говорило: мы были! Примерь-ка на себя наши дела, прежде чем кричать, что тоже витязь.

Из крепости выбирались молча, словно шли по давным-давно заброшенному жальнику.

Козары не стали на брань с Ростиславом. Сметя силу, приведённую князем на Терек и, невзирая на подошедшие к ним подкрепления горских князей, отступили и начали пересылки гонцами.

Сговорились на третий день – козарские князья обязались отступить от набегов на алан и дозволяли тьмутороканскому купечеству свободный проезд, невзирая, что Ростислав был с Тьмуторокани выгнан северскими князьями. Никто из козар про то и не вспомнил – прекрасно понимали, что беглый князь от своего не отступит.

Так и не ополонясь, Ростиславля рать двинулась обратно. Кмети поварчивали – не добыли ни полона, ни зипунов, к чему и поход был. Таким ворчунам Славята веско сказал, словно гвоздь забил:

– Велик воитель, который без боя своего добиться может.

Шепель молчал – понимал, что он пока ещё не вправе подавать голос, хоть и не отрок уже. Мотал на ус. Усы у него уже росли, хоть и жидковаты ещё были.

4. Лукоморье. Тьмуторокань. Лето 1065 года, зарев

Сухая солоноватая пыль вилась в воздухе, тонким слоем оседала на плащах, шапках и доспехах. Хотелось пить.

Ростислав Владимирич бездумно нашарил на поясе кожаную флягу и поразился её лёгкости. Встряхнул – так и есть, пустая. И когда всё выпить успел? Князь оборотился – у кого бы воды спросить…

Шепель тут как тут – постоянно крутился парень у князя на глазах, памятуя свой успех на Кубани.

– Что, княже? – мгновенно спросил он без всякого угодничества – как равный у равного, у первого среди равных.

– Да пить, – князь беспомощно усмехнулся и снова покачал пустой флягой. – Сгоняй в обоз, что ли?

– Не, – отверг весело Шепель, отцепляя свою флягу от пояса, и на недоумённый взгляд Ростислава пояснил. – Долго же…

И протянул флягу князю.

– А ты чего же, не пил, что ли? – удивился Ростислав Владимирич, принимая тяжёлую и даже сквозь двойную вощёную кожу холодноватую флягу.

– Да нет, – Шепель засмеялся – блеснули на смуглом лице белые зубы. – Я её уж второй раз наполнил – солоно больно. Всё время пить тянет, хоть и привычный я – у нас на Дону об эту пору тоже жарковато. Однако же не так…

Князь усмехнулся и глотнул – вода была холодная и свежая, мало того – ещё и вином подслащённая, несколько капель всего, а всё же. Вновь подивился:

– Да где же ты воды такой набрал-то? Неуж в обозе в бочках такая холодная?

Шепель фыркнул.

– Откуда им, – кметь смешно сморщил нос. – Она уж почти что затхла у них. Тут неподалёку меж камней родник есть. Случайно сыскался.

– Неуж там вода с вином течёт? – князь нарочито зловеще сощурился – паренёк его забавлял. Добрый вой когда-нибудь будет, если раньше шею себе не свернёт.

Шепель расхохотался – притворный княжий гнев его не пугал ничуть, равно как не напугал бы и взабольный.

– Это мне обозные воду подсластили за то, что я им родник этот показал раньше иных. Ну, после нашего десятка, конечно…

Провор, – одобрительно подумал князь, прямо-таки любуясь кметём. – Этот нигде не пропадёт, хоть и холопства в нём – ничуть, днём с огнём не сыскать. Добрый народ здесь в степи живёт… Ни под козарами не сломились, ни под печенегами…

Князь отпил ещё и протянул флягу Шепелю.

– Оставь, княже, я себе ещё достану, – кметь чуть смутился. Но князь только покачал головой:

– Так не пойдёт, кмете.

Вытащил свою флягу, шитую серебряной перевитью, отлил в неё половину и снова протянул кметю. Свою флягу, княжью. Тот замотал головой чуть даже испуганно.

– Бери, говорю! – Ростислав повысил голос.

Шепель послушно взял и молча отъехал чуть посторонь, слегка испуганно косясь на князя. Ростислав чуть усмехнулся уголком рта – стесняется парень, как бы его свои дружинные не зазрили, что мол, милостей княжьих ищет.

И снова отпил – сушь донимала. Тут, на Полуострове, мало кто сухой дорогой к Тьмуторокани ходит, а уж ратями – и подавно. Какой смысл – с суши осадой город всё одно не взять. Да и с моря тоже. Только изгоном. Альбо вот как он, Ростислав – когда свои люди в городе есть.

И Святослав Игорич, прапрадед, Тьмуторокань изгоном взял, с моря и суши враз. Ну он мастер был на такие дела. Не зря же Барсом прозвали…

Глаза, разъеденные потом и пылью, вдруг различили вдали, у самого окоёма какое-то шевеление. Ростислав протёр глаза, поморгал, стряхивая с ресниц соль. Всё одно видно было плохо.

Он покосился на кметей – ближе всех опять-таки был Шепель, хоть и старался изо всех сил напустить на себя важный вид. И тоже вглядывался во что-то, что шевелится на окоёме.

– Шепель! – окликнул князь. На сей раз кметь отозвался не вдруг. Пришлось повторить, возвыся голос. – Шепель! Чего видишь там?

– Да вроде как всадники какие-то, – неуверенно ответил кметь, всё ещё щурясь и прикрывая глаза от солнца.

– Вроде, вроде, – передразнил князь. – А если не вроде?

– Дозволишь разведать, княже? – парень коротко хмыкнул и, не дожидаясь дозволения, сорвался вскачь. Кричать что-то вслед было бесполезно, и Ростислав подозвал Славяту:

– Воротится – накажешь его как следует. После похода.

Гридень только согласно кивнул. Парень и ему нравился, не только князю, а только больно уж своеволен – почти год в княжьей дружине, пора бы и навыкнуть к послушанию. Рановато его сразу в кмети приняли. Да и давешняя выходка с касогами сошла с рук, так и возгордился.

Ждать пришлось недолго – Шепель возвращался, скакал-стелился по степи, и солёная пыль клубилась на ветру серым плащом за спиной. Подскакал ближе, осадил коня.

– Гонцы, княже! От тысяцкого Колояра Добрынича.

Он наткнулся взглядом на суровый взгляд Славяты и торжества в нём несколько поубавилось.

– Добро, – кивнул князь и снова всмотрелся в шевелящиеся на окоёме тени, в которых теперь и он сам хорошо мог разглядеть всадников.

А гридень, меж тем, ласково поманил Шепеля к себе пальцем.

– А ну-ка, голубь, отъедем в сторонку.

Отъехали – и Шепель ощутил у своего носа увесистый кулак старшого.

– Видел? – осведомился Славята.

– Ну, – буркнул парень, мрачнея.

– Хрен гну! – рыкнул Славята так, что конь под ним заплясал. – Ты чего это взял за манеру без приказа куда ни попадя соваться? Думаешь, один раз с рук сошло, так и дальше то же самое будет?!

Шепель молчал. Да и что говорить-то – гридень был кругом прав.

– Пока я здесь старшой – так не будет! – припечатал Славята. Перевёл дух и закончил. – Воротимся в Тьмуторокань – три дня будешь на поварне княжьей репу чистить и помои вывозить. И навоз с конюшни. А ещё раз такое выкинешь – из кметей в отроки сгоню к упырячьей матери. Благо, молод ещё… Всё понял?

– Всё, – смиренно ответил Шепель, опустив глаза, чтоб не выдать опять нахлынувшего щенячьего веселья – он думал, наказание будет строже, боялся – из дружины вовсе выгонят. – Спаси бог за науку.

Славята молча отворотился и двинул коня следом за князем, а Шепеля смачно приложил кулаком меж лопаток обычно угрюмый кметь Заруба:

– Докрасовался перед князем-то? – и, не дожидаясь ответа, добавил. – Перед девками красуйся в Тьмуторокани. А князь наш того не любит. На бою – иное дело…

Гонцы подскакали скоро – двое кметей из дружины самого Колояра Добрынича. Обоих их князь знал – на лицо, вестимо, не по имени. Попадались на глаза зимой в Тьмуторокани.

Вот он и возвращается обратно в Тьмуторокань с ещё большей силой, чем был раньше. И опять его ждут в городе.

Князь дождался, пока кмети поравняются с ним и нетерпеливо бросил:

– Ну?!

– На словах велено передать, княже, – передний кметь, совсем ещё молодой, едва года на три старше Шепеля, перевёл дыхание и выпалил единым духом. – Ворота отворены, тысяцкий ждёт, и вся тьмутороканская господа тоже. Против тебя один только князь Глеб Святославич с дружиной.

Ростислав удовлетворённо кивнул. Примерно этого он и ждал, теперь только надо поспешить войти в эти отворённые ворота, пока Глеб не спохватился. Выстоять против Ростислава, он всё одно не сможет – у опального князя сейчас дружина не меньше чем у самого Изяслава Ярославича, тысячи две с половиной наберётся – кубанцы и донцы, ясы и касоги, и вся Тьмуторокань за него, да и Корчев подсобит. А у Глеба в лучшем случае сотен пять. Но кровь проливать не хочется – чего зазря-то, когда можно и без того обойтись.

Город, как всегда, показался внезапно – просто выплыл из полупрозрачной туманной дымки. Ростислав всё никак не мог привыкнуть – русские города стояли обычно на высоком холме над рекой, ограждались от поля, от степи альбо от леса. А Тьмуторокань стояла на открытом месте – ни холма, ни валов.

Только каменные стены в три человеческих роста – остались стены ещё от греков, которые владели городом когда-то давно. Так давно, что и представить смутно.

Теперь стены эти уже не те – кое-где и пониже. И выделяются в них заплаты из иного камня, не греческой кладки – подновляли эти стены не раз после того, как гунны их обрушили. И немногочисленные русские рубленые избы возле каменных стен смотрелись непривычно, если не сказать – чуждо.