Текст книги "Центровой (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Дмитрий Шимохин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 5

Это лицо я бы не забыл, даже если бы хотел. Мясистый нос, пышные, напомаженные усы, глаза сытого кота, который только что сожрал сметану вместе с банкой. Шинель с иголочки, погоны поблескивают серебром. На меня шел не кто иной как Никифор Антипыч.

Память услужливо, яркой вспышкой подкинула картинку: грязный переулок на Лиговке, мы с Кремнем и Сивым трясемся, как осиновые листья, а этот упырь в мундире деловито обирает нас до нитки: «Рубль – вход, рубль – выход».

Он приближался, а я лихорадочно соображал. Узнает меня? Вряд ли. Да и не будет он запоминать всех обобранных им мальчишек….

Он прошел в двух шагах. Я затаил дыхание, готовый в любой момент сорваться с места. Но Антипыч даже не повернул головы. Его взгляд, тяжелый и безразличный, скользнул по мне как по пустому месту.

Пройдя мимо, он целеустремленно зашагал к воротам больницы. Дворник у будки при виде офицера вскочил, сорвал шапку и согнулся в подобострастном поклоне, распахивая калитку. Не спрашивал ни пропуска, ни цели визита. Кивнув дворнику, как старой знакомой собаке – не глядя, одним движением подбородка, – полицейский уверенно шагнул на территорию больницы.

– Интересно девки пляшут… – прошептал я себе под нос.

Какого дьявола он здесь забыл? Это не его территория. Лиговка далеко – там Александро-Невская часть. А здесь, на Фонтанке, то ли Морская, то ли Спасская. У них свое начальство, свои держиморды. И на кой хрен, спрашивается, продажная сволочь с Лиговки сюда явилась? Уж явно не здоровье подправить – рожа у него красная, хоть прикуривай. Здесь что-то личное. Или, что вернее, шкурное. Определенно, эта гнида здесь не просто так: забесплатно такие, как он, даже не почешутся.

– Молодой человек! – Резкий голос над ухом заставил меня вздрогнуть. – Вы чего тут ворон считаете? Подпираете стену, чтоб не рухнула?

Я резко обернулся, едва не выронив часы. Пока я тут терялся в догадках, ко мне подошел Иван Казимирович Зембицкий.

– Доктор… – с облегчением произнес я, убирая часы в карман. – Напугали.

– Пугаться будете, когда счет увидите, – усмехнулся хирург, водружая пенсне на нос. – Деньги при вас?

– Все здесь. – И я протянул ему тридцать рублей, которые незамедлительно исчезли в кармане доктора.

– Тогда идемте. Не люблю опаздывать, а смерть, знаете ли, и вовсе ждать не приучена.

Он уверенно двинулся к проходной, а я пристроился рядом, стараясь держаться в тени его авторитета. Дворник, увидев господина доктора, снова поклонился и пропустил нас без вопросов.

Обогнув главное здание, мы вошли во двор. Запах карболки и гнилостной сладости ударил в нос с новой силой, перебивая сырость. Желтые окна главного корпуса смотрели на нас тоскливо, как глаза умирающего. За главным зданием тянулись ряды мрачных деревянных бараков, из труб которых лениво курился дымок.

– Нам направо, – бросил Зембицкий, указывая тростью путь к одному из корпусов.

Но я смотрел в другую сторону.

Там, в глубине двора, в стороне от основных бараков, стояло низкое, приземистое здание из красного кирпича. Окон в нем почти не было, только узкие, похожие на бойницы прорези под самой крышей.

У массивной железной двери этого здания мелькнула знакомая шинель.

Никифор Антипыч огляделся по сторонам – быстро, цепко, совсем не по-офицерски, а по-воровски – и скрылся внутри.

– Иван Казимирович. – Я притормозил, кивнув на приземистый дом. – А что это за хоромы? Куда офицер вошел.

Доктор проследил за моим взглядом и брезгливо поморщился.

– Это? Анатомический театр. Проще говоря – мертвецкая. И часовня при ней. Конечная станция для большинства местных постояльцев. А что?

– Да так… – Я нахмурился. – Знакомое лицо увидел. Не ожидал, что у него дела с покойниками.

– В этом городе у всех дела с покойниками, юноша, – философски заметил Зембицкий, открывая высокую больничную дверь. – Идемте. Постараемся сделать так, чтобы ваш друг не отправился в то здание следом за вашим знакомым.

Тяжелая дубовая дверь, обитая понизу позеленевшей медью, подалась с натужным, жалобным скрипом, впуская нас в чрево больницы. В нос сразу ударил густой, почти осязаемый дух: смесь карболки и какой-то тухлятины. Этот запах, казалось, въелся здесь в саму штукатурку.

– Не отставайте, коллега, – бросил через плечо Зембицкий, уверенно стуча тростью. – У меня мало времени!

Мы поднялись по широкой каменной лестнице. Ступеней было немного – всего десяток, но крутых и стертых посередине тысячами шаркающих подошв. В старых петербургских домах первый этаж – бельэтаж – всегда задирали высоко от сырой земли, спасаясь от наводнений и крыс. Стены, выкрашенные в тоскливый казенный цвет – не то желтый, не то грязно-охристый, – отражали гул сотен голосов. Выздоравливающие в застиранных, полосатых бумазейных халатах сидели на лавках вперемешку с посетителями с воли. Стоял плотный гул: шепот, надрывный кашель, шарканье, звяканье посуды. Какая-то баба в платке совала глиняный горшок с кашей мужику с перевязанной головой, в углу старик в нелепом больничном колпаке диктовал письмо писарю, гнусаво растягивая слова.

Сквозь эту серую, шевелящуюся массу, словно белые лебеди, сновали туда-сюда сестры милосердия. В крахмальных чепцах и передниках с красными крестами на груди они двигались бесшумно и строго, держа какие-то подносы, полотенца, одеяла. Толпа расступалась перед ними с боязливым уважением.

Совсем иначе вели себя санитары – дюжие мужики с красными, часто помятыми с похмелья лицами, одетые в грязные фартуки. Эти перли напролом.

– Куды прешь! Ноги подбери! – рявкали они на зазевавшихся родственников.

– Нам туда, в конец крыла, – шепнул мне Зембицкий, поправляя пенсне и напуская на себя важный вид. – Держитесь рядом и делайте умное лицо. Помните: вы – мой ассистент.

В конец коридора пройти не давала массивная решетчатая перегородка от пола до потолка. За ней виднелись две двери, густо обитые железом. Это и было арестантское отделение – место для тех, кого лечили только для того, чтобы потом отправить на каторгу, в острог или в лучшем случае в деревню по месту жительства.

Прямо за решеткой, внутри закрытого периметра, на венском стуле сидел городовой. Мундир расстегнут, фуражка на колене, лицо скучающее.

– Вы куда, господа? Не положено! – не вставая лениво протянул он.

– Мы по медицинской части, любезнейший. – Зембицкий подошел к решетке вплотную и многозначительно приподнял свой пухлый лекарский саквояж. – Доктор Зембицкий. Яков Алексеевич в курсе. Операция у подследственного.

Он просунул руку сквозь прутья. В пальцах доктора что-то бумажно хрустнуло.

Городовой, мгновенно подобравшись, перехватил пропуск. Лицо его сразу приобрело выражение служебного рвения.

– А как же-с… Предупреждали-с… Проходите, ваше благородие.

Он тяжело поднялся, звякнув шпорами, загремел ключами и распахнул решетчатую дверь.

– Вторая палата, – буркнул он, пропуская нас. – Только вы там поаккуратнее. Смрад там – хоть топор вешай.

Палату мы нашли быстро. Страж не соврал: внутри нас встретил тяжелый, сладковатый запах гноя и давно не менянного постельного белья. Комната оказалась небольшой, с низким сводчатым потолком. Окна, забранные частой решеткой-намордником, едва пропускали серый уличный свет. Вдоль стен стояли четыре железные койки. Две пустовали, на одной, отвернувшись к стене, лежал кто-то неподвижный, укрытый серым одеялом.

На четвертой, у самого входа, был Рябой.

Я едва узнал его.

Куда делся тот бык? Передо мной предстал страшно изможденный человек. Глаза запали, скулы торчали. Губы потрескались и были обметаны запекшейся коркой. Лицо его, покрытое жесткой многодневной щетиной, стало землисто-желтым, нос заострился. Дышал он часто, поверхностно, со свистом втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Он и так был не красавцем из-за оспин по всему лицу, а сейчас уж тем более.

Мы подошли. Рябой с трудом разлепил веки. В его мутном взгляде не было узнавания, только боль и бесконечная усталость.

– Ну, голубчик, – бодро, даже слишком громко для этого склепа произнес Зембицкий, ставя саквояж на табурет. – Повезло вам. Живучий вы, черт возьми.

Больной скосил глаза, пытаясь сфокусироваться на докторе.

– Я буду делать вам операцию, – продолжил врач, закатывая рукава и проверяя пульс на здоровенном, корявом запястье больного. – Сейчас подготовят перевязочную, вас туда отнесут. Я разрежу, откачаю гной из брюшины, промою. Больно не будет – я применю наркоз. Вам сразу станет легче.

Рябой, казалось, не слушал. Он лишь едва заметно, тяжело качнул головой из стороны в сторону. В этом жесте было столько безнадеги, что мне стало жутко. Он уже был сломлен: мысленно попрощался с жизнью и теперь просто ждал конца, а мы лезли к нему.

– Не спорить! – строго сказал доктор. – Операция – единственное ваше спасение.

Он повернулся ко мне.

– Арсений, побудьте с ним. Я пойду распоряжусь насчет операционной и найду санитаров, чтобы перенесли. А то, если не уследить, местные коновалы его по дороге растрясут так, что и резать не придется.

И, подхватив саквояж, Зембицкий быстрым шагом вышел из палаты. Я остался, можно сказать, один на один с Рябым, в тишине, нарушаемой только его сиплым, булькающим дыханием.

Придвинул шаткий табурет и сел у самого изголовья. Близко – так, чтобы мой шепот смог расслышать только Рябой. Приблизив свое лицо, почувствовал, как от него, как от раскаленной печки, веяло жаром.

– Пить… – едва слышно шевельнулись потрескавшиеся губы. – Воды…

– Воды нельзя, браток. Терпи, – тихо ответил я, наклоняясь к самому его уху.

Рябой с трудом сфокусировал взгляд. Он явно не узнавал меня, а может, бред уже начал путать мысли.

– Ты кто?.. – прохрипел он, пытаясь отодвинуться, но сил хватило только дернуть плечом. – Легавый?..

– Свои, – успокаивающе произнес я, понизив голос до доверительного шепота. – Тихо, Гриня. Я от Пелагеи. Марухи твоей.

Это имя сработало лучше нашатыря. Глаз Рябого расширился, в нем мелькнуло осмысленное выражение.

– Палашка?.. – выдохнул он, и лицо его на мгновение разгладилось.

– Она самая. Просила тебе помочь. Места себе не находит, плачет, убивается. Говорит: «Спаси его, Сеня, Христа ради, он же там один пропадает, никому не нужный».

Я наклонился еще ближе, ввинчивая слова в его затуманенный мозг:

– Козырь-то тебя списал, Рябой. Забыл, как дырявый сапог. Банда его, считай, кончилась. Череп мертв, Фикса мертв, еще двое – тоже. Да ему, чай, и плевать. Ему что ты, что Фикса – мясо. Новое найдет. Доктор говорит – ни одна душа за эти дни не спросила, жив ты или нет. Бросили тебя, как собаку в канаве. А вот баба твоя – помнит, бегала к Козырю, просила за тебя, в ногах валялась. А он лишь рассмеялся. Да сказал, пущай подыхает.

Лицо бандита исказилось страшной гримасой. Желваки на впалых щеках заходили ходуном.

– Иван Дмитрич… – просипел он, и в голосе звякнула свинцовая обида. – Значит, бросил… Сука…

– Бог ему судья, – жестко сказал я, не давая ему уйти в себя. – Слушай меня внимательно. Я вот доктору тридцать рублей сейчас отдал. Это все, что у меня было, и все, что Пелагея наскребла. Операцию тебе сделают, гной выпустят. Жить будешь. Пока.

Рябой слабо кивнул, по щеке, оставляя грязную дорожку в щетине, скатилась слеза.

– Спасибо, брат… Век помнить буду…

– Погоди благодарить. – Я покачал головой. – Операция – это полдела. Ты где лежишь, видишь? Арестантское. Решетки, охрана. Как оклемаешься – тебя в кандалы и на этап. Или на виселицу, если Козыревы делишки на тебя повесят. Сам знаешь, у нас это любят. А я пустой. Денег больше нет.

В глазах Рябого снова вспыхнул страх. Он понимал расклад лучше меня.

– Вытаскивать тебя надо отсюда, Гриша. Пока дело не завели, пока ты больной. Выкупать надо, охрану мазать или выкрасть под видом покойника. А это, брат, деньжищи огромные. Сотня рублей, а то и больше.

Я развел руками, показывая пустые ладони.

– У Пелагеи ни гроша. У меня – последние ушли на доктора. Так что… Выходит, зря я тебя резать заставляю. Все одно каторга тебе светит.

Рябой задышал чаще, захлебываясь воздухом. Ненависть пробудила в нем желание жить. Он явно понял расклад: спасение рядом, вот оно, но упирается в проклятые бумажки.

– Слышь, браток… Не бросай… – Он попытался схватить меня за рукав горячими, липкими пальцами. – Есть деньга… Есть!

– Откуда у тебя деньги? Ты ж гол как сокол.

– Не у меня… – Глаза его лихорадочно блестели злобой. – У Ивана Дмитрича… У Козыря… Паутина наша… Он никому не дает…

– И что толку? Козырь не даст. Я ж сказал, списали тебя. Все!

– Забери! – выдохнул Рябой, приподнимаясь на локтях от напряжения. – Забери их, выпотроши суку эту! Там много… Золото, камни… Хватит, чтобы меня выкупить! И тебе хватит! Только вытащи меня!

– Где искать? – коротко спросил я. – Только точно. Времени нет.

– На Малой Итальянской… – зашептал он, глотая слова, косясь на соседа-старика, но тот лишь хрипел во сне. – Он там у бабы своей прячет и сам часто бывает, у Марфы… Второй дом с угла, как от Литейного идти… Серый такой, с эркером.

– Приметы?

– Напротив лавка скобяная… И магазин «Хранение зимнего платья»… вывеска там приметная – медведь на задних лапах стоит, чучело.

– Второй с угла, напротив медведя, – повторил я, врезая адрес в память.

– Да… Квартира на третьем этаже, окна во двор… У Марфы той, паскуды фильдекосовой… В сундуке он держит… Я один знаю, больше никто… Под тряпками… Забери все, парень! Все до копейки! Пусть знает, гнида, как своих бросать!

– Добро, – кивнул я. – Если все так, как говоришь, вытащу. Слово даю.

В этот момент массивная дверь с лязгом распахнулась. На пороге возник Зембицкий. Он уже успел переодеться: поверх сюртука был грубый прорезиненный фартук, забрызганный чем-то бурым, рукава рубашки закатаны по локоть, обнажая волосатые руки. За ним маячили двое дюжих санитаров с носилками.

– Ну-с, закончили исповедь? – деловито, без лишних сантиментов спросил доктор, натягивая рукавицы. – Пора. Берите его! Живо, но аккуратно, чтоб не растрясти!

Санитары, подошли к койке. Рябой дернулся, испуганно глядя на меня.

– Идемте, Арсений, – бросил мне Зембицкий, не оборачиваясь. – Будете держать лампу. И смотреть.

– Держись. Все будет путем.

Санитары перевалили его на носилки, как мешок с костями, и понесли к выходу.

Операционная встретила нас шипением газовых рожков и таким густым запахом эфира, что голова пошла кругом с первого вдоха. Это было мрачное помещение с кафельным полом, местами выщербленным, и большим столом, обитым цинком, с желобами для стока жидкостей. С первого взгляда было понятно: ни один квадратный дюйм этого помещения не является стерильным. Как выживают здесь оперированные больные – оставалось загадкой.

На лицо Рябого наложили проволочную маску, туго обтянутую слоями марли. Фельдшер, не торопясь, начал капать на ткань эфир из склянки с прорезанной пробкой. Едкий, приторно-сладкий запах тут же ударил в нос, обжигая горло и вызывая мучительный кашель. Когда Рябой, ошалев от удушья, начал хрипеть и биться, пытаясь сорвать с себя эту «удавку», санитары навалились и споро прикрутили его широкими кожаными ремнями к столу. На случай, если наркоз окажется неглубоким и в бреду тело рванется в болевом шоке.

Через несколько минут Рябой захрапел. Доктор приподнял ему веко, уколол скальпелем мочку уха. Одобрительно кивнул – наркоз сработал как надо.

– Свет, Арсений! – рявкнул Зембицкий. – Держите лампу выше и подальше от маски. Помните – пары эфира могут взорваться! И не трясите, ради бога!

Я тут же поднял тяжелую керосиновую лампу с рефлектором, направляя луч на желтый, впалый живот Рябого.

Хирург работал быстро, жестко, без лишних движений. Скальпель рассек кожу, как переспелый фрукт. Брызнула темная, почти черная венозная кровь. Я сглотнул подступивший к горлу ком, стараясь дышать через раз. Конечно, мне много раз приходилось видеть кровь. Но одно дело, когда в бою бурлит адреналин, и совсем другое – вот так вот лежать под ножом.

– Зажим! – коротко бросил доктор ассистирующему фельдшеру.

Пока руки мои, занемевшие от напряжения, держали свет, мысли, как ни странно, текли ясно и холодно. Рябой сдал Козыря. Малая Итальянская, квартира любовницы. Там он один, без своей своры головорезов. Там он уязвим.

«Брать его надо там, – думал я, глядя, как Зембицкий расширяет рану. – Тихо зайти, прижать к ногтю. Деньги забрать – это само собой. Пригодится. Мне нужнее, чем этому упырю. Особенно если он будет мертв».

Доктор тем временем добрался до брюшины. Сделал надрез – и в таз, подставленный санитаром, хлынула мутная, зловонная жижа. Запах гноя перебил даже эфир. Зембицкий поморщился, но продолжил чистить, устанавливая резиновую трубку-дренаж.

– Смотрите, чтобы он не посинел, – торопливо бросил мне Иван Каземирович. – И, если его будет рвать, подставляйте таз.

Я кивнул, продолжая размышлять о своем.

«А что с самим Козырем делать? – Мысль билась в голове в такт звяканью инструментов. – Кончить его? Тогда банда рассыплется. Начнется грызня за власть, передел, Лиговка кровью умоется. Может, и еще кто объявится и займет его место. А мне это надо?»

Я посмотрел на Рябого. Он дышал тяжело, но ровно. Выживет. И он мне обязан.

«А может, не рушить? – мелькнула дерзкая, шальная мысль. – Может, наоборот, подмять? Козырь – фигура дутая. Если я его уберу красиво, да еще и возьму кассу да людей подкормлю… Стать главой шайки? Иметь свой силовой блок для охраны приюта и мастерских? В этом времени без кулаков бизнес не построишь…»

– Готово! – Голос Зембицкого вырвал меня из раздумий. – Шьем.

Игла замелькала в его руках, стягивая края раны грубыми, надежными стежками.

– Уносите! – Доктор стянул окровавленные перчатки, бросая их в таз с хлоркой. – Я сделал все, что мог. Гной убрал. Теперь все зависит от силы его сердца. Если ночь переживет – выкарабкается.

Рябого, все еще бессознательного, переложили на каталку и увезли. Зембицкий подошел к умывальнику, долго и тщательно намыливая руки.

– Вы молодец, Арсений, – бросил он мне через зеркало. – Другой бы на вашем месте в обморок хлопнулся. Крепкие у вас нервы.

– Жизнь такая, Иван Казимирович.

Мы вышли из операционной. В коридоре доктора перехватил какой-то бородатый коллега в очках, и они зацепились языками, обсуждая какой-то новый метод антисептики. А я, торопясь покинуть это место, вышел на крыльцо, чтобы глотнуть свежего сырого воздуха. Голова гудела от паров эфира и мыслей.

Пока мы оперировали, туман на улице сгустился, на город опускались сумерки. Мой взгляд невольно скользнул в глубь территории, туда, где чернело приземистое кирпичное здание с узкими окнами. То самое, куда заходил Никифор Антипыч. Анатомический театр. Морг. Крайне интересно – что же он там вынюхивал? И, спустившись с крыльца, я направился к мертвецкой.

У массивных дверей, прислонившись к косяку, стоял мужик в фартуке. Прозектор. Он жадно курил толстую самокрутку, выпуская дым через нос, видимо, стараясь перебить въевшийся в одежду запах разложения.

– Доброго вечера, – кивнул я, подойдя ближе.

Мужик скосил на меня красный, воспаленный глаз.

– Кому добрый, а кому и рабочий. Чего надо, молодой человек? Своих ищешь? Посещение покойников до трех было.

– Да нет, я так… Спросить хотел. Тут давеча офицер полицейский заходил. Околоточный, усатый такой. Серый барин. Чего он в мертвецкой забыл? Неужто родственника опознавал?

Прозектор сплюнул под ноги и глубоко затянулся.

– Тебе-то какая печаль? Иди, куда шел. Много будешь знать – скоро ко мне на стол попадешь.

Молча достав из кармана полтинник – серебряную монету, я подкинул ее на ладони. Тусклый блеск серебра в свете фонаря сделал взгляд прозектора мягче.

– Полтина за любопытство, – сказал я, протягивая монету.

Мужик ловко смахнул серебро грязной ладонью и спрятал в карман фартука.

– Ну, был, – буркнул он, понизив голос. – С Лиговки он, Антипыч этот. Клиента своего смотрел. Привезли нам тут утопленника давеча. Раздуло его, конечно. Фиксатый, зуб золотой во рту.

У меня похолодело внутри. Фикса.

– И что? Опознал?

– Опознал, вестимо. Но не только. Он, Антипыч-то, уже был тут, дюже интересовался, отчего тот помер.

Прозектор хмыкнул, докуривая самокрутку до ногтей.

– Пуля в ребре застряла. Легкое пробила, вот он и захлебнулся кровушкой, пока плавал. Офицер пулю ту забрал. Все выспрашивал: что за ствол да какой калибр.

– И какой? – Голос мой дрогнул, но я постарался скрыть это за кашлем.

– Да бес его знает. Пуля мягкая, от удара о кость исковерканная. Но большой калибр. Я ему так и сказал: револьверная это, из короткого ствола. «Бульдог», скорее всего, или старый капсюльный. Бьет сильно, но недалеко.

– Понятно… – протянул я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. – Спасибо, дядя.

Развернулся и быстро, почти бегом, направился обратно к главному корпусу.

Пазл сложился. И картинка выходила страшная.

Этот покойник – тот самый Фикса, которого я завалил. Мой «Бульдог». Моя пуля.

И теперь эта пуля в кармане у Никифора Антипыча.

Я вспомнил рассказ Кота. Он говорил, что видел, как к Козырю в «Лондон» приходил какой-то полицейский чин. Судя по всему, это и был Антипыч.

Значит, мент работает на Козыря. Не просто крышует, а выполняет поручения. Козырь заплатил ему, чтобы найти убийцу своих людей. И Антипыч роет землю. Он был в морге не по службе, он был там как ищейка, взявшая след. Он знает калибр. Знает тип оружия.

Если он начнет трясти оружейников или скупщиков… Станет искать «Бульдог»…

«Дело плохо, – мелькнула паническая мысль. – Кольцо сжимается».

У крыльца меня уже ждал Зембицкий. Он закончил беседу и протирал пенсне, выглядя усталым, но довольным.

– А, вот вы где, Арсений. Ну что, идемте?

– Да, Иван Казимирович. Спасибо вам.

Мы пожали руки. Зембицкий поймал извозчика и укатил, а я остался стоять на набережной Фонтанки. Туман снова сгущался, скрывая очертания домов, но теперь в этом тумане мне чудился не только холод, но и внимательный, тяжелый взгляд Серого барина.

Нужно было возвращаться в приют.