Текст книги "Центровой (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Дмитрий Шимохин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Глава 16

– Вниз! – коротко, едва слышно прошипел я, не разжимая губ.

Парни все поняли без лишних слов. Синхронно сжались и отвернулись в сторону. Обычные утренние мастеровые, продрогшие на промозглом петербургском ветру, едущие по своим нищенским делам. Васян даже не дрогнул – лишь чуть ссутулил свои богатырские плечи да лениво чмокнул губами, понукая мерина:

– Н-но, родимая…

Время растянулось.

Тяжелый топот кованых сапог по брусчатке приближался.

Моя рука намертво вросла в рукоять револьвера. Большой палец лежал на курке – на случай, если старший сейчас крикнет: «Стой!»

Три шага. Два. Один…

Они пробежали мимо.

Городовые, ослепленные служебным рвением и оглушенные надрывным свистом с Итальянской, даже не удостоили нас взглядом.

Топот стал удаляться и вскоре стих за поворотом.

Я мысленно глубоко выдохнул, чувствуя, как по спине стекает ледяная капля пота, но револьвер в кармане так и не отпустил. Расслабляться рано.

Васян повернул телегу в следующий переулок, и только тогда его могучая спина чуть расслабилась. Он обернулся к нам, и я увидел, что лицо гиганта пугающе бледно.

– Братцы… – севшим, сиплым вполголоса протянул он. – Да ведь тут же прямо Литейная часть за углом! Полиция самая и есть! Мы ж прям на нее и выехали!

В кузове повисла гробовая тишина. Шмыга тихо икнул, втянув голову в плечи. Кот судорожно сглотнул, еще крепче прижимая к груди мешок с добычей.

Выскочить с мокрого дела прямо под окна полицейской управы и разминуться с нарядом, бегущим на твое же преступление, – это была не просто удача.

Я посмотрел на перепуганных пацанов и усмехнулся. Мандраж отступил, уступив место ледяному спокойствию.

– Вот и славно, – ровным голосом ответил я. – Самое темное место, Вася, всегда под свечой. Наглость – второе счастье. Гони.

Телега мерно заскрипела по булыжникам, унося нас все дальше от центра в сторону родных мест. Пацаны понемногу начали отходить, а мой мозг, наоборот, включился на полную мощность.

Радоваться было рано. Я смотрел правде в глаза: все прошло далеко не идеально. Мы балансировали на самом краю пропасти.

И едва не упустили общак. Это был факт, от которого сводило скулы. Моя ошибка. Я рассчитывал выбить информацию из марухи, забыв, что такие матерые урки, как Козырь, не доверяют свои тайны шлюхам. Если бы Глафира не высунулась из-за своей бабьей ненависти, если бы не решила отомстить хозяйке за выдранные волосы и удержанные копейки – мы бы ушли с пустыми руками. Бросили бы хазу, оставив деньги в душнике.

И грохот. Этот чертов грохот!

Пять выстрелов из револьвера были ну очень громкими. Мы перебудили весь дом, поставили на уши дворника и подняли по тревоге Литейную часть.

Мне нужны были глушители.

Я откинулся на борт телеги, прикрыв глаза. Размышления потекли в сугубо техническом русле. Конструкция простейшего саунд-модератора, или прибора бесшумной стрельбы, не представляла собой ничего сверхъестественного. Стальная трубка, внутри которой установлены несколько шайб-перегородок. Пуля пролетает сквозь отверстия, а пороховые газы отсекаются и завихряются в камерах, гася звук выстрела до глухого хлопка. Для револьвера системы «Нагана» с его надвигающимся на ствол барабаном это идеальное решение. У моего «Смит-Вессона» прорыв газов между барабаном и стволом есть, но глушитель все равно срежет добрую половину, убрав грохот, от которого звенит в ушах.

Схема нехитрая. Вопрос в другом: кто сможет сделать?

Ответ пришел сам собой. Старка. Да и вообще, давно его не видел. Не по-людски как-то.

Утреннее небо над Петербургом начало светлеть, обещая пасмурный, но спокойный день. Решено. В самое ближайшее время нужно будет наведаться к Старке. Заодно и посмотрю, как он там устроился, и озадачу новым, крайне специфическим заказом. Тишина в нашем деле скоро станет стоить дороже золота.

Остаток пути мы проделали в молчании. Васян свернул, и телега остановилась перед знакомыми воротами приюта.

– Спица, открывай, – скомандовал я.

Он тут же выпрыгнул из телеги, скользнул в открытую калитку и распахнул ворота, Васян хлестнул коня, направляя в сарай, а Спица уже закрывал.

Загнали телегу прямо внутрь. Пока Васян со Шмгой споро, в четыре руки, распрягали взмыленного мерина, мы с Котом надежно перепрятали наш тяжелый арсенал глубоко под пахучее сено.

Убедившись, что во дворе чисто, мы выскользнули во двор, потом в переулок за приютом, а там и на чердак. Взлетели по скрипучим ступеням наверх. Я зашел последним.

Все!

И нас накрыла вторая мощная волна отката. Васян тяжело привалился широкой спиной к кирпичной кладке трубы и медленно сполз по ней на корточки. Я с удивлением увидел, как его огромные, пудовые кулаки бьет крупная, неконтролируемая дрожь. Гигант смотрел на свои трясущиеся пальцы и не мог их унять. Напряжение, державшее его струной с самого утра, выходило наружу.

Я сглотнул вязкую, горькую слюну, чувствуя привычную, знакомую сухость во рту.

– Выдыхайте, братва, – хрипло, но твердо произнес я, оглядывая свою команду. – Все. Сработали и все живы.

Из дальнего угла чердака тут же вскочили Бяшка и Яська.

Они подлетели к нам, возбужденные, с горящими глазами.

– Сеня! Велнулись! – радостно пискнул Яська, заглядывая мне в лицо. – А мы тут извелись все!

– Живы, и слава богу, – серьезно произнес Бяшка, переводя взгляд на холщовую сумку в руках Кота.

Тот хищно оскалился. Вышел на середину чердака и бережно, словно хрустальную вазу, опустил на него свою ношу.

Повисла благоговейная тишина. Парни тут же сгрудились вокруг, тяжело дыша. Даже Васян кряхтя поднялся на ноги и подошел ближе, вытирая дрожащие руки о штаны.

Я подошел, взял мешок за дно и вывалил его содержимое прямо на неструганые доски.

В тусклом, сером свете, падавшем из чердачного окна, сверкнуло так, что у всех присутствующих разом перехватило дыхание.

Глухо, тяжело стукнувшись о дерево, рассыпалась горсть золотых монет. Зашуршали туго перетянутые банковскими лентами пачки банкнот и золотые украшения.

Пацаны замерли. Они родились и выросли в грязи, дрались за медные копейки, чтобы не сдохнуть. Никто из них в своей жизни не видел таких денег даже издали.

– Матерь божья… – только и смог выдохнуть Упырь.

Я не разделял их оцепенения.

– Тихо, – осадил я восторженные вздохи. – Считаем.

И начал хладнокровный аудит, методично раскладывая добычу по кучкам. Деньги к деньгам. Украшения к украшениям. А потом принялся считать, пальцы быстро перебирали плотную, хрустящую бумагу.

– Семь тысяч двести рублей, – констатировал я, откладывая в сторону солидную стопку хрустящих сторублевых ассигнаций.

Следом я сгреб в горсть тяжелые золотые кругляши. Металл приятно холодил кожу.

– Золото. Два десятка империалов и с полсотни голландских червонцев.

Козырь знал, в чем хранить сбережения. Бумага может сгореть или обесцениться, а золото вечно. Это еще рублей на восемьсот потянет. Плюс ювелирка, отдельной графой.

Я отодвинул золото к бумажным деньгам и взял в руки последнюю стопку плотных, украшенных сложными вензелями и печатями листов. Быстро пробежался взглядом по казенному шрифту.

– А вот это – вишенка на торте, – усмехнулся я, поднимая один лист на уровень глаз. – Билеты государственного займа. Двадцать шесть штук номиналом по сто рублей каждый.

Сдвинул ассигнации в сторону и начал рассматривать украшения. Массивный золотой браслет, густо усыпанный сапфирами и мелкими изумрудами. Изящная заколка с бриллиантом такого размера, что им можно было бы, наверное, стекло резать. Два тяжелых мужских перстня-печатки. И, наконец, главное сокровище: роскошный женский гарнитур из кроваво-красных рубинов и крупного жемчуга. Серьги, тяжелое колье, браслет, несколько колец и массивная брошь-аграф для платья.

– Мать честная… – прошептал Кот, завороженно протягивая руку к рубиновому колье, но не решаясь к нему прикоснуться. – Это ж царские вещи. Баснословные деньжищи!

– Деньжищи, – эхом отозвался я, но мой голос прозвучал холодно. – Вот только эти деньжищи пахнут виселицей. – Сбыть такие приметные вещи будет отдельной, очень сложной задачей, – задумчиво произнес я, сгребая украшения обратно. – Пока пусть полежат. Нам сейчас с лихвой хватит бумажных денег.

Я положил руку на банкноты и обвел взглядом свою притихшую, обалдевшую команду.

– Итого, братва, мы сегодня подняли больше десяти тысяч полновесных рублей, не считая рыжья. Мы сорвали банк. Козырь мертв и больше нам не угрожает.

Они все еще стояли вокруг стола, потрясенные, неверящие.

Я отсчитал от пачки несколько хрустящих банкнот и положил перед каждым из тех, кто ходил со мной на дело.

– Вам, парни, по четверному сейчас, на руки. Заслужили. Рисковали головой наравне со мной.

Кот, Васян, Упырь и Шмыга смотрели на деньги, боясь дышать.

– Но, чур, уговор! – Я ударил кулаком по полу, заставив их вздрогнуть. – Не глупить! Жить хотите – сидите тихо. Потратите еще.

– Поняли, Сень, – серьезно, без тени улыбки басовито ответил Васян, сгребая свои ассигнации огромной ладонью. Остальные судорожно закивали.

– Те, кто не участвовал, тоже в накладе не останутся, – продолжил я, кивнув стоящим в сторонке Яське и Бяшке. – И вам дадим, и Сивому долю выделим. Мы своих не обделяем. Но это все мелочи.

Я сгреб основную массу денег и государственные билеты, аккуратно укладывая их в плотный холщовый мешок.

– Главное, для чего мы все это затеяли – это убрать Козыря, и мы это сделали. Насчет денег мне подсказку дали, и человеку этому надо помочь выбраться из тюремной больнички.

Я посмотрел в глаза каждому из парней.

– И пока не знаю, сколько денег понадобится, чтобы заткнуть рты тамошним врачам, околоточным и надзирателям. Но, сколько бы ни вышло, мы заплатим все до копейки. Ибо слово надо держать.

Пацаны одобрительно загудели.

– И последнее. – Я понизил голос, заставляя их прислушаться. – Нужно быть предельно аккуратными. Козырь был параноиком, но кто-то из его людей, вероятно, мог знать о деньгах.

Я тяжело вздохнул, вспоминая мертвые глаза бандита.

– Думаю, точную сумму не знал никто, кроме него. Но искать эти деньги будут. Так что глаза держим открытыми, спину друг другу прикрываем. Оружие далеко не прятать. Поняли?

– Усекли, – мрачно кивнул Упырь.

– А теперь скидывайте тряпье, – скомандовал я.

Через минуту на полу выросла куча вонючих, заляпанных грязью и чужой кровью лохмотьев. Я сгреб все это смердящее богатство в охапку, подошел к печи, с лязгом распахнул чугунную дверцу и безжалостно запихнул одежду внутрь. Туда же полетели и наши стоптанные башмаки.

Огонь жадно, с гудением набросился на ткань.

– На улицу – ни ногой, – отрезал я, глядя на пляшущие блики пламени. – Сидеть на базе, как мыши под веником. Ждем, пока Варя не сошьет всем новые куртки, порты и пальто. В обносках больше щеголять не по чину, да и приметные мы в них были.

Парни стояли в исподнем, переминаясь с ноги на ногу на холодных досках. Их все еще потряхивало – адреналиновый шторм так просто не отпускает. Чтобы снять этот мандраж, нужно было заземлить их чем-то простым и понятным. Жратвой, например.

– Чего застыли? Одевайтесь во что есть чистое и дуйте на кухню, к Даше, – кивнул я на люк. – Отдыхайте, перекусите. Заслужили.

Уговаривать никого не пришлось. Забыв про усталость, банда радостно оделась и ломанулась вниз по лестнице, предвкушая горячий завтрак.

Я остался один. Желудок сводило от голода, но внутренний моторчик не давал расслабиться. Сначала дело. Прихватив мешок с казной козыря, я пошел вслед за парнями, но спустившись вниз, по лестнице, оказавшись в небольшом коридоре, и нырнул за лестницу. За которой валялся старый хлам. Разгреб его и в самый низ спрятал казну. На первое время пойдет, а там придумаю куда лучше припрятать. Парням я доверял, но лучше не допускать рисков.

Пройдя в приют, первым делом направился не на кухню, а в комнату к Косте. Он сидел за столом, старательно выводя адреса на очередной партии писем для благотворителей.

– Что делаешь? Свободен? – с порога спросил я, опираясь о косяк.

Костя вздрогнул, отложил перо и поправил очки на переносице.

– Заканчиваю. А что такое?

– Отлично. Давай-ка я тебе сейчас учеников приведу. Подготовь перья, бумагу, какую не жалко. Будешь учить их азбуке, они в учебный класс придут.

Оставив опешившего Костю переваривать эту новость, я двинулся на запахи, плывущие из кухни.

Там стоял густой, одуряющий аромат наваристых щей. Даша, раскрасневшаяся от жара плиты, щедро разливала по глубоким мискам варево, в котором плавали куски мяса. Парни хлебали так, что за ушами трещало, обжигаясь, но не останавливаясь.

– Спасибо, Даш. Удружила. – Я тепло улыбнулся девушке, принимая из ее рук свою порцию, и присел на край скамьи.

Горячий, жирный бульон обжег горло, упал в пустой желудок тяжелым комком.

Быстро перекусив, я поглядел на парней.

– Так, орлы. Пожрали? А теперь марш в учебный класс. Костя вас уже ждет.

В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь звяканьем ложки, которую выронил Шмыга.

– Куда? К Косте? – поперхнулся Кот, недоверчиво таращась на меня. – Сень, ты чего? Мы ж теперь при деньгах! Зачем нам эти буквы сдались? На кой ляд нам азбука?

– Затем, что я так сказал, – жестко припечатал я, подходя к нему вплотную. – Ты прочитать, что в векселе или купчей написано, сможешь и разобраться? Любой в котелке тебя вокруг пальца обведет. Кот, Упырь и Яська, живо к Косте. И чтоб без фокусов. Учиться будете, чтоб дураками не остались и на каторгу по тупости не загремели.

Упырь мрачно скрипнул зубами, но перечить не стал. Кот обреченно вздохнул. Вся троица, тихо матерясь себе под нос и возмущаясь несправедливостью судьбы, поплелась грызть гранит науки.

– А мы, Сень? – басовито подал голос Васян.

– А вы со Спицей идите отдыхать, – махнул я рукой. – Вы читать-писать и так умеете.

Убедившись, что дисциплина восстановлена, а парни заняты делом, я понял, что нужно идти к Старке. Делом займусь и проветрюсь заодно.

Интерлюдия

В просторном кабинете начальника сыскной полиции на Гороховой улице, пропитанном запахом крепкого табака и казенной мастики, повисла густая, звенящая тишина. Но это была не тишина покоя. Это было затишье перед бурей.

Иван Дмитриевич Путилин, гроза преступного мира столицы, мрачно буравил тяжелым взглядом стоящего перед ним навытяжку пристава.

Раздражение начальника сыска можно было резать ножом. Утренняя пальба в богатом бельэтаже на Малой Итальянской среди бела дня, в двух шагах от Невского проспекта, – это чрезвычайное происшествие. Газетчики уже наверняка точили перья, чтобы разнести весть о дерзком налете по всем утренним выпускам.

– Я еще раз спрашиваю, – обманчиво тихим, вкрадчивым голосом начал Путилин, тяжело опираясь обеими руками на зеленое сукно рабочего стола. – Кто именно стал жертвой этого утреннего спектакля? Кого убили с таким шумом?

Пристав, тучный мужчина с багровой шеей, нервно переступил с ноги на ногу. Его сапоги предательски скрипнули. Он торопливо поднес к глазам написанный убористым почерком доклад, стараясь не смотреть на начальство.

– Убит некто Иван Дмитриевич Козлов, ваше высокопревосходительство… – неуверенно начал зачитывать пристав, сглатывая подступивший к горлу ком. – По документам – крестьянин Тверской губернии, проживавший в квартире номер семь…

– Какой крестьянин⁈ – рявкнул Путилин так, что зазвенели стекла в оконных рамах.

Его кулак с пушечным грохотом обрушился на столешницу. Подпрыгнула тяжелая бронзовая чернильница, а стакан с остывшим чаем в серебряном подстаканнике жалобно звякнул, расплескав бурую жидкость на важные бумаги. Начальник сыска побагровел, его глаза метали молнии.

– Какой, к лешему, тверской крестьянин⁈

Пристав побледнел. Краска моментально схлынула с его одутловатых щек, когда до него наконец дошел истинный смысл прочитанных строк. Осознание того, в какую чудовищную историю влип его околоток, ударило под дых.

Путилин тяжело выдохнул, достал из кармана белоснежный платок и промокнул вспотевший лоб. Он опустился обратно в глубокое кожаное кресло.

– Неизвестные налетчики не просто обчистили богатую квартиру, – процедил начальник сыска, глядя в окно на серый город. – Они посмели стрелять прямо в сердце столицы. Да еще и неизвестно в кого, но точно не в простого крестьянина!

Путилин прищурился.

– И вот что я тебе скажу… Это не варшавские воры-гастролеры. Те работают тихо, изящно, без лишнего свинца. А эти вломились нагло, положили хозяина и ушли, едва не затоптав патрульного. Это щенки нового помета. Дерзкие и наглые. И если мы их первыми не возьмем, они нам весь город на штыки поднимут.

Путилин пододвинул к себе чистый лист бумаги и взял перо. Его лицо снова стало непроницаемой маской профессиональной ищейки.

– Докладывай. Каждая мелочь нужна.

Пристав, немного придя в себя, торопливо зашуршал бумагами.

– В квартире находилась сожительница убитого, мещанка Зинаида Огурцова, двадцати шести лет. Девица пребывает в глубочайшей истерике. Говорит сбивчиво. Лиц нападавших не видела, все было скрыто плотными платками. Из примет смогла назвать лишь бешеные глаза главаря, приставлявшего к ней револьвер, и то, что один из налетчиков, который ее ударил, был здоровенным, как медведь, и вроде бы рыжим.

– Рыжий медведь… – задумчиво повторил Путилин, делая пометку. – Дальше.

– Также Огурцова заявила, что их горничная, некая Глафира, была в сговоре с убийцами, – продолжал пристав. – По словам потерпевшей, Глафира сама открыла им дверь черного хода, а после расправы над Козловым… исчезла вместе с налетчиками.

– Что по похищенному? – глухо спросил Иван Дмитриевич.

Пристав скептически скривил губы.

– Эта Огурцова бьется в истерике и утверждает, что душегубы унесли колоссальную сумму денег и пропасть золотых украшений. Но назвать точную сумму отказывается, перечень похищенных украшений описать тоже не может – плачет и путается. – Пристав пренебрежительно махнул рукой. – Врет, должно быть, стерва. Цену себе набивает. Откуда такие капиталы-то?

Путилин лишь покачал головой, поражаясь непроходимой узколобости подчиненного. Начальник сыскной полиции откинулся в кресле. Его ум уже выстраивал многоуровневую схему перехвата. Сети нужно было забрасывать немедленно. Перекрыть скупки, пустить агентов по трактирам, прижать к ногтю барыг – такие шальные деньги обязательно где-нибудь всплывут. Рыжий здоровяк и пропавшая горничная – уже неплохая зацепка. А там и остальное выяснится, слишком много вопросов и мало ответов.

Путилин протянул руку и с силой нажал кнопку электрического звонка на краю стола. Резкая, дребезжащая трель прорезала тишину приемной, вызывая дежурных офицеров. Уголовный сыск столицы Российской Империи поднимался по тревоге. Сезон большой охоты был официально открыт.

Глава 17

Стоило мне выйти за ворота приюта, как промозглый, пробирающий до самых костей ветер с тут же забрался под куртку. Я поднял воротник, пряча подбородок, и быстрым шагом двинулся по кривым переулкам.

Знакомая стена доходного дома показалась минут через двадцать. К ней и лепилась дощатая будка Старки. Не жилье, а собачья конура.

Я потянул на себя перекошенную дверь и, пригнувшись, шагнул внутрь.

В тесной клетушке царил полумрак. В нос привычно ударил густой, щиплющий глаза запах плавящейся канифоли и угольного дыма из маленькой жаровни.

Осип сидел на своем низком табурете, освещаемый лишь багровыми отблесками тлеющих углей да тусклым окошком. Я ожидал увидеть в его руках очередное прохудившееся ведро или мятый самовар, но старый солдат возился с совершенно иной вещью.

В его узловатых пальцах тускло поблескивал изящный серебряный подстаканник. Вещь была дорогой, барской – с тонкой, сложной чеканкой в виде переплетающихся виноградных лоз. Старка орудовал крошечным, почти игрушечным паяльником с ювелирной точностью, восстанавливая отломанное ушко ручки.

– Да ты ювелир! – искренне, с уважением произнес я, нарушая тишину. – Здравствуй, как ты? Давно не виделись.

Старка не вздрогнул – нервы у ветерана Шипки были железные. Он лишь чуть отвел паяльник в сторону, дунул на остывающий шов и только потом поднял на меня глаза.

– Сенька, – хрипло констатировал он, откладывая инструмент на край верстака. – Явился. Чего шумишь под руку?

Он взял кусок ветоши, аккуратно протер восстановленный серебряный бок и удовлетворенно хмыкнул.

– А ты думал, я только дырявые тазы лудить горазд? – В его скрипучем голосе промелькнула гордость. – Глаз еще верный. Это приказчик один из трактира богатого принес. Уронил, вишь, по пьяни, а вещь хозяйская. Умолял сделать так, чтоб комар носа не подточил, а то выпорют и из жалованья вычтут. Ну, я и взялся.

Я поежился. В будке было ненамного теплее, чем на улице. Ветер задувал в щели так, что огонек в коптильне нервно плясал. Я перевел взгляд на обрубки ног Старки, замотанные в кожаные чехлы. Мастер вызывал у меня уважение с первого моего дня здесь, хотелось ему помочь, вот только не каждую помощь он примет.

– Дядя Осип. – Я присел на перевернутый ящик у входа, серьезно глядя в глаза. – Перебирайся к нам в приют.

Старка нахмурил кустистые брови, доставая свою трубку-носогрейку.

– Это с каких таких щей?

– С таких. У нас там места полно. Печку нормальную поставим, тепло будет, крыша не течет. Комнату тебе выделим, будешь в тепле и сытости работать.

Лудильщик чиркнул спичкой, раскуривая табак, и категорично мотнул головой.

– И думать забудь. Я здесь осел, здесь мое место. Прикормленное, клиенты тропу знают. Со всей округи бабы кастрюли несут, потому как знают: Старка сделает на совесть и три шкуры не сдерет. А к вам перейду – кто меня в тех дворах искать будет? Нет уж. Я, Сенька, привык свой хлеб сам добывать. А у вас нахлебником сидеть, сиротские крохи подъедать – увольте. Совесть не позволит.

– Каким нахлебником? – Я усмехнулся, понимая, что бить нужно именно в эту его гордость. – Никто тебя даром кормить не собирается, отец. Ты свои харчи честно отработаешь.

Старка недоверчиво прищурился сквозь сизый дым махорки.

– Это как же?

– А так. Народу там орава. Растут. Им ремесло в руках нужно, чтобы в люди выбиться. Вот ты их мастерству и будешь учить. Как паять, как железо гнуть, как инструмент в руках держать. Будешь у нас главным мастером-наставником. Да и не только этому научишь, но и как человеком быть.

Я сделал паузу, давая ему переварить мысль.

– И клиентуру свою не потеряешь. Кто к тебе ходил – тому скажем, куда перебрался. А нет – так мы тебе новых найдем. Зато в тепле – и малышне не дашь от рук отбиться. Ну, что скажешь?

Старка ответил не сразу. Молча запыхтел своей носогрейкой, пуская под закопченный потолок густые сизые кольца дыма. Мое предложение явно застало его врасплох, зацепив за живое. Зерно было брошено в благодатную почву, и теперь старому солдату требовалось время, чтобы свыкнуться с мыслью, что он кому-то нужен не только как дешевый лудильщик, но и как человек. Как наставник. Что его ценят!

Я не стал давить. Умение держать паузу – первое правило любых переговоров. К тому же его возня с серебряным подстаканником дала мне идеальный повод перейти ко второму, не менее важному делу.

– Ты подумай, дядя Осип, – примирительно сказал я, меняя тему. – А вот раз уж мы о тонкой работе заговорили… Есть у меня к тебе один вопрос деликатного свойства.

Старка покосился на меня сквозь дым.

– Ну, валяй свой деликатный. Чего еще удумал?

Я подался чуть вперед, понизив голос, хотя снаружи выл только промозглый питерский ветер.

– Представь себе вещь, – медленно начал я, тщательно подбирая слова. – Часы. Массивная такая золотая луковица, крышка с вензелями, работа Павла Буре. Дорогая игрушка, тяжелая. Но есть на ней один изъян: на внутренней стороне крышки выбита дарственная гравировка. С именами, датами, красивой вязью. Так вот, можно ли эту надпись свести наглухо? Так, чтобы ни следа не осталось, будто с завода гладкая вышла, и металл не попортить?

В будке повисла тяжелая, вязкая тишина.

Старка перестал пыхтеть трубкой. Его рука, потянувшаяся было за паяльником, замерла на полпути и медленно опустилась на колени. Он исподлобья, тяжело и мрачно посмотрел на меня.

В этом долгом взгляде читалось все.

– Ох, Сенька… – наконец глухо, с надрывом проворчал Старка, качая головой. Морщины на его лице, казалось, стали еще глубже. – Доиграешься ты. Ой, доиграешься. Не по росту куски глотаешь, парень. Подавишься так, что ни один лекарь не спасет.

Он отвернулся, глядя на тлеющие в жаровне угли, словно пытался разглядеть в них мое невеселое будущее. Осуждение висело в воздухе плотным облаком, но морали читать он не стал. Понял, что поздно. Кровь, если она была, уже пролита, и назад фарш не провернешь.

– Свести надпись можно, – сухо и деловито произнес Старка, не глядя на меня. – Только моего струмента для такой работы не хватит. Тут штихель нужен ювелирный, пасты полировочные особые, бархотка. Золото – металл мягкий, благородный. Я своими напильниками только крышку изуродую. Будет яма царапаная, любой скупщик сразу поймет, что клеймо сбивали, и цену втрое скинет. А то и городового кликнет от греха подальше.

– И что делать? – ровным голосом спросил я. – Должен же быть мастер на примете.

Старка тяжело вздохнул, выбил остывший пепел из трубки о край верстака.

– Есть один. Иван Ермолаевич Паланто, – нехотя сдал он контакт. – Из обрусевших французов. Раньше у самого Фаберже подмастерьем ходил, руки воистину от Бога. Золото чувствует, как свою кожу.

– А сейчас где он?

– А сейчас он на дне, – горько усмехнулся лудильщик. – Заложил свой талант за воротник. Горький пьяница. Пьет так, что чертям тошно. Из приличных мастерских его давно поперли, теперь перебивается случайными заказами да ремонтом на дому. Обитает тут неподалеку, в подвале на Разъезжей.

Старка наконец поднял на меня глаза, и в них блеснул практичный, циничный огонек.

– Пойдешь к нему. Денег с ходу много не сули. Принесешь ему кусок серебра на переплавку, если есть, и главное – штоф хорошей водки. Поставишь пузырь на стол, покажешь часы. Ради штофа он тебе эту крышку языком вылижет так, что сам Павел Буре не отличит от новой. И что самое ценное в твоем случае, Сенька…

Ветеран многозначительно прищурился.

– Лишних вопросов этот француз задавать не будет. Ему давно плевать, чьи имена он стирает. Был бы хмель.

– За француза спасибо, отец. Век не забуду, – кивнул я, мысленно ставя жирную галочку напротив еще одной решенной проблемы. Запойный ювелир, которому плевать, – это именно то, что доктор прописал.

– Но я к тебе не только за советом пришел. Есть еще одно дело. Куда более… сложное.

Старка только хмыкнул, всем своим видом показывая, что после золотых часов с криминальным душком его уже трудно чем-либо удивить.

Я огляделся, выискивая подходящий материал для наглядности. Под сапогом хрустнула черная крошка. Наклонившись, я поднял из-под жаровни плотный, остывший кусок древесного угля. Затем вытащил из кучи хлама под верстаком более-менее чистую, обструганную дощечку, стряхнул с нее металлическую стружку.

– Смотри сюда. – И подошел ближе к тусклому, дрожащему свету коптилки.

Старка нехотя подался вперед, щурясь. Уголек с сухим, царапающим звуком побежал по светлому дереву, оставляя жирные черные линии.

Я рисовал быстро, без лишних изысков. Длинный цилиндр. Внутри – ряд поперечных линий с круглыми отверстиями строго по центру.

– Вот это – стальная трубка, – начал я объяснять, постукивая выпачканным в угле пальцем по импровизированному чертежу. – А это внутри нее – толстые шайбы-перегородки. Они делят нутро трубки на несколько отсеков. Расширительные камеры.

Лудильщик нахмурил кустистые брови.

– Грохот выстрела – это что? – Не дожидаясь ответа, я продолжил: – Это раскаленные пороховые газы, которые вырываются из ствола вслед за пулей и бьют по воздуху. А эта дудка работает как ловушка. Пуля проходит сквозь центральные отверстия навылет, ей ничто не мешает. А вот газы… Газы расширяются, бьются в эти шайбы. Звук запирается внутри железа. И вместо пушечного рева на всю ивановскую мы получаем глухой, тихий хлопок. Будто кнутом щелкнули.

В тесной будке воцарилась тишина, нарушаемая лишь завыванием промозглого ветра в щелях дощатых стен. Старка замер. Его глаза, только что смотревшие на меня с осуждением, теперь сузились и загорелись. Он словно мысленно уже выточил эту деталь и крутил ее в руках, примеряя к реальному бою.

– Газы отсекать… – завороженно пробормотал он, проводя грязным ногтем над моим чертежом, стараясь не смазать уголь. – Матерь божья, хитро-то как! Эдакую пакость к ружью, цены б в засаде не было…

Он поднял на меня взгляд. И мгновенно нащупал главную проблему моей задумки.

– Схема-то хитрая, Сенька. Схема умная, – медленно, с расстановкой произнес Старка, впиваясь в меня колючим взглядом. – Да только на что ты эту дудку сажать удумал?

– На что сажать удумал? – переспросил я.

И молча расстегнул куртку, сунул руку во внутренний карман и вытащил на тусклый свет «Смит-Вессон». Тяжелая граненая сталь легла на деревянный верстак.

Старка мазнул по револьверу равнодушным взглядом бывалого солдата, не выказав ни капли страха. Затем взял его в руки, привычно проверил барабан и покачал головой.

– Красивая игрушка. Убойная, – вынес он свой вердикт. – Да только пустая затея, Сенька. Не будет твоя дудка на нем работать.

Я нахмурился.

Ветеран ткнул почерневшим от въевшейся кислоты ногтем в стык между стволом и барабаном.

– Щелугу видишь? Как ты дуло спереди ни глуши, а при выстреле пламя и пороховые газы вот отсюда во все стороны хлестать будут. Грохоту останется столько, что уши заложит, как миленькому. Это во-первых.

Старка вернул револьвер на стол и посмотрел на меня с легкой иронией.

– А во-вторых, патроны-то у тебя на дымном порохе. Он же коптит как паровоз. Твои шайбы-перегородки, дай бог, после второго же выстрела таким нагаром забьет, что пуля внутри застрянет. А следом и ствол разорвет к чертовой матери, и останешься ты без пальцев.

Я мысленно, грязно чертыхнулся, сжав зубы.

Проклятье! А ведь он прав на все сто процентов. Я слишком привык мыслить категориями своего времени, бездымным порохом и современным оружием, напрочь забыв про технические реалии девятнадцатого века. Дымный порох дает чудовищный нагар, а револьверы сифонят газами изо всех щелей. Ставить глушитель на такой ствол – чистой воды идиотизм. Из него больше двух раз все равно не выстрелишь.

– Твоя правда, отец, – признал я ошибку, убирая револьвер обратно за пазуху. Мозг уже лихорадочно перестраивал план. – Будем делать по-другому. Раздобуду старый казнозарядный ствол. Однозарядный пистолет. Хоть бы и капсюльный, лишь бы нарезной. У нагана барабан на ствол надвигается, газы не прорываются – вот для него само то будет. Да и патроны вроде на бездымном.