Текст книги "Вечное пламя"

Автор книги: Виктор Бурцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

43

Лопухин сунул в костер все запасенные ветки. Пламя радостно затрещало, вскинулось. Выбрав толстую ветку с обгоревшей, все еще покрытой суетливыми лепестками огня рогулькой на конце, Иван сунул эту дубину в руки Кольке.

– Держи! Крепко держи! Они огня боятся! – рявкнул Лопухин.

Парнишка послушался. Выставил перед собой пылающую рогатину, из насмерть перепуганного ребенка разом превратившись в злого, ощетинившегося волчонка, готового драться. Палка, оружие, сделавшее когда-то очень давно опасного хищника из простой обезьяны.

Сам Иван трясущейся рукой целился в то место, откуда, по его мнению, должна была выползти тварь, бултыхнувшаяся в воду пару минут назад. На самом деле он не знал, боятся ли неизвестные уродцы огня или нет. И вообще есть ли им дело до револьверной пули? Если это действительно мертвые… то можно ли их убить еще раз?

Бурунчики на поверхности воды исчезли. Наступила тишина. Только шмыгал носом Колька да потрескивал костер.

– Ну… – прошептал Иван. – Давай… Вылезай…

Но тварь не спешила.

Это затишье было еще хуже, чем драка. Возникшая пауза давала возможность осмыслить творящийся кошмар, всю жуть происходящего. И от этого становилось особенно страшно.

– Ну, где же они? – Иван дергался, постоянно оборачивался, стараясь не поворачиваться спиной ко всему миру сразу. Но никого, только треск костра да подвывающий мальчишка. – Кончай скулить! Пока живой, нечего жаловаться…

– Это не я, – зло буркнул Колька.

– А кто? – теперь и Лопухин заметил, что скулеж доносится откуда-то справа. – Ганс?..

Иван покосился на Кольку. Тот сунул потухшую уже рогатину в огонь и утер нос рукавом. Только грязь размазал.

– Сейчас рогатку накалю да пойдем, поищем… – проворчал мальчишка.

– А если это не он?

– Тогда ткнем ему кол в брюхо…

– Решительный ты малый. – Пользуясь передышкой, Иван присел к костру и отщелкнул барабан у «нагана». Выкинул пустые гильзы. Результат был неутешительным. Два заряда. Лопухин пошарил по карманам и вытащил еще два патрона. Все что есть – четыре выстрела и нож. Иван пошарил ладонью по поясу, ножны оказались пустыми. Совсем хорошо. Он растерянно оглянулся и с облегчением обнаружил нож в пустой банке из-под тушенки.

Пока Лопухин подбирал финку, Колька вытащил из костра полыхающую рогатину.

– Готов? – поинтересовался Иван.

– Да. – Паренек был настроен решительно.

Он тряхнул палкой, и сотни маленьких искорок посыпались в траву.

Иван пошел первым, осторожно нащупывая ногой дорогу. «Наган» трясся в руке, как живой. Колька водил рогатиной из стороны в сторону, отчего пламя разгоралось сильнее, гудело, но светлее не становилось. Под ногой Лопухина треснул сучок, и скулеж прекратился.

– Черт! – Иван прислушался. – Ганс! Ганс!

Впереди что-то зашевелилось. Лопухин присел на одно колено, ухватил рукоять револьвера обеими руками и прицелился.

– Ганс!

То, что до этого выглядело как большая кочка, вдруг приподнялось и с жалостными стонами поползло в сторону Ивана. Колька опустил рогатину, и в свете углей Лопухин с облегчением узнал немца. Грязный, перепачканный какой-то мерзостью, но живой. Настоящий.

Иван помог доктору подняться, тот охал, прихрамывал, что-то бормотал, но шел.

Однако до костра они не дошли.

Потому что возле костра стояли три фигуры, протягивая к огню бледные руки. В прореху между облаками выглянула луна, и стало хорошо видно, что за твари вышли из болота. Немец громко икнул и согнулся пополам. Его вырвало. Колька попятился, пригнулся и выставил перед собой уже потухшую рогатину. А Иван… просто стоял, глядя на источенные временем и болотом лица, гниль и плесень… Три мертвеца, двое взрослых и один ребенок, мальчик, грелись у гаснущего костра. На лице одного из них что-то блеснуло, Лопухин понял: очки. Впрочем, и без этой детали он уже понял намек…

– А вот вам шиш! – крикнул он. – Не возьмете!

Он оглянулся. В слабом лунном свете было видно, как то тут, то там поднимаются из воды темные, покрытые водорослями фигуры. Некоторые стояли неподвижно. Некоторые, медленно раскачиваясь, приближались к островку. Трое у костра развернулись в сторону Ивана и теперь пялились выпученными, побелевшими глазами.

– Нет, ребята, так не годится… – прошептал Лопухин, набрал в грудь воздуха и заорал: – Я вам так просто не дамся! Слышите?!

Он прицелился в ближайшую темную фигуру и выстрелил. Из ствола «нагана» вырвалось пламя, будто он стрелял не пулями, а горящим керосином.

Тварь сложилась пополам, словно сломалась в поясе, и стала расползаться, разваливаться на части, превращаясь в клейкую массу густой грязи, стекающей в топь. Эхо выстрела покатилось по болоту, вернулось… Снова и снова…

«Где-то стреляют», – сообразил Иван.

Но хорошо это или плохо, понять он уже не мог. К островку приблизилась еще одна фигура, и Лопухин всадил ей еще одну пулю, точно в голову. Только ошметки грязи полетели.

– Убирайтесь, уроды! – Иван размахивал револьвером, не зная, в кого еще всадить пулю. Твари медленно и молча приближались к островку. Все ближе и ближе…

Завопил Колька. Кто-то из мертвецов подполз сзади.

Парнишка умело, где только набрался, перехватил рогатину ближе к себе и коротким концом принялся бить тварь по голове, раз за разом пробивая тонкий покров кожи, из-под которого сочилась гнилая вонючая жижа. Мертвец цеплялся за ноги паренька, стараясь оттащить его в сторону, подмять под себя. Но немец, до того скрючившийся у ног, вдруг вскочил и начал бить уродца ногами.

Лопухин отправил в полет еще одну пулю, но промахнулся. Раздосадованно взревел, подпустил тварь поближе и выпустил последний патрон. Фонтан пламени отшвырнул мертвеца обратно в болото, но следом двигался еще один, и еще… Иван бросил в них бесполезный «наган» и вытащил нож.

Где-то неподалеку прозвучали новые выстрелы. Запрыгала, задергалась гать. За приближающимися фигурами Лопухин едва-едва разглядел, как бревна гати, по которой они пришли, отрываются и плывут, плывут куда-то в сторону, увлекаемые неведомо откуда взявшимся течением.

«Нам конец! – подумал Иван. – Отрезали!»

Почему-то он знал, что и по другим гатям уже не пройти. Остров отрезан начисто, напрочь. Конец!

Лопухин размахивал ножом, пытаясь достать до ближайшей твари и не попасть под расставленные лапы. Что-то вопил Колька, даже немец горланил что-то бессвязное, стоя в классической боксерской стойке и размахивая кулаками.

До неизбежного финала оставалось совсем немного, когда с болота, со стороны, откуда они пришли, раздались выстрелы. Автоматная очередь!

– Лежать, сволочи! – гаркнул до боли знакомый голос. – Лежать! Scheiss auf dich! Strolch!

– Парховщиков… – не то выдохнул, не то всхлипнул Иван.

44

– Сюда, сюда пошли! – Парховщиков тянул Ивана за собой. – Сюда!

– Да куда же? Коля! Там топь, топь! – Лопухин пытался оттолкнуть руки красноармейца, но сзади наседали вылезшие из болота твари. И выхода другого не было.

– Я дорожку знаю! – рыкнул Парховщиков и рывком швырнул Ивана в воду. – Пошел! Только не останавливайся!

Он толкнул следом Кольку и немца, дал очередь по приближающимся темным фигурам и прыгнул следом.

Вода не доходила и до пояса. Под ногами ощущалась на удивление твердая поверхность – будто бы не по болоту идешь, а реку вброд переходишь.

– Не останавливаться! – орал позади Парховщиков. – Только не останавливаться!

– Куда идти-то?! – крикнул Иван, больше всего боясь свалиться с неожиданной подводной тропы.

– Прямо!

Лопухин, сильно толкаясь ногами, вспарывал воду, как военный катер. Он умудрился обернуться и увидел, как твари пытаются следовать за ними, но медленно погружаются в черную воду. Тонут.

– Двигай, двигай! – гаркнул Парховщиков. – Не стой!

И они двигали. По пояс в холодной воде, мимо островков и кочек. Строго по прямой, словно кто-то огромный и могущественный насыпал тут в незапамятные времена подводную дорогу. Может быть, в те времена, когда сам Сатана орудовал тут своими вилами. Но если черт выбил тут бездонные ямы, то кто же насыпал спасительную тропу?

Когда дно начало повышаться, Парховщиков сбавил темп, и Иван почувствовал наконец, как же он устал. Однако он продолжал идти, толкая воду перед собой.

– Не останавливаться… Только не останавливаться… – шептал Лопухин как заклинание.

Через некоторое время они выбрались на большой остров, на котором росло несколько берез. Иван, тяжело дыша, упал лицом вниз. Рядом рухнул немец. Колька прошел дальше и уселся под березой. Рядом, как ни в чем не бывало, уселся Парховщиков, положив автомат на колени.

– Как звать? – Красноармеец ткнул парнишку локтем.

– Колька… – хмуро ответил тот.

– Ух ты! Тезки, стало быть, – обрадовался Парховщиков и добавил тихо: – Это хорошо.

Лопухин перевернулся на спину. Попробовал сесть, но тело не слушалось.

– Ты… Ты как нас… нашел? Коля… – Дышать было тяжело. Грудь словно стиснуло невидимым обручем.

– По выстрелам, – легко откликнулся красноармеец. – Стрелял ты на болоте. И шумел много.

– Шумел?.. – Почему-то Иван вспомнил, как топнул по островку и как гулко отозвалась земля. – Разве ж шумел?..

– Костер еще жег. В общем… демаскировался ты, газета, по-полному. Дальше некуда. Капитан бы тебе за такое дело по шее надавал.

– Погиб капитан…

– Знаю, – прошептал Парховщиков. – Знаю.

– А наши там как? Наши. Где наши сейчас? Ушли?

– Да… – Голос Парховщикова прозвучал неуверенно. – Да… Я… Я из болота вас выведу. Ну, а дальше… вы сами пойдете. Там городок. Ты его лучше обойди стороной. – Он замолчал.

– Не понял. – Иван приподнялся на локтях. – А ты как же?

– У меня еще делишки имеются. – Парховщиков потер шею, голос от этого получился с хрипотцой. – Делишки. – Он замолчал на некоторое время, а потом сказал обрадованно: – Приказ командования! – И кивнул в сторону немца: – А ты молодец, этого не потерял. Schvule.

Доктор вздрогнул и поднял голову.

– Живой, – сказал красноармеец со странной интонацией и снова потер горло.

Иван понял эту фразу по-своему и пояснил на всякий случай:

– Довести живым надо. Иначе все напрасно было… Сам понимаешь, все-таки врач, личность ценная. Хоть и немец.

– Да я и не спорю…

– А откуда ты тропу эту знаешь? Ты ж не местный…

Но Парховщиков ничего не ответил. Вроде как заснул.

Они провалялись на островке до рассвета. Рядом с непотопляемым пограничником Иван чувствовал себя в полной безопасности, потому откинулся и заснул. Спал и Колька, свернувшись калачиком и положив голову на колени к Парховщикову. За немца, что сбежит, никто не беспокоился. Куда ему, в болоте-то?

А твари… Почему-то Лопухин знал, что их не будет больше. Остались они где-то позади. На страшном островке, посреди чертовых бездонных бочагов.

Ивану снились луга. И неистово пахло травами. Он бежал, бежал… Куда-то к недосягаемому горизонту. Не убегал, а просто… От восторга. И бабка, уже покойница, махала ему вслед рукой.

– Что ты, бабушка, стоишь? Пойдем! – Иван тянул ее за собой, как когда-то в детстве. – Пойдем!

– Не могу я, миленький, ножки не идут… – улыбалась бабка.

И Лопухин, опустив глаза вниз, увидел, что она растет из земли, как дерево, как трава вокруг.

– Землица не пускает, – смеялась она и махала рукой. – А ты беги, беги!

И Иван бегал, бегал по траве. До тех пор, пока не споткнулся и не упал прямо перед большой ямой, полной водой до краев. А из воды смотрели на него с лютой ненавистью мертвые немцы. Тянули скрюченные бледные руки, скалились, жутко выкатывая бельма глаз.

– Ты не бойся, – сказала вдруг появившаяся рядом старушка. И Иван узнал ее.

– Пелагея!

– Ты не бойся, – повторила она, уперев вилы в землю. – Бегай. А я тут посторожу супостатов… Чтоб не лезли. Не мешали. А ты бегай…

И снова снились Лопухину травы, пахучие, свежие, удивительные, какие бывают только в детстве. И во сне.

Когда Иван открыл глаза, солнце уже взошло. Рядом, сжавшись, спал немец. Еще дальше сопел Колька. Парховщиков сидел с закрытыми глазами, все в той же позе. На бледном, осунувшемся лице резко выделялась многодневная щетина и круги под глазами. Побелевшие руки сжимали автомат. Казалось, красноармеец даже не дышал.

– Коля… – позвал Лопухин. – Коля!

Парховщиков открыл глаза, будто и не спал.

– Проснулся? Идти пора. Времени мало совсем. А из болота выйти надо. Стреляли мы сильно… Немцы искать начнут. И так леса чешут, как гребешком, а после такого салюта и подавно начнут. – Он осторожно потряс мальчишку за плечо. – Вставай, тезка.

Паренек вскинулся, вскочил на ноги, охнул.

– Болит все…

– Ничего. – Иван толкнул ногой немца. – Это мышцы. Да, мензурка?

Доктор удивленно хлопал глазами и тер лицо. Дышал он с хрипами, тяжело.

– Ты еще простудись мне тут… – проворчал Лопухин. – Куда пойдем?

Парховщиков молча махнул рукой. Иван посмотрел в указанном направлении и увидел бревна гати.

– Опять…

– Я пришел, увидел гать, ах ты ж, бедренная мать!

На сухое они выбрались сравнительно легко. Гать, судя по бревнам, была недавняя. Плотно сбитая и достаточно широкая, чтобы по ней можно было идти по двое. Впереди маячила полоса леса. И вот уже под ногами не пружинящий ненадежный кисель из грязи, торфа и травы, а мох, корни и настоящая земля.

Иван остановился. Присел. Потрогал…

– Никогда бы не подумал, что буду так рад обычной земле. Твердо и ничего не шатается! Хорошо-то как…

– Двигаться надо, – прохрипел Парховщиков.

Он дергал ворот гимнастерки, будто тот давил ему горло.

– Ты приболел, что ли? Хрипишь…

Красноармеец ничего не ответил. Только махнул рукой и двинулся в лес.

Они двигались как и прежде: немец посередине, Иван замыкает, а Парховщиков с Колькой впереди. Мальчишка что-то рассказывал красноармейцу, размахивал руками, но Иван слышал только обрывки разговора.

«Как он нас нашел? – задумался Лопухин, глядя в спину Парховщикову. – Не может быть, чтобы костер… Там огонек был как свечка. Да и выстрелы… слышно, конечно, но… Мало ли кто палит в лесу».

Но рациональное мышление, то, чем гордился в свое время Иван, после кошмарной ночи на болоте дало сбой. И ничего, кроме как принять на веру слова Парховщикова, не оставалось.

Костер. Выстрелы. Слышал. Нашел.

Чего еще?

Погрузившись в размышления, он едва не влетел в спину шедшему впереди немцу.

– Приехали.

Они остановились перед небольшой лесной тропой.

– Тут, ребята, наши дорожки расходятся, – прошептал Парховщиков. – Сами вы дальше. Сами. Без меня.

– Погоди, Николай… – Лопухин попытался найти какие-то слова. – Погоди! Может… Может, мы с тобой пойдем? Или ты с нами? Ерунда же какая-то получается! Куда ты один? Да больной еще…

Парховщиков вдруг улыбнулся.

– Нет, Ваня. Ты иди. У нас с тобой сейчас приказы разные. И нарушать их нам с тобой никак нельзя. Сам понимаешь.

Он сделал несколько шагов назад. Поднял руку.

– Постой… – Иван увидел тоску в глазах пограничника. Такую, что защемило в груди, да так, что ни охнуть, ни вздохнуть, слова все в горле комом стали.

– Спасибо, ребята…

Парховщиков развернулся и пошел прочь, шагая твердо, как на плацу. Автомат на плече…

Вскоре он скрылся за деревьями.

45

– Что делать будем? – тихо спросил Колька. – Карту утопили…

– Как утопили? – вскинулся Лопухин.

– А так. Нету карты. В болоте осталась.

– Твою мать! – Иван сел на теплую хвою. – А места эти знаешь?

– Плохо. Тут город рядом…

– Еще лучше. Кто там? Поди, немцы…

Колька пожал плечами.

– Парховщиков говорил, что лучше обойти его стороной. Знать бы еще, где эта сторона… А то забредем из огня да в полымя. И пистолета нет. И… – Иван покосился на немца. Случись что – доктор выдаст их с потрохами. Нож не револьвер, да и навыка требует.

Лопухин пошарил по карманам. Документы – слипшиеся от влаги бумажки. Компас.

– И то хлеб, – пробормотал Иван, устраивая кругляш компаса на ладони. – Пойдем на восток. – Он махнул рукой в сторону.

– По дороге, что ли? – спросил Колька.

– Получается, что так. Только… – Иван огляделся. Присмотрел заметную сосну, изуродованную какой-то неведомой силой, а потому кривую и с наполовину иссушенным, но еще живым стволом. – Надо одну штуку сделать. – Он вырыл ножом ямку, отрезал от рубахи кусок ткани и, завернув документы в тряпицу, аккуратно закопал их под сосной. – Мало ли что… Да и чую я, что городок этот нам никак не обойти.

– Как это?

– А так, – Иван развел руками. – Карты нет. Где находится отряд, мы не знаем. Плутать по лесу? Без еды и оружия?

– Так что ж, сдаваться?!

– Почему сразу сдаваться? Войдем в город. С людьми поговорим… Может, кто-то что-то слышал.

– Так они тебе и скажут. Вот, мол, там-то и там-то ищи партизанский отряд! – Колька презрительно скривился.

– Так, конечно, не скажут. Но мало ли… Где и что взорвалось. Стрельбу слышали. А мы уж сопоставим. На немцев посмотрим, что они делают, куда собираются.

– А с этим что? – Колька кивнул в сторону доктора, безучастно сидевшего под деревом.

– Свяжем… – без особой уверенности ответил Иван. – Свяжем, кляп в рот сунем… Ты с ним посидишь, а я в город схожу. – Лопухин припомнил слова покойного капитана: – Штатским прикинусь. Я уже так делал.

Иван отлично осознавал всю глупость этого плана, но ничего другого выдумать не мог. Небольшой отряд генерала Болдина был единственным родным для него местом в этих лесах. Удивительно, но в этом партизанском отряде, среди людей постоянно рискующих своими жизнями, он чувствовал себя в безопасности. Как дома. Поэтому и рвался туда всеми силами, через леса, болота, опасности.

На самом деле внутренний голос подсказывал ему, что самый лучший план – прирезать немца, бросить неподалеку от какой-нибудь деревни пацана и двигать строго на восток, к линии фронта, а там правдами и неправдами пробираться на свою сторону. Как пересекать передовую, Иван понятия не имел, но полагал, что как-нибудь справится. Однако если судьба немца была вполне ясна, то что делать с Колькой, Лопухин не знал. Бросать его на оккупированной территории, пусть даже ее и освободят в самое ближайшее время, казалось исключительной подлостью. Был еще вариант забиться в лесную глухомань и ждать, когда победоносная Красная Армия погонит врага к чертовой матери, товарищ Павлов выровняет фронт и перенесет бои на территорию противника… Но это тоже было как-то… низко, что ли? Ждать, пока твои товарищи прольют свою кровь. Прятаться? Нет. Да и к лесной робинзонаде Иван был совершенно не готов. А после ночи на болоте, после мертвяков…

Лопухин вздрогнул и зажмурился. Вспоминать об этом не хотелось, но и забыть было невозможно. Иван даже пытался договориться со своей памятью, чтобы та оставила пугающие воспоминания на потом, когда можно будет спокойно сесть, проанализировать случившееся, разложить по полочкам материалистической теории… Хотя какая, к черту, теория?.. Рациональный подход проигрывал по всем фронтам, сыпался и, как говорили на комсомольских собраниях, показал свою полную недееспособность.

В общем, Лопухин понимал, что более безопасного места, чем отряд Болдина, для него не было. И иных вариантов для себя он не видел.

Хотя… если быть до конца честным, проскочила одна мыслишка. Гнусная. И словно бы вонючая…

Так пахли болотные твари. Гнилью, тухлым мясом.

Так пахнет и предательство. «Красноармеец, штык в землю!»

Гниль… мертвецы из болота… нежить… предатели…

Иван сжал виски ладонями. Голова гудела, ток крови болью отдавался в висках.

– Ну, чего стоим-то? – прервал его размышления Колька.

– Да… Да. Пошли.

То ли от усталости, то ли оттого, что в голове было слишком много тяжелых мыслей, Иван сделал то, чего делать не стоило. Он повел свой маленький отряд по дороге.

Впрочем, действовать иначе его никто никогда не учил.

Миновав поворот, Иван уперся в деревянный шлагбаум и пулеметное гнездо около него.

– Halt!

Клацнула затвором винтовка.

Лопухин сделал полшага назад, растерянно оглянулся и уткнулся взглядом в черный зрачок дула, выглядывавший из придорожных кустов.

Приехали!

«Последнюю пулю себе», – мелькнуло в голове.

Но «наган» сейчас медленно опускался в придонный ил белорусского болота, чтобы через шестьдесят четыре года быть поднятым из осушаемого торфяника заезжими черными археологами, послужить причиной одного самоубийства, изнасилования и длительного тюремного срока. Через шестьдесят четыре года. Но не сейчас…

Позади тихо заплакал, опускаясь в дорожную пыль, доктор.

А Лопухин отчетливо понял, что вот сейчас его пристрелят.

46

В сарае, куда их швырнули, было тепло и сухо. Свет проникал через многочисленные щели в стенах, а единственное окошко располагалось где-то под самой крышей, круглое и забитое досками крест-накрест. Колька сразу же взобрался на стропила и выглянул наружу. Осторожно подергал доски. Разочарованно покачал головой.

– Вбиты крепко. А в щелку только голова и помещается.

– Чего там, снаружи? – поинтересовался Иван.

– Ничего. Улица. Пусто… – Паренек повис на руках и спрыгнул. – Чего с нами будет, дядь Вань?

Лопухин не ответил.

О будущем парнишки он не мог сказать ничего, однако на свой счет сомнений у Ивана не было. На подходе к городку они прошли мимо широкой, как футбольные ворота, виселицы. Ветер раскачивал обрывки веревок. Казненных снимали и хоронили, когда те начинали гнить. Но один остался висеть в назидание желающим встать на пути нового Ordnung. Босой, в линялой, рваной гимнастерке и с фанерной табличкой на груди: «Русский партизан».

На виселице болтался Парховщиков.

И пребывал он там уже давно. Несколько дней. Хотя всего два часа назад…

Иван закрыл глаза. Сжал виски ладонями, словно стараясь унять свистопляску, царящую в голове.

Мир вокруг сделался зыбким, каким-то идиотски нелепым, хрупким, как стеклянная головоломка, которую невозможно сложить. Вроде бы все стало понятным, ясным, но вот игрушка чуть-чуть поворачивается и… все рассыпается у тебя в руках. Мертвые встают из могил, солдаты не умирают от выстрела в упор, время скачет как умалишенное… Что еще?

На свой счет Иван иллюзий не питал. Его расстреляют или скорее повесят рядом с Парховщиковым, чтобы пуль не тратить. Но он не оживет и не станет спасать друзей на болоте, повинуясь долгу солдата. Лопухин просто умрет. И будет висеть с вывалившимся языком…

Где-то он слышал, что если петля завязана правильно, то шея ломается от рывка, когда из-под ног вышибают стул, и человек умирает сразу. Интересно, немцы умеют вязать правильные петли? Умирать от удушья, дрыгать ногами…

Лопухину стало очень-очень страшно.

– Что с нами будет, дядя Ваня? – повторил свой вопрос Колька.

– Отпустят, – ответил Иван уверенно.

– Да?

– Да. Ты ж ничего не делал, просто шел по лесу и все. Только про Пелагею ничего не говори. Документов у тебя нет, скажешь, мол, за грибами ходил, заблудился.

– Да какие сейчас грибы?

– Ну… – Иван пожал плечами. – Еще куда-то там… Рыбу ловил. Костер жег, хотел зажарить. Потом заблудился.

– А вы?

– Я… А меня встретил случайно, скажешь, я тебя обещал к городу вывести… – Иван прислушался. Снаружи послышался какой-то шум. – Вот и вывел. Погляди, чего там.

Колька, словно только этим всю жизнь и занимался, взобрался наверх. Высунулся в окошко.

– Мужика какого-то ведут.

Иван отошел подальше в глубину сарая. Двери заскрипели, двое молодцов впихнули внутрь нового пленника.

– Давай дед, не задерживай! – Один из КАПО вошел внутрь. – Так. А хлопец где? – Он держал винтовку на сгибе локтя, как охотничье ружье. – Ну?!

Лопухин молчал.

– Тут я… – отозвался Колька сверху.

– А ну, слазь! – гаркнул полицай, тыча стволом в парнишку. – Слазь, кому говорю! Только сунься у меня к окошку, башку враз прострелю! Понял?!

Колька молча спрыгнул и отошел к Ивану.

– Смотрите… У меня строго! Чуть что, так сразу… – КАПО показал Ивану кулак и закрыл дверь. Глухо лязгнул засов.

– Сволочь… – буркнул Колька.

Лопухин рассматривал приведенного полицаями мужчину. Тот действительно был в возрасте. Седая бородка, обширная лысина. Одет дед был в пиджак, на который, видимо, каповцы не позарились, рубаху и потертые брюки. На ногах были только портянки.

– Сапоги сняли? – поинтересовался Иван.

– Да, – дед всплеснул руками. – Я говорил им, что у меня размер не типичный… Но они не послушали. Все, говорят, в хозяйстве сгодится. – Он подошел ближе, чуть хромая и протягивая руку. – Семен Федорович Городецкий. Краевед.

– Иван Лопухин… Журналист.

Старик уловил паузу и понимающе кивнул.

– Я не буду вас ни о чем расспрашивать. Чтобы вы не подумали, что я провокатор. – Он сел в кипу сена. И пояснил, будто извиняясь: – Очень болят ноги…

– За что вас? – поинтересовался Иван.

– Да вот… – Старик пожал плечами. – Тут, видите ли, такая заминка вышла… Этот Василь, ну, что вам тут угрожал, он, видите ли, из таких… Как же это?..

– Кулак, что ли?

– Нет-нет, – Семен Федорович замахал руками. – Совсем даже наоборот. Ему советская власть все дала. Просто человек такой…

– А вас-то как?..

– А дочку я свою за него не пустил. Года два тому назад. – Старик растерянно улыбнулся. – Вот как вышло-то? Сейчас был бы, что называется, при власти.

Иван покачал головой.

– Уж лучше в сарае, чем…

– Вы полагаете?

– А чего тут полагать?

Старик вздохнул.

– Наверное, вы правы, молодой человек. А, простите, вас за что тут держат? Если не хотите, не отвечайте.

– Не знаю. – Иван плюхнулся в сено. – Я журналист. Собирал материалы… Документы потерял. На болото забрался. Едва вылез… – Лопухин вздохнул. Эта байка могла обмануть разве что старика-краеведа. – Жду вот допроса…

– А в поселке сейчас только местные власти. И небольшой немецкий гарнизон, – охотно поделился своими знаниями Семен Федорович. – Все ждут коменданта из Гродно. Допрашивать вас будет, скорее всего, именно он.

Иван пожал плечами.

– Большая шишка.

– Ну, именно он допрашивал того несчастного. Которого вы, несомненно, видели… – Старичок покосился на Кольку. – Ну… Там, на въезде. Вы понимаете?

– Понимаю.

– Вообще у немцев все по бумажкам. Все как положено. Всем выдали аусвайс. И знаете, это хорошо, что у нас тут именно немцы.

– Чем же?

– Я слышал, – старик понизил голос, – что кое-какие районы… Были… ну… власть там была передана…

– Вы хотите сказать, что они были оккупированы? – громко спросил Иван.

Семен Федорович вздрогнул.

– Ну, да… Можно и так сказать. В общем, там стояли румыны.

– И что же?..

– Я слышал… что там творилось… Это… Это ужас, молодой человек. Лучше уж немцы.

– Лучше? Чем лучше?

Старик вздохнул.

– Лучше, чем румыны, молодой человек. Давайте не будем…

– Давайте, – Иван вытянулся. – Вам, как я вижу, аусвайс не помог.

– Не помог. – Семен Федорович грустно кивнул. – Но, если честно, я жду коменданта. Все-таки именно он является сейчас настоящей властью. А не этот… бывший голодранец с повязкой.

– С чем?

– Ну, с повязкой… – Дед дотронулся до рукава. – Вот тут…

Иван кивнул.

– Понимаю.

– А простите, молодой человек, какая тематика была у вашей статьи? – вдруг спросил краевед.

– Какой статьи?

– Ну, вы же журналист. Я так понимаю, что из столичной газеты?

– Э-э-э… Ну да. Я собирал разные легенды и… сказки!

– О! – Семен Федорович заметно оживился. – Так вы почти коллега. Для журнала?

– Да. В целях… популяризации народного творчества.

– Очень хорошо! Очень хорошо! – Старичок приподнялся и заговорил быстро и сбивчиво: – Я же в этом очень хорошо разбираюсь. Вы понимаете, тут же огромные пласты. Большие наслоения различных мифов, культур. К тому же леса. Это как котел… Понимаете? Котел, где варится все самое удивительное, тайное. Полно загадок, которые человеческое сознание трансформирует соответствующим образом. Удивительные истории рождаются в этих краях! Удивительные! Вы вот знаете, например, что местные жители полагали, до революции, конечно, что души евреев уходят не в рай или ад, а в специальную бездонную яму? И падают туда вечно. Удивительно, правда? Какие интересные параллели напрашиваются. А знаете почему поляков дразнят «лях-девятиденник»?

– Нет.

– Считается, что поляки рождаются слепыми и прозревают только на девятый день. Как животные. Потому что произошли они от побитой богом собаки, которая съела первого Ляха, слепленного господом из теста. Бог застал ее за этим делом и тряс, пока не получилось множество ляхов. А мазуры шепелявят потому, что им черт в драке зубы выбил. А знаете, что когда святой Петр разнимал дерущихся хохла и черта, то оторвал обоим головы, а когда приставлял обратно, то перепутал?! От этого все украинцы – чертоголовые! Каково? – Старик говорил и говорил, повторялся, сбивался, начинал заново. Иван понял, что, несмотря на внешнюю покорность судьбе и надежду на то, что барин, то есть комендант из Гродно, всех рассудит, дед боялся. И пытался заглушить свой страх болтовней, словно доказывая самому себе: «Я не лишний, не лишний, я много знаю. Я не лишний». – В этих краях страшно не любят чужаков. Да и не только в этих. Если брать шире, их не любят все восточные народы. От этого и фольклор такой. Поляки не любят русских, русские не любят евреев, белорусы терпеть не могут украинцев, те, в свою очередь, не любят поляков. И так далее, весь Восток поражен этой заразой нелюбви к какому-либо народу. Все сказки про это. Да что там сказки? Даже великие… Тот же Пушкин, например. Или Лермонтов. И это касается, так сказать, цивилизованных, а если идти на Восток дальше…

– А я вот слышал, что если татарин не помог человеку в степи, это как убийство… – вдруг сказал молчавший до этого Колька.

Старик запнулся. Потом потряс головой и ответил:

– Нет, молодой человек, все может быть, но это, так сказать, надстройка, налет цивилизации. А если смотреть на сказки, поговорки…

– А у грузин есть поговорка: «Гость в доме – бог в доме», – вздохнул Иван. – И вообще, я был там, очень гостеприимные люди.

– Э-э-э… Где, простите? – поинтересовался Семен Федорович и поправил на носу несуществующие очки.

– В Грузии. И на Украине был. И в Карелии. – Лопухин внимательно посмотрел на старика. – Врете вы, товарищ краевед. Зря. Выводы какие-то… неверные. Скороспелые. А ведь уж седой человек. Несолидно как-то получается. Украинцы, белорусы, русские, поляки… Все народы – братья. Большая семья. Я где только не был и нигде ничего такого не видел. А вы говорите…

Краевед тяжело вздохнул.

– Это не я говорю, это народ говорит. В сказках своих.

– Сказки всякие бывают. Их разные люди придумывают. А гады везде имеются. Что ж, только их и слушать теперь?

– Нет, конечно, нет. – Старичок увел глаза в сторону. Завозился, устраиваясь поудобнее. – Просто из песни слов не выкинешь. Раз уж так сложилось, то и не сделаешь уже ничего.

– Тоже зря вы так, – опять не согласился Иван. Он чувствовал в себе страстное желание противоречить краеведу. Даже если бы тот заявил что-нибудь совсем само собой разумеющееся, Лопухин нашел бы что возразить. Так уж получалось, что выводы Семена Федоровича сильно расходились с тем, во что верил и чем жил Иван. – Что значит «сложилось»? В этой жизни все от нас зависит. Человек потому и не животное, что все может по своему разумению изменить.