Текст книги "Ефрейтор Сизов и его товарищи"

Автор книги: Виктор Наседкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Солдаты с любопытством рассматривали пленных. Бандеровцы сбились в кучу, исподлобья глядели на пограничников. При каждом вопросе переглядывались друг с другом и молчали. Вид у них был плачевный. Одежда оборванная, лица заросли многодневной щетиной. Выделялся лишь один. Он был чисто, до синевы на скулах, выбрит. На худощавой фигуре ладно сидела кожаная куртка, серые, немецкого покроя брюки были заправлены в хромовые сапоги. Густая шапка черных вьющихся волос. Кудинов внимательно наблюдал за этим «щеголем». Что-то знакомое виделось ему в облике пленного. Волосы, карие глаза, прямой нос, волевой, чуть выпирающий подбородок. Встречались? Но где? И вдруг вспомнил. Подталкиваемый догадкой, в которую даже не хотел верить, подошел к пленному и, глядя в упор, спросил:

– У вас есть брат – Иван Мельниченко?

«Щеголь» от неожиданности вздрогнул и только спустя несколько минут спросил:

– Где он? У вас?…

Кудинов ничего не ответил. Просто он окончательно понял, что Иван Мельниченко дезертировал, когда они ехали в эшелоне.

Вечером следующего дня командир батальона собрал офицеров. Он поблагодарил Макеева за удачные действия бойцов заставы и сообщил, что вещи и документы, извлеченные из тайника, имеют большую ценность.

Настроение у комбата было хорошее. И не случайно. Среди пленных бандеровцев оказался помощник командира сотни – щеголеватый Мельниченко, который дал любопытные показания. От него стало известно, что скоро состоится совещание командиров сотен.

– Если нам удастся обезглавить бандеровцев, будем считать свою задачу наполовину решенной, – заверил майор. – К этой операции нужно подготовиться особенно тщательно. Мы должны ликвидировать банды в самый кратчайший срок.

Хрипловатый голос Тулупова звучал ровно, убаюкивающе. Но офицеры, утомленные за две недели бесконечных переходов и полубессонных ночей, стойко бодрствовали, хотя совещание продолжалось второй час.

– И еще о тактике, – повысил голос майор. – Ее придется несколько изменить. Бандеровцы поняли, что по численному составу они превосходят нас. Но знают, что мы лучше вооружены и обучены. Поэтому, как утверждают пленные, главари решили внезапно нападать на заставы, которые по какой-либо причине оторвутся от основных сил. Другими словами, бить нас по одиночке. С завтрашнего утра заставы будут вести операцию спаренно. Придется усилить и ночные дозоры. Дальше километра от расположения их не посылайте… Ну вот, кажется, и все, что хотел вам доложить.

Офицеры, скинув напряжение, зашевелились, задвигали табуретками и стульями, начали вполголоса переговариваться.

– Вопросы ко мне имеются? Предложения? – спросил комбат, зачерпнув кружкой воду из полного ведра.

Пока офицеры думали, он пил, не торопясь. Поставив кружку на лавку рядом с ведром, переспросил: – Все ясно? Вопросов нет?

– Нет. Все поняли, – ответил за всех Макеев.

– Раз ясно, вопрос исчерпан. Только прошу вас: ежеминутно, ежечасно напоминайте подчиненным о бдительности. Бдительность и еще раз бдительность. Малейшее проявление ротозейства приведет к плачевным результатам… Все, точка. Отправляйтесь, молодцы, по своим заставам.

* * *

Оксана Колесниченко – двадцатилетняя девушка – не походила на своих подружек-одногодок. Она была синеглаза, белоголова, с приметной родинкой – точечкой на румяном лице. И родинка эта выделялась в центре подбородка. Ладная, среднего роста, в ситцевом, белом в темный горошек платьице девушка казалась скромной березкой в средне-русской полосе. Такой и запомнилась Оксана солдатам заставы лейтенанта Макеева, когда вела их на хутор, где, согласно полученным данным, должно было состояться совещание бандеровских командиров.

Девушке пришлось хлебнуть немало. В тринадцать лет она лишилась матери – брюшной тиф скосил неуемную в работе, а потому не по годам изможденную женщину. А когда Красная Армия пришла в Западную Украину, пуля, посланная врагом, оборвала жизнь ее отца. И осталась дивчина одна-одинешенька без присмотра и защиты, помня запах нещедрых на ласки материнских рук, стужу суровых отцовских глаз, недоверчиво пронизывающих ее из-под нависших черных бровей. Она так и не успела понять, откуда взялась эта отцовская отчужденность и строгость, чья в том вина.

В четырнадцать лет хлеб, добытый собственными руками, не сладок. Солон пот в жаркие и длинные летние дни, еще солоней слезы в душные и короткие ночи. В первые месяцы работы она не знала, как угодить молодому хозяину, которого все звали Меченым за ножевой шрам на лице. Одни говорили, что этот шрам остался от пьяной драки на ярмарке, другие – что не поделил он с кем-то добычу в разбойных лесных делах. И то, и другое походило на правду. Меченый был человеком неуравновешенным и жадным.

Оксана никогда не забудет разбитую крынку хозяйского молока. Осторожно несла она молоко, но поскользнулась на маслянистой после дождя земле и упала. Исполосовал ее тогда Меченый плеткой до потери сознания. И сейчас еще рубцы заметны.

Полегче стало жить девушке после освобождения Западной Украины. Вместе с панами скрылся куда-то и молодой хозяин. Расцвела, окрепла, повеселела Оксана. Но началась война. Вместе с оккупантами пришел Меченый – еще более лютый и ненасытный.

– Вы не знаете, где скрывался Меченый до войны? – спросил командир батальона, выслушав рассказ Оксаны.

– Хиба у немцев гостил?

– И вы так думаете?

– И я так.

– Почему?

– Шибко по-ихнему балакает.

– Сильно лютует Меченый?

– Ох, и лютуе, товарищ офицер. Ох, и лютуе. Еще страшнее стал.

– Страшнее?

Девушка зарделась. Потупив глаза, прошептала:

– Приставать стал. Проходу не дае.

– Так… Это и заставило вас придти к нам.

– Не только это. Узнала я, что завтра все главные бандиты на хуторе собираются. Совет держать будут…

– Это вам Меченый сказал?

– Ни. Хлопец один, Меченому услуживает.

– Хлопец?

– Ага, хлопец. Только вин не коханий мий.

Девушка покраснела.

– А он вас любит?

– Должно, так. Усе звал утикать с ним. Завтра писля сходки вернется и тикати будемо.

– Не согласилась?

– Я промолчала.

– В хуторе наверняка заметят ваше отсутствие.

– Я у хозяйки отпросилась. На два дня. В город слетать.

Рассказ этот выглядел правдоподобно. Что у бандеровцев намечалось совещание, Тулупов уже знал. Известно было и место сбора. Сейчас картина прояснилась. Мешкать было нельзя.

Под утро пограничники были уже на месте. Лес, окружавший со всех сторон одинокий, невидимый в этот час дом, таинственно молчал. Осторожные шаги, слышимые не далее десяти метров, не смущали бойцов. Это были свои. Кольцо замкнулось там, откуда поле, подступающее к угрюмой, на долгие годы сколоченной хате, хорошо просматривалось…

Кудинову и Сизову поручили несложную на их взгляд задачу: охранять девушку-проводницу. Парни сидели рядом с Оксаной и молчали, не зная о чем говорить. Она, кутаясь в шинель Василия, зябко ежилась. Любуясь ею, такой красивой и решительной, Леонид Сизов невольно вспомнил свою девушку – Валю. Что делает она в этот ранний утренний час? Спит? Встречает рассвет на Воробьевых горах, где нравилось им бродить до восхода солнца? Там, на Воробьевых горах, впервые испытал он себя как человека, способного защитить и свою честь, и честь любимой. Как это было? Леонид хорошо помнит начало, конец – туманно. Примерно в такое же утро поднимались они, держась за руки, по крутым склонам гор. И тут повстречались три незнакомых парня.

– Погулял, фраер, и достаточно. Домой уматывай. А с ней мы погуляем, – прокартавил коренастый крепыш в серой в клеточку кепке.

Полупьяные дружки его смачно гоготали. Леонид почувствовал дрожь девичьих пальцев.

– Я еще и сам не нагулялся, – старался отшутиться Сизов.

– Ну, поговори у меня, – крепыш протянул к горлу руку. Леонид, поняв, что драки не избежать, изо всех сил рванул волосатую руку картавого на себя, и тот, не удержавшись на ногах, полетел вниз. Потом Сизов почувствовал крепкое объятье долговязого парня. С ним вместе покатился с горы, крикнув Вале: «Беги!».

Воспользовавшись суматохой, девушка убежала. Вернулась назад с двумя милиционерами. Долговязого милиционеры задержали, вернее, не они, а Леонид, мертвой хваткой вцепившийся в брючный ремень хулигана.

Окровавленного Сизова едва привели в сознание.

– Упрям и когтист ты, парень, – одобрительно сказал один из милиционеров. – Троих не испугался. Тебя бьют, а ты вцепился как клещ. Он тебя, видно, ножищами лупцевал…

Сизов молчал, вытирая кровь с лица.

С тех пор и стал у него нос с горбинкой, а на переносице – крохотный шрам…

К действительности Леонида вернули выстрелы. Бандиты заметили ползущих по полю солдат. Хутор сразу из мирного превратился в крепость, огрызающуюся пулеметными и автоматными очередями.

– Так их не возьмешь. По канавке, по канавке надо. Она к самой повитке ведет, – шептала Оксана.

– У тебя гранаты есть? – спросил Сизов.

– Две лимонки, – ответил Василий.

– Давай сюда. Будет четыре.

– Что ты задумал?

– Прикроешь в случае чего из автомата, – хмуро ответил тот.

Бандеровцы, видимо, забыли о существовании канавы. Все внимание они сосредоточили на опушке леса, откуда ждали атаки. Этим и воспользовался Сизов. Грохнули один за другим четыре взрыва. Пулемет, установленный под крышей сарая, замолчал…

Когда бой окончился, солдаты насчитали двенадцать трупов. Ни один бандеровец не сдался в плен. Дрались зло и до последнего…

– А Меченого немае. Неужто утек? – испуганно спросила Оксана, осмотрев трупы.

– Куда же ты теперь? – глаза Кудинова глядели сверху вниз с таким нескрываемым любопытством, что девушка потупилась и покраснела.

– Немае иншого пути. Тильки с вами теперь. Не прогонят, если.

– Не прогонят. Обязательно не прогонят, – обрадовался почему-то Василий и так уверял, будто от него зависела ее судьба.

К счастью Оксаны ефрейтор оказался прав. Ее зачислили в санчасть…

* * *

Деревушку, где жила тетка Купава Петровна, Мельниченко отыскал в то же утро, когда сбежал из эшелона. Память не подвела. Еще не успел рассвет вызеленить землю, а Иван уже сориентировался. В сорок первом побывал здесь: где-то недалеко от этой низины приняли тогда скот, который он сопровождал из родных краев. Дорога домой была отрезана (немцы оккупировали Ровенскую область), и он два месяца прожил у одинокой тетки. В том же сорок первом уехал учиться в ремесленное училище, на год убавив свой возраст при приеме. Все равно никаких документов не было.

Теперь, когда он явился вторично, Купава Петровна сразу поняла, чего от нее хочет племянник. Давно уже, после принятия баптистской веры, она благоволила к людям, которым не приходилось рассчитывать на сочувствие представителей власти.

Выслушав сбивчивый рассказ племянника, Купава Петровна сказала:

– Правильно, Ваня, поступаешь. Укрыться найдем где. Тайничок у меня имеется… Да что я разговорилась-то. Небось, проголодался? Ну я сейчас, – и захлопотала.

Мельниченко с жадностью ел теплую вареную картошку прямо из чугуна. Купава Петровна очищала кожуру и рассказывала:

– Мать-то твоя лет на пятнадцать раньше меня замуж вышла. Помню, появился после излечения в госпитале солдатик в селе, хохол. И приглянулась ему она. Неделю живет, другую. Посватался. Поженились. А перед самой революцией увез ее к родичам своим, в хохляндию.

Накормив изголодавшегося племянника, женщина села рядом и, сузив бесцветные глаза, доверительно прошептала, хотя в избе, кроме них, никого не было.

– Может, уж все-таки разобьют наших-то… Бой, гуторят, страшный идет. Глядишь, и не выдержат. Не горюй, еще лучше заживем.

Но Ивану не нужны были ни немцы, ни русские. Он боялся и тех, и других и не любил их одинаково. И потому в свою тайну тетку Мельниченко не посвящал. Лишний свидетель – лишний язык.

Долго Мельниченко укрывался у Купавы Петровны.

Однажды она вернулась домой мрачней обычного, заперла дверь на крючок и подала сигнал в тайник, что находился в скрытом закутке подпола. Показалось заросшее черными волосами лицо Ивана.

– Посоветоваться надобно.

– Случилось что?

– Пока нет. Но может. Председатель сельсовета спросил сегодня: «У тебя, Купава, часом, никто не проживает?» – «Нет, – говорю, – а что?» – «Да так просто», – отвечает. А по глазам вижу, не так просто пытает черт лысый. Пронюхал, должно быть…

– Плохо дело, – сказал племянник.

– Я покумекала тут и решила переправить тебя поближе к дому. Немцы-то, оказывается, за Ровно укатились. Надо же куда удрапали, супостаты, – в сердцах плюнула тетка.

– Неужели? – блеснули глаза у Мельниченко.

– Верно говорю.

– Тогда надо переправляться.

– Не спеши. Братья доставят тебя целехонького. Но сперва прими веру.

– А что ж не принять? Приму, – охотно согласился Иван, обрадованный тем, что встреча с родными не за горами.

Там, в вольных лесах, видно будет. На месте всегда виднее.

На другую ночь Ивана посадили в сани и отвезли в глухую деревушку. Так, от «брата к брату», переправляли его, так он оказался неподалеку от Ровенской области. Здесь, по всей видимости, сфера действия баптистов заканчивалась, и Мельниченко пришлось рассчитывать на собственные силы и везение.

Однажды в февральскую вьюжную ночь он страшно перепугался. Думал, пришел конец всему, к чему так упорно стремился. Он сразу узнал Василия Кудинова. По спокойному голосу, по кажущимся на первый взгляд медлительным жестам. Спасло то, что ефрейтор, озябший и усталый, не узнал бородатого Ивана. Хотя Кудинов и остановил его, хотя и повел для выяснения личности в деревню, где стояла застава, Мельниченко все-таки сумел схитрить – попросился «по-большому», ушел за кусты и скрылся в темном лесу. Сначала слышал требовательное: «Скоро ты там?», а потом расстояние погасило голос. Иван, испуганный и потный, все бежал и бежал, пока не упал обессиленно на снег. Под утро он вернулся к хозяину, приютившему его перед дальней дорогой, и попросил убежища до чернотропья. Брату во Христе – светлоглазому, белобородому старикашке – волей-неволей пришлось это сделать, потому что Мельниченко заболел.

Только в первых числах апреля Иван снова двинулся в путь. Вторая попытка была удачной. Поздним вечером он постучал в дверь родной хаты. Мать с трудом признала сына – так сильно изменился он за эти годы. Но потом, когда он побрился и переоделся, долго не могла оторваться, прижимала к груди «буйную чернокудрую головушку».

Однако не радость ждала Мельниченко дома. Мать рассказала: отца с братом убили солдаты. Недавно. За несколько дней до его возвращения. Испугало Ивана и другое: он пришел к тому, от чего так долго и так упорно скрывался. Он вернулся к войне и теперь не видел спасения, не видел выхода…

Ночью он не сомкнул глаз. Тысяча проклятий послал на голову бандеровцев. Они затеяли, на его взгляд, игру. «Глупцы, какие безмозглые глупцы, – шептал он. – Немцы не устояли, а они на что надеются?

А утром пришли «они». «Уже узнали, связь работает, что надо», – подумал Иван, когда без стука, как в собственный дом, вошли трое с винтовками.

Поздоровались. Пригляделись. Из них Иван выделил рыжего мужчину со шрамом на щеке. Тяжелый взгляд из-под густых нависших бровей. Нос картофелиной. Подбородок – словно ножом срезанный. Плечистый, высокий, чуть-чуть сутуловатый, он мягко ступал сапожищами. «А руки какие! – испуганно глядел Иван. – Одним ударом бугая свалит». Рыжий бесцеремонно присел рядом, спросил, откуда пришел, что думает делать. Мельниченко говорил долго и подробно.

– Так, – рыжий хлопнул ладонью по его коленке, как точку поставил. – Что от красных убежал, хорошо, что выучился на пулеметчика – еще лучше. Ты для нас находка.

Он не спрашивал, согласен Иван или нет, сам решал за него.

«Вот попал – так попал, – растерянно подумал Мельниченко. – Из огня да в полымя».

– Отец и брат погибли, как герои, за нашу самостийную батьковщину. Верю, и ты не опозоришь фамилию, – повысил голос рыжий. Позднее Иван узнал его кличку – Меченый. Он был вожаком одной из сотен. Из-за болезни Меченый не попал на совещание командиров и тем самым избежал участи остальных сотенных.

Меченый говорил полуправду. Отец Ивана погиб не геройской смертью. При первых выстрелах он погорячился, неосторожно сунулся на помощь сидящим в засаде и был убит Леонидом Сизовым в березняке, почти на задворках своего дома. В тот же день бандеровцы нс досчитались и брата Якова. Но он остался жив и благоразумно поднял руки вверх по требованию пограничников. Впрочем, Меченый этого и не знал.

Утром с котомкой за плечами, в которую мать понапихала всякой всячины, едва сдерживая дрожь в коленках, Иван ушел с бандеровцами. В ушах его долго еще стоял стон рыдающей матери.

* * *

Намеченная операция на этот раз не удалась. Всю ночь пограничники в сопровождении местного провожатого окольными путями подбирались к деревне, где по точным данным разведки остановились на ночлег бандеровцы. Но за полчаса до их появления сотня Меченого снялась с места и скрылась. Это утверждали и хозяева хат, у которых нашли приют самостийники.

В шесть часов утра к начальнику заставы лейтенанту Макееву прибежала возбужденная женщина.

– Подивись, офицер, что ваш солдат наробил. Увсе крынки, увсе до единой постукал! Черепки одни пид тичинками валяются. В чего я ныне молочко-то буду наливать? И откель москали эти звалилися на наши головы, чтоб под землю им провалиться, – тараторила крутобедрая молодуха с перекошенным от злости лицом.

Лейтенант Макеев едва разбирал мешанину из украинских и русских слов, произносимых скороговоркой. Он, пытаясь успокоить женщину, тронул ее упругие покатые плечи рукой.

– Не цапай, охальник, чай не с жинкой балакаешь, – заорала она и кулаками толкнула офицера в грудь с такой силой, что он, не ожидая ничего подобного, едва устоял на ногах. Под платком, повязанным вровень с черными бровями, недобро сверкали большие карие глаза.

– Поспокойнее можно? – скрывая неловкость, улыбнулся Макеев.

– Я еще и повинная! – повысив и без того звонкий голос, возмутилась женщина. – Они черт чого вытворяют, никакого покоя людям не дают и думают еще, что с ними кохаться станут…

– Хватит беситься! – поняв, что его умышленно вызывают на скандал, строго прервал ее лейтенант – Показывай, кто и что натворил.

Женщина, увидев в глазах Макеева суровую решимость, осеклась и молча, опустив голову, пошла вдоль деревни. На плетне крайней хаты не было ни одного горшка – картина не совсем привычная для этих мест. Под ивовой загородкой земля густо была усеяна мелкими черепками.

– Вон цей вытворял, вражина проклятая, – указала женщина на солдата, предусмотрительно отступавшего за овин.

Начальник заставы безошибочно определил: Белов – вологодский «окальщик».

– Хорошо. Разберемся и примем меры.

Лейтенант вернулся к себе и приказал дежурному вызвать Белова.

– Твоя работа? – без предисловий спросил он, когда солдат явился.

– Так точно, товарищ лейтенант, моя.

– Ты соображаешь, что натворил?

– Так точно, соображаю. Только жалко, что на загнетке эти горшки проклятые не тронул, – упрямился солдат.

– Ты в своем уме? – удивленно моргая, спросил начальник заставы. – В чем горшки виноваты?

– Горшки, может, и не виноваты, а хозяйка виновата. Она бандеровка, сигналы этими горшками подает.

– Ничего не понимаю. Какие сигналы?

– Обыкновенные. Когда вошли мы в дом, горшки вертикально на тычках стояли. А потом, утром, вышла она, толстозадая, каждый, как шапку набекрень, наклонила. Стало быть, знак своим подала – в деревне мы остановились… Я давно уже за этими горшками поглядываю. Они вот где у меня застряли, – провел ребром ладони по горлу.

Начальника заставы удивило это предположение. Он некоторое время задумчиво смотрел на солдата, а потом, будто очнулся, произнес:

– И вот что интересно – наблюдательность проявил. А вот горшки побил – плохо. Местное население против нас настраиваешь. В другой раз не будешь безобразничать?

Солдат четко повернулся и пробурчал себе под нос:

– А горшки все равно колотить буду. Из-за них, может быть, эти ночные в «ноль-ноль» нам все ноги измотали.

Белов ушел. «Все равно колотить буду!» – передразнил солдата Макеев. Его рассердило самоуправство и в то же время порадовало, что бойцы заставы не только четко выполняют команды, но и стараются осмыслить происходящее, вникают в детали. О том, что у бандеровцев безотказно действует простейшая сигнализация, он знал. Не исключено, что и безобидные горшки помогают им. «Надо посоветоваться с разведывательной службой, – решил офицер. – А сейчас – спать».

* * *

Из забытья Леонида Сизова вывела боль в плече. Голова была как чугунная. Хотел потрогать все – не мог двинуть руками, они онемели. Осторожно повернул голову вправо-влево: лежит на спине в лесу кое-как перебинтованный. Ощутил лопатками сосновые шишки. Попробовал пошевелить пальцами. Шевелятся еле-еле.

«Руки-то связаны, во рту кляп… Попал к бандитам», – пронеслась страшная догадка, и он почувствовал, как холодная испарина выступила на лбу.

«Что же произошло, что? – он попытался вспомнить все по порядку. – Ах, да! Вечером, на закате, возвращался с Беловым на заставу из штаба батальона. Когда дорога подошла к мелколесью, услышал выстрелы. Что-то сильно толкнуло в плечо и обожгло. Упал. Топот ног. Кто-то взволнованно проговорил: «Тот мертв, а этот ранен. Потащили…»

Сизов попробовал языком вытолкнуть кляп. Не получилось. Снова попытался шевельнуть непослушными руками – больно. Тогда – надо лежать неподвижно. Зачем мучить себя? Широко открытыми глазами он долго, не моргая, смотрел на верхушки сосен, на густую синеву неба, картинно просвечивающуюся сквозь разлапистые ветки. Боль постепенно стихала. Невольно вспомнились слова командира батальона: «Страшитесь плена… Нашего брата-пограничника они ненавидят больше всего…»

«Больше всего, больше всего, больше всего…» – повторялось до звона в ушах.

«Нет, только не думать об этом, только не об этом, только не об этом», – ворочалась мучительная мысль.

«Тогда о чем, тогда о чем, тогда о чем?»

Сизов попытался отогнать мысли о смерти и закрыл глаза. И почему-то сразу увидел перед собой Москву, тесную комнату в бараке на Воробьевых горах. Почти всю комнату занимали стол, кровать и гардероб. На кровати спали родители, а ему стелили «на втором этаже» – на деревянных полатях, над дверью. Им обещали новую квартиру, но в начале войны стройка прекратилась и надежда пропала.

Леонид любил этот район Москвы, тихий и спокойный. Всего в километре – Москва-река. Минуешь грязновато-желтое здание киностудии «Мосфильм», свернешь чуть вправо, спустишься по натоптанной узенькой извилистой тропинке с Воробьевых гор и, пожалуйста, купайся. А нужно в центр – садись в троллейбус. Несколько остановок по набережной до Киевского вокзала. Потом в метро. За шесть минут электропоезд домчит под землей до «Площади Революции». А там и до Красной площади рукой подать. «Как на даче живем, – гордился отец. – А что комнатушка маловата – не беда. В тесноте – не в обиде».

«И верно, хорошо», – подумал Сизов.

Предстала перед глазами Валя – одноклассница, с которой Леонид дружил с седьмого класса и до ухода в армию. Думал, так просто дружил, ничего особенного, а уехал на второй год войны в деревню на каникулы – затосковал. «Во сне зовешь ее», – подтрунивала мать. И верно. Ему часто снились голубые глаза Вали, ее светлые локоны, мягкие руки с крохотной бородавкой на мизинце. На среднем пальце девушка носила красивое золотое кольцо. Когда провожала в армию, сняла его с руки и надела Леониду на мизинец. Больше ни на какой палец не подошел. «Не потеряй. Как талисман. От любой пули убережет». И заплакала. Леонид высушил поцелуями ее мокрые глаза и чуть сам не прослезился. Но кольцо берег, никогда не расставался с ним, даже когда ребята в казарме подтрунивали. Терпел. «Цыганка нагадала – кольцо от смерти сбережет». Почему-то стеснялся признаваться, что его подарила любимая девушка. «Дурачок», – невольно улыбнулся Леонид.

И вот теперь, пожалуй, ему никогда больше не увидеть Москвы, не поцеловать милых Валиных пальцев, не скатиться на лыжах с Воробьевых гор. И новая квартира не потребуется. Всему конец.

«Как глупо, как глупо получилось», – мучила мысль, и в бессильной злобе он стукнул по земле каблуком сапога.

Кто-то подошел и произнес весело:

– Очнулся, голубчик. Так-так. Теперь ты у нас заговоришь.

Приблизился еще кто-то. Леониду видны были только стоптанные сапоги.

– Вынь кляп изо рта. А то москаль посинел весь, – приказал тот же голос.

Леонид глубоко вздохнул. Потом повернул голову и обомлел. Перед ним стоял Иван Мельниченко и с молчаливым удивлением рассматривал его. Сизов отвел взгляд и увидел другого, со шрамом на щеке.

– Вот так встреча. Нарочно не придумаешь, – проговорил все еще не пришедший в себя Мельниченко.

– Знаешь его, друже?

– Вместе учились в полковой школе.

Леонид презрительно отвернулся.

Бандеровцы отошли на несколько метров в сторону. Неразборчивый шепот донесся до ефрейтора. Потом осторожно, словно не решаясь, подошел человек, помолчал у изголовья, наклонился и пробурчал:

– Не притворяйся. Не спишь ведь.

Леонид слушал, не открывая глаз.

– Не глухой… Что тебе надо?

– Слышишь, Сизов? Немногое. Планы… Все, что знаешь.

– Но это проще простого. Сходи к командиру. Он все расскажет.

– Не остри. На твоем месте я бы не шутил, – Мельниченко ходил взад-вперед, нервно, до хруста в суставах, сжимая пальцы рук.

Эта нервозность не ускользнула от Сизова:

– Страшно, оказывается, убивать беспомощного человека?

– Почему убивать?

– Потому что от меня ничего не добьетесь.

– Уверен?

– Развяжи руки, если не боишься.

– Полежишь и так…

– Развяжи ему руки, друже, развяжи, – гототнул мужчина со шрамом. – Никуда он от нас не денется.

Мельниченко послушался. Он молча наблюдал, с каким облегчением Сизов вздохнул, поглядывая на посиневшие запястья рук. Молчание длилось недолго. Мельниченко присел на корточки у ног пленного и начал уговаривать.

– Зря упорствуешь. Никто не узнает, какие сведения дашь.

– Я не предатель и не дезертир…

– Жить надоело? – Мельниченко понизил голос до шепота.

– Не шипи, не гусак.

– У-у, гад! – Мельниченко замахнулся, но не ударил. Сизов как будто только и ждал этого. Он изловчился и изо всех сил, на которые был способен, ударил Мельниченко сапогом. Тот взвизгнул, схватился руками за низ живота и присел на колени. Но Сизов чувствовал, что не рассчитал, что удар был слаб и бывший однополчанин лишь притворяется.

На крик бросились бандеровцы. Увидев их, Мельниченко кинулся на Сизова, зачем-то разорвал на нем гимнастерку, а вместе с ней и белую нательную рубашку, а потом, поняв, что мстит по-бабьи, трижды ударил кулаком по лицу.

Тот, что со шрамом, молча наблюдал за этой возней.

– Мирные переговоры, как вижу, ни к чему не привели. Так… и шрам на его лице побагровел. – Думаешь в молчанки поиграть? Не выйдет!..

Сизов презрительно отвернулся от него.

– Чего сурно воротишь? Ну, смотри сюда!.. Не хочешь? Калина! Поверни его рыло. Слышишь, Калина, где ты там топчешься? Ах, слюнтяй… Тогда ты, Иван, поверни.

Мельниченко потянулся к лицу, а Леонид неожиданно подался вперед и вцепился зубами в большой палец его левой руки. Мельниченко дернулся и завизжал еще громче и пронзительнее. Побелев от боли и злости, он выхватил из ножен финку, полоснул Сизова по обнаженной груди раз, другой, потом еще и еще…

Иваном Мельниченко двигало сейчас только одно – он хотел убедиться, что все люди трусливы, что смелых на свете нет, что смелость – показуха. Однако убедиться в этом ему не удалось. И потому овладела им такая жестокость и злоба, что даже Меченый отвернулся…

* * *

Петр Мищенко заступил на пост в полночь. Воспаленные от длительного недосыпа глаза смыкались сами собой. Стоило прислониться к стене, как сладкая истома кружила голову, сознание расплывалось, все куда-то проваливалось.

Мищенко знал: на посту сегодня многие. Недалеко от него стоит еще один часовой, а за деревней – усиленные наряды дозорных. Сейчас он в ответе друг за друга, засни один – могут погибнуть все.

Глаза уже свыклись с темнотой. Различимы стали очертания предметов. Вон куст у обочины дороги, а это колодезный журавль между хатами…

Моросил дождь. Мелкие капли монотонно барабанили по плащ-накидке, убаюкивали. Мищенко понял, что сейчас он способен лишь бороться с дремотой, а не службу нести, потому решительно дернул шнурок, скрепляющий концы плащ-накидки, и подставил лицо освежающим дождинкам. Но дремота не отступала. Солдат приблизился к окну и стукнул три раза в стекло, подавая дежурному условный знак. Тут же на крыльцо вышел младший сержант Еременко.

– Что случилось?

– Спать сильно хочется.

– Замену просишь?

– Кем заменить-то? Все недосыпают, не один я… У хозяйки мешок с подсолнухами на печке греется. Принеси горстки две. Не разорится.

Еременко задумался:

– …Ну шут с тобой, возьму грех на душу, – решился он и исчез в сенях.

По опыту Мищенко знал, что единственное спасение от дремоты – дать нагрузку зубам и скулам. Расшевелятся они, и сон как рукой снимет.

Появился Еременко.

– На, держи, – сказал он и пересыпал из своих карманов в карманы шинели часового шуршащие семечки. – Лузгай, да шелуху не расплевывай во все стороны. В карман прячь. Не дай бог, хозяйка заметит и шум поднимет. Взгреют меня.

– Не боись. Я не дурень.

Мищенко притаился у дерева, осторожно лузгая семечки. Сон понемногу отступил. Лучше стали слышать уши и веки полегчали, стряхнув свинцовые гирьки. Легкий ветерок шевелил подсохшую за неделю солнечных дней прошлогоднюю листву, и дождинки мягко падали на нее, на пилотку, на ворот шинели и скатывались под гимнастерку, холодя шею. Солдат прошелся взад и вперед под деревом – собственные шаги заглушали окружающие звуки. «На месте стоять сподручнее. Слышимость лучше», – решил часовой.

В коридоре раздались шаги. Появился младший сержант Еременко.

– Как дела, Петро?

– Порядок, товарищ младший сержант.

– Порядок? Это хорошо. Значит, помогли семечки?

– Да еще как!

И снова Мищенко остался наедине с обманчивой тишиной, где каждый шорох заставляет вскидывать взведенный автомат.

Усилился ветер. Дождить перестало. В черноте ночи, на дороге, Мищенко уловил неясное движение. Прислушался. Похоже – осторожные шаги человека. Солдат притаился за стволом дерева. Шаги приближались. Вот Мищенко уже видел неясный силуэт крадущегося человека. Двадцать метров, пятнадцать…

– Стой, кто идет!

– Я иду. К вам, – испуганно забормотал мужчина.

– Ложись! – приказал Мищенко.

Темная фигура словно растаяла, слилась с землей.

– Мне командира вашего бачить треба, – бубнил лежащий. Рядом с часовым оказался неусыпный Еременко в накинутой на плечи шинели, но с автоматом в руках.

– Где?