Текст книги "Ефрейтор Сизов и его товарищи"

Автор книги: Виктор Наседкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

А Червонцев еще пять лет тянул солдатскую лямку, служил исправно, старательно исполнял приказы командиров. Пытался забыть Наташу. Но рана зарастала болезненно и медленно, а если точнее, совсем не хотела зарастать.

* * *

Как-то в июле 1950 года Федор Червонцев, легко и проворно спускаясь по многочисленным ступенькам величественного МГУ, чуть было не столкнулся с красивой молодой женщиной.

– Наташа!

– Федя!

Они обнялись непринужденно, как старые знакомые. Наташа, веселая и уверенная в себе, взяла его под руку и повела по аллее к свободной скамейке.

– Ну покажись, покажись, какой ты стал, – теребила она его. И, бесцеремонно оглядев с ног до головы, сказала, не скупясь на комплименты: – Мужественный и как всегда красивый. Даже лучше, чем раньше. Рассказывай, как живешь, что делаешь?

Ее веселое настроение передалось ему. Червонцев тоже сиял, согретый этой неожиданной встречей, и надежда, давняя и несбыточная надежда, вновь заискрилась в нем.

– Как видишь, отслужил. В мае демобилизовался. Семь с половиной лет отбухал. Почти два института одолел бы…

– Сожалеешь?

– И да, и нет. Все-таки уже двадцать пять стукнуло. А это как-никак возраст. Лермонтов погиб в двадцать семь.

После короткого молчания, все так же мило улыбаясь, Наташа спросила:

– Что делаешь здесь?

– Сдал документы в приемную комиссию. Буду учиться, если ты не возражаешь.

Намек был слишком явственным, и Червонцев, словно спохватившись, спросил в свою очередь:

– Мы все обо мне. А ты-то как живешь?

– Спасибо, хорошо. На днях получила диплом. Замуж вышла… Это тоже на днях, – как можно беззаботнее ответила Наташа.

Червонцев напрягся весь, выпрямился, будто кол проглотил. Хотя раньше он нисколько не сомневался в том, что она закончит университет и выйдет замуж.

– Та-ак. Значит, у тебя все отлично. Кто он?

– Однокурсник. Вместе закончили. Наверное, в аспирантуру поступим… Был на войне, как и ты, служил в Германии. Званием лишь повыше – старший лейтенант, кажется. Если хочешь, познакомлю. Он должен скоро прийти, – Наташа взглянула вправо, в сторону университета, и добавила:

– А вот и он, легок на помине.

Червонцеву почудилось что-то очень знакомое в облике приближающегося человека в светлом костюме. Походка, привычка высоко нести белокурую голову – все это он где-то уже видел. И вдруг Федор узнал его, своего замполита. Когда-то ему очень хотелось встретиться с ним, но думал ли, что встреча может произойти при таких обстоятельствах?

Червонцев поднялся было, чтобы сразу же уйти, но как объяснить все Наташе? И потому он был чрезвычайно благодарен парню, тоже, видимо, студенту, остановившему бывшего его замполита.

Наташа заметила беспокойство Федора, увидела, как внезапно побледнел он, но спрашивать ничего не стала. Объяснил он сам.

– Меня не надо с ним знакомить. Это мой бывший замполит. Человек достойный. Я поздравляю тебя, Наташа.

– Ты что – уходишь?

– Да. Извини, но лучше встретимся как-нибудь в другой раз… – Наташа не стала его задерживать.

ЕФРЕЙТОР СИЗОВ

И ЕГО ТОВАРИЩИ

Василий Кудинов спросонья не понял, что произошло, не понял даже при истошном крике: «Воздух!». Лишь когда раздвинулись двери товарняка и он вместе со всеми скатился с насыпи, стало ясно: снова бомбежка. Натыкаясь друг на друга, солдаты бежали в темень, подальше от состава. Залегли на душистом лугу. Высоко в небе надрывно урчали немецкие самолеты. Недалеко, по ходу поезда, снова заухали бомбы, озлобленно залаяли зенитки. Взрывы заметно приближались. Тревожнее забилось сердце, тело все плотнее прижималось к земле.

Забрезжил рассвет.

Словно летучие мыши, испугались бомбардировщики наступающего утра. Они затихли, удаляясь. Удовлетворенно замолкли зенитки.

Паровоз протяжно засвистел. «По вагонам!» – донеслась команда. И на лугу, по обеим сторонам насыпи, зачернели фигурки.

– Мельниченко, где Мельниченко? – допытывался старший вагона, когда после переклички не досчитались ефрейтора.

Старший отвечал за каждого, кто был приписан к вагону, и потому он приказал первым, кто попался на глаза:

– Кудинов и ты, Сизов! Одна нога здесь, другая – там. Поищите, уснул, наверное, поганец.

Солдаты выскочили из товарняка и стали внимательно осматривать луг. Покричали. Мельниченко не отзывался.

– Пойдем назад, – сказал Василий Кудинов. – Он не иголка, а луг – не стог сена. Может, перепутал вагоны…

Протяжнее засигналил паровоз. Ефрейторы заторопились к составу. Метров сто отделяло их от поезда, когда звякнули буфера и застучали по рельсам колеса, вначале медленно, потом все быстрее и быстрее. Обозленные и растерянные, остановились они, поняв, что поезда им не догнать, что отстали от своей команды. Ефрейторы огорченно смотрели друг на друга, словно спрашивая: «Что делать будем?»

– По-моему, впереди станция, – предположил Сизов. – Немцы бомбили ее. Пойдем. Может, там состав задержится, и мы успеем к своим шинелям и вещмешкам.

– Да, нескладно получилось, – вышагивая по шпалам, горевал Василий Кудинов.

Последние события властно нарушили размеренный ритм жизни. Разве мог Василий три дня назад, когда уходил по увольнительной в город, предположить, что окажется здесь, недалеко от фронта и за тысячу километров от полковых казарм, где шесть месяцев – с конца января до начала августа – топал строевым, ползал по-пластунски, привычно колол штыком измызганные чучела, шваброй драил до желтого блеска полы в коридоре и под нарами.

Но главное, ради чего солдаты полгода нелегкой войны сидели в глубоком тылу на нежирных харчах, были «максимы». Так называли станковые пулеметы. Их изучили назубок – могли разобрать и собрать с завязанными глазами. Иначе какой ты командир расчета, если пулемет как следует не знаешь?!

Кудинов спешил по шпалам за Сизовым и с досадой думал о том, что рвались на фронт, как одержимые, а вот теперь отстали от товарищей.

* * *

Догнать состав им было не суждено. Недалеко от станционных построек друзей остановили младший сержант и солдат, вооруженные автоматами. У обоих погоны в зеленых окантовках.

– Ваши документы, – привычно козырнув, потребовал младший сержант.

Кудинов и Сизов достали из нагрудных карманов служебные книжки. Когда младший сержант внимательно изучал документы, боец стоял поодаль, метрах в шести, с автоматом наготове.

– Куда идете?

– Туда, где, слышите, гудит.

Все утро отчетливо доносилась беспрестанная артиллерийская канонада.

– Нас везли к фронту. А мы от своего взвода отстали, – вмешался в разговор Кудинов.

– Не по своей воле отстали, – добавил Сизов и пояснил, как все было.

– Так-так, – неопределенно и, как показалось Кудинову, многозначительно протянул мосластый, с впалой грудью младший сержант. Он был настолько раскос, что со стороны казалось: левый глаз впился в Кудинова, правый – в Сизова. – Всякое бывает. Придется вам пойти с нами. На станции никакого эшелона нет.

Ефрейторы пожали плечами, как бы соглашаясь. «Мол, с вами, так с вами. Не все ли равно, куда идти, раз от эшелона отстали. Жаль, что нет ни шинелей, ни рюкзаков».

Однако друзья здорово огорчились, когда им предложили войти в тесную и сумрачную землянку, заперли снаружи на замок.

– И часового приставили, – подсмотрел в подслеповатое окошечко Леонид. – Вот те раз, дожили. Как преступников.

– И все из-за Мельниченко, – зло перекусив соломинку, сказал Василий. Он опустился на мятую-перемятую солому и дернул за ногу Сизова. – Ложись. Свет застишь.

– Уж не письмо ли своей Аньке собрался писать? Самое время. Мол, так и так, нахожусь на передовой и напеваю «Бьется в тесной печурке огонь»…

– Не остри. И без тебя тошно.

– Вот я и хочу понять: в чем мы провинились? – недоумевал Сизов, со злостью приминая солому.

Солнечный луч наискосок прорезал мглу землянки.

– Что тут понимать? И так все ясно. За дезертиров нас приняли.

Кудинов был недалек от истины. В принфронтовой полосе их задержал наряд одной из пограничных застав. И в то время, когда запертые в землянке ефрейторы сердились и недоумевали, их чистенькие, не затертые еще солдатские книжки лежали на столе перед начальником заставы лейтенантом Макеевым. Старший наряда младший сержант Еременко уже доложил, при каких обстоятельствах задержал ефрейторов.

– Отстали от эшелона, говоришь?

– Они так уверяют, товарищ лейтенант.

– А ты что думаешь?

– Вполне возможно. Перед рассветом-то фрицы бомбили нас.

– Это они могли видеть со стороны.

– Рано на рассвете эшелон миновал станцию.

– И это они могли видеть со стороны, – не сдавался офицер.

– Тогда выход один: запросить, куда шел эшелон и было ли отставание, – посоветовал Еременко.

– Во! – лейтенант поднял палец вверх. – Правильно. Об этом я уже позаботился. Запрос дан. Жду ответ… Вы сейчас сходите на кухню и распорядитесь, чтобы покормили их. Поди голодные, как цуцики.

– Слушаюсь, – щелкнув каблуками кирзовых сапог, младший сержант вышел из избы…

Пребывание в землянке на положении задержанных и подозреваемых Василий Кудинов переживал сильнее товарища. Так давно и упорно рвался на фронт, и вот теперь, когда до передовой два шага, когда артиллерийский гул слышен отчетливо, он сидит под замком, и рядом сторожит часовой. Не ирония ли судьбы?..

Задержанные были приятно удивлены, когда им принесли полный котелок пшенной каши.

– Подкрепитесь, братцы, – сказал солдат. Постоял минуту, оглядывая незнакомцев, и не без подковырки спросил:

– Ложки-то хоть при себе? Может, и их оставили в вагоне?

– Ложку солдат пуще глаза бережет. Или не знаешь? – в свою очередь спросил Кудинов, вынимая из-под обмотки меченую алюминиевую ложку.

– А у меня еще и в запасе имеется. Было бы что метать, – весело заметил Сизов, нацеливаясь на котелок с кашей.

– Запасливый. Откуда родом-то?

– Я – москвич, а вот он – рязанец. Косопузый, стало быть, – ответил Сизов.

– Не земляки. Я – вологодский.

– Оно и видно, – засмеялся Василий.

– Что видно-то?

– Что вологодский. Окаешь красиво. Аж в ушах катается, – улыбаясь, разъяснил Кудинов.

– Известное дело… Этого у нас не отнимешь… Ну, лопайте. А то я вас заговорил. – И солдат выбрался из землянки.

Ефрейторы проворно заработали ложками.

– Кормят, что надо.

– Не то, что в полковой школе. Помнишь, с какой радостью шли в наряд на кухню? – печально улыбнулся Кудинов, добирая кашу со дна котелка.

Звякнул замок. Скрипнула дверь. Сутулясь, вошел младший сержант Еременко.

– Подзаправились? – спросил он и, увидев приставленный к стенке котелок, добавил: – Порядок. Теперь потопали к начальству.

Ефрейторы шли между худощавым младшим сержантом, выступающим впереди с зеленым котелком в руке, и часовым, охранявшим землянку. Тот, не спеша, пылил сапогами сзади. Остановились у крыльца деревянного пятистенного дома под железной крышей.

– Ждите здесь, – приказал Еременко и скрылся за желтой резной дверью.

Через минуту возвратился.

– Заходите. Оба сразу.

В просторной горнице, отведенной под канцелярию, сидели майор Тулупов (командир батальона, всегда любил приезжать на заставу неожиданно) и лейтенант Макеев. Они внимательно всматривались в лица подтянутых, опрятно одетых ефрейторов: высокого худощавого Кудинова, коренастого Сизова. Лейтенант переглянулся с комбатом и наконец разрешил им сесть.

– Отстали от эшелона, говорите? – спросил Макеев.

– Так точно, товарищ лейтенант, – ответил Сизов и подробно рассказал о происшедшем.

– И вот что интересно! Мы запросили начальника станции, и он доложил, что никакого эшелона утром не было. Aгa! – Макеев, беря на «пушку», потряс для убедительности бумажкой.

Друзья переглянулись.

– Не по воздуху же он пролетел, – пожав плечами, заметил Кудинов.

– Это я вас должен спросить: по воздуху или под землей проследовал ваш невидимый эшелон, – хитро улыбнулся лейтенант.

– Так кто же мы по-вашему? – рассердился Сизов.

– Вот нас и интересует: кто вы?

– Я уже говорил: мы следовали на фронт и отстали от поезда, – так же горячо продолжал Сизов. – Дезертиры не будут переть в людные места и тем более ближе к фронту.

– А шпионы, – продолжил Кудинов мысль товарища, – экипированы были бы получше. Неужели им продовольственный аттестат с вещмешком, не выдали бы?

– И вот что интересно! Может быть, вы их выбросили по дороге, чтобы утвердиться в этой легенде. Ага! – не сдавался Макеев.

Кудинов удивленно смотрел на лейтенанта. Странная, видимо, с годами приобретенная привычка откидывать поминутно правой рукой прядь волос, хотя она и не нависала на глаза, и довольно часто начинать фразу с одних и тех же слов: «И вот что интересно», а заканчивать ее неопределенным «ага» развеселила его. Но он погасил усмешку, понимая: в его положении не до смеха.

– Тогда мы хоть названия каких-нибудь населенных пунктов знали бы. Шпионы не идут вслепую. Их выбрасывают, как пишут обычно, в определенную, изученную местность.

Майор Тулупов встал и, не вынимая рук из карманов брюк, пошел к окну. Под его грузным телом жалобно скрипнули половицы. Он остановился и прислушался, покачиваясь с каблуков на носки, словно проверял перерубы на прочность.

– Нет, не прогнили. Полнею. Надо же… – грустная улыбка появилась на его слегка одутловатом лице. Потом мигом, как бы показывая присутствующим, что он еще ловок и не стар, круто повернулся к офицеру:

– Ну, что ж, товарищ лейтенант. Это почти готовые пограничники. – И обращаясь к ефрейторам, спросил: – Автоматы изучали?

– Не только автоматы, но и «максимы» знаем как свои пять пальцев, – заявил Сизов.

– Точно, товарищ майор. Замок станкового пулемета с завязанными глазами разбираем и собираем.

– Ну уж, расхвастались…

– Молодцы, – похвалил комбат. – Ваш взвод недалеко отсюда, он поступил к нам на пополнение. Будете пограничниками.

– Значит, наши ребята тоже здесь? Вот история! – воскликнул Сизов и обрадованно спросил: – А когда можно с ними повидаться?

– Скоро. А вот что произошло с Мельниченко – еще предстоит выяснить, – сказал майор. – Но ничего, разберемся.

– А как же фронт? – недоумевал Кудинов.

– И бои будут. Не волнуйся. Скажи: ты сможешь один уничтожить, допустим, взвод фашистов? Нет. А если шпиона поймаешь, считай, что не только взвод, а роту и даже батальон противника уничтожил…

Так Кудинов и Сизов стали бойцами одного из пограничных полков. Их зачислили в отделение сержанта Алексеева. Они быстро сошлись с рядовым Беловым – вологодским парнем, во рту у которого все время перекатывалась «о» и с которым познакомились еще в землянке.

– Вам повезло, робята, – сияя во всю широту скуластых щек, сказал он. – Командир отделения – хлопец мировой. Конечно, порядок потребует. Без порядка нельзя. Зато дело знает. Пограничник опытный.

«Робята» и сами успели заметить: сержант – человек серьезный, немелочный.

* * *

Фашисты откатывались на запад, не в силах устоять перед нарастающими ударами советских войск. Не спас их и Днепр, на широкий водный рубеж которого они возлагали немалые надежды. Освобождены Киевская, Сумская, Черниговская области.

Следом за передовыми частями двигались подразделения, выполняющие на первый взгляд вроде несложную работу. Но это казалось людям несведущим. Очень скоро Василий Кудинов понял, что значит служба в прифронтовой полосе.

…Василий Кудинов считал дозор стоящим делом, а пребывание у КПП, за шлагбаумом, – недолюбливал. Стой и жди, когда подойдет машина, проверяй документы, поднимай и опускай свежевыстроганную жердь, заматывай бечеву на забитый в столб гвоздь, – занятие утомительное. Таким же утомительным делом считал он проверку служебных книжек у солдат, удаляющихся от фронта по какой-то необходимости или возвращающихся на фронт. Задержанные, как правило, вскоре отпускались (просто бумаги не приведены в порядок), а дезертиров в дни решительного наступления не встретишь. Словом, скука.

Вот и сегодня, заступив вместе с младшим сержантом Еременко на пост, Кудинов исполнял обычные обязанности. Месяцы, проведенные на заставе, многому научили его. Он мог почти безошибочно, по внешнему виду солдата, определить в порядке у того документы или нет. Чаще всего приходилось задерживать этаких разудалых фронтовиков или тех, кто подделывался под них. Воротничок у них обычно расстегнут, шинель словно в ступе побывала, а погоны напоминали меха растянутой гармошки.

Как раз и шел в сторону передовой такой вояка. Кудинов и попросил его предъявить документ. Над верхней губой солдата сразу зашевелились короткие усики.

– Фрицам бумажки не нужны. Мы с ними пулями разговариваем. Доводилось слышать такой разговор?

– То фрицам. А нам нужны, – пропуская мимо ушей прозрачный намек, спокойно сказал Кудинов.

– За каким лешим? Я же на фронт иду.

– Не имеет значения. Солдатская книжка всегда должна быть при себе.

– Нет ее у меня.

– Тогда придется задержать до выяснения личности.

– Как это задержать? – взъерепенился солдат.

– Очень просто.

На пороге будки появился младший сержант Еременко. Он отлично чувствовал, когда требуется его присутствие.

– Хватит шутки шутить. Не к теще на блины иду, – злился задержанный.

К шлагбауму подъезжала полуторка. В кузове сидели солдаты.

– Слышь, ефрейтор, я пойду… – поднимаясь, не очень уверенно сказал задержанный.

– Я тебе пойду! Сиди и жди, – приказал Кудинов, направляясь к полуторке.

Проверив у сидящих в машине документы, Василий напутствовал их:

– Все в порядке. Счастливого пути.

– Товарищ ефрейтор, раз уж задержали того вояку, то и побрейте заодно, – пошутили из кузова.

– Подумаешь, чистоплюи, – огрызнулся задержанный. – Посмотрим, какими оттуда вернетесь.

– За нас не беспокойся. Возвращались не раз, – крикнули ему, и полуторка запылила дальше.

– Со всеми полаялся? – улыбаясь, спросил Еременко. – Пойдем трошки со мной покалякаем, фронтовичек, – и пригласил солдата в будку.

Ничего так не портило настроение Кудинову, как незаслуженные упреки. Он недобрым взглядом смотрел вслед задержанному до тех пор, пока не закрылась за ним тесовая дверь. Даже плюнул с досады.

Из-за поворота вынырнула черная «эмка». Ефрейтор поправил на груди автомат, механически провел большими пальцами между ремнем и шинелью, удаляя возможные складки: в легковых обычно начальство едет. Он подошел к середине шлагбаума, чтобы ускорить процедуру проверки. «Эмка», не снижая скорости, съехала на подмороженную обочину и, не обращая внимания на сигналы постового, покатила дальше. Василий, нырнув под жердь, ринулся следом за машиной, на ходу снимая с шеи автомат, крикнул:

– Стой, стрелять буду!

Расстояние между машиной и солдатом увеличивалось. Кудинов присел на правое колено. Очередь резанула по скатам. «Эмка» неуклюже дернулась, проехала метров пять и остановилась. Из правой дверки вылез капитан и угрожающе рванулся к постовому.

– Ложись! Стрелять буду! – разъяренно заорал ефрейтор.

Офицер сделал еще несколько шагов к нему, но когда над головой прошла новая очередь, плюхнулся на дорогу, скрывая под собой до блеска начищенные шинельные пуговицы.

– Что случилось?

Из будки выскочил младший сержант Еременко.

– Видишь, хлюсты нашлись! Можно подумать, что без них фронт не устоит! – держа автомат в боевом положении, злился Кудинов. – Порядков признавать не хотят!

Младший сержант подошел к поднимающемуся с земли капитану и потребовал документы. Сзади раздался топот копыт. Кудинов оглянулся и невольно вытянулся. К ним приближались верхом на конях командир батальона, начальник заставы и ординарец.

– Что за стрельбу открыли? – ловко выбросив из седла полнеющее тело, поинтересовался майор и отдал поводья солдату.

Кудинов подробно доложил обо всем, что произошло. Комбат и начальник заставы подошли к капитану. Придирчиво осмотрев удостоверение личности задержанного офицера, Тулупов, вынув из брюк записную книжку, сделал в ней пометку.

– Это называется хулиганством, товарищ капитан, – резко сказал он.

– Проверить решил, как здесь службу несут, – капитан пытался все перевести на шутку.

– Ну и как?

– Ничего. Службу знают. Если бы с фрицами так воевали!..

– За моих солдат не беспокойтесь. Фашистам от них доставалось не раз. А вам так шутить не советую. Мои молодцы и продырявить могут… нечаянно, – отдавая документы, усмехнулся майор. Он хотел было уйти, но, видимо, вспомнив что-то, добавил: – Чтобы не было для вас неожиданностью, обо всем, что случилось, сообщу в ваш штаб. Надеюсь, за это по головке не погладят, тем более вас – штабного работника.

– Может быть, не стоит, товарищ майор?

– Стоит. И другим накажите подобным образом не шутить, – приложил майор руку к зеленой фуражке. – А вас, ефрейтор, благодарю за службу!

– Служу Советскому Союзу! – скорее по привычке, без подъема ответил Кудинов.

Майор, поняв состояние подчиненного, улыбнулся:

– Выходит, тех пуль жалко, что на своих истратил? Бывает… Но порядок должен быть для всех один. Вот так-то, друг человечества. – Майор вскочил в седло и натянул поводья. Следом за ним поскакали лейтенант с ординарцем.

Шофер-солдат не терял времени даром. Пока офицеры выясняли отношения, он заменял колесо, ухмыляясь чему-то. Поискал глазами Кудинова и, когда встретились взглядом, показал тайком от капитана большой палец, прикрыв его ладонью другой руки. «На большой сработал. Сбил спесь с нашего капитана!» – так понял его Василий.

– Ты чего копаешься там?! – срывая зло на безответном шофере, крикнул офицер.

– Порядок, товарищ капитан. Можем колесить дальше, – озорно блеснув карими глазами, отрапортовал шофер.

– Как это колесить?

– В смысле ехать на колесах…

Всю сцену на дороге не мог не видеть задержанный боец. Когда «эмка» уехала, он вышел на порог и, дымя самокруткой, насмешливо произнес:

– Стрелять научились. В тылу таких много. А немцев, небось, и в глаза не видели. Храбрецы…

Младший сержант Еременко пропустил мимо ушей въедливую реплику, а Кудинов вздрогнул, остановился, хотел, вероятно, сказать что-то, но, махнув рукой, тоже пошел к полуторке, урчащей у шлагбаума. Молоденький младший лейтенант в форме интенданта, подавая документы, спросил с улыбкой:

– Хлопцы, в вашем дворце водички не найдется?

– Имеется, товарищ младший лейтенант.

– А этот что здесь делает? – увидев на пороге задержанного бойца, поинтересовался он.

– Нет документов.

– Наш вояка, Кривошеев. Он ничего не натворил? – строго глядя на бойца, спросил офицер.

– Нет. Только фронтом нас пугает.

– Вообще-то он у нас храбрый… Воюет в обозе на последней повозке! – улыбнулся младший лейтенант. – Марш в машину, вояка! – повысил он голос.

Кривошеев застегнул шинель и, быстро подпоясавшись неведомо где припрятанным ремнем, не глядя на пограничников, побежал к машине, неуклюже перевалился через борт и скрылся в кузове.

– Мы его побрить не успели.

– Я его там, на месте, побрею, – понял шутку Кудинова неунывающий младший лейтенант.

Наконец на улице показался Белов. Он спешил, одергивая полы шинели.

– Вечно ты опаздываешь, – проворчал Кудинов.

Машина застучала колесами на промерзших колдобинах. Еременко подошел к Кудинову и сказал:

– Злости у тебя!.. На двоих хватит…

На другой день Василий Кудинов стоял на посту, охраняя канцелярию заставы. Вчерашний инцидент не давал ему покоя, хотя сердцем Василий понимал, что, стреляя по колесам уходящей машины, поступил правильно.

Но обидные слова, брошенные в лицо небритым солдатом, задели самолюбие. «Стрелять научились. В тылу таких много. А немцев, небось, в глаза не видели. И вшей в окопах не кормили. Храбрецы»… Последнее – «храбрецы» было сказано с нескрываемой иронией и издевкой. Это слово до сих пор звенело в ушах.

Неудовлетворенность не покидала Василия Кудинова все последние месяцы.

«Разве моя вина, что не на передовой, а здесь застрял? Я же ехал фашистов бить, понимаешь, фашистов!» – безмолвно шевелились губы.

И чем больше об этом думал, тем сильнее распалял себя Кудинов, тем обиднее становилось ему. Ефрейтора стали раздражать и тарахтящие повозки, и понукающие лошадей ездовые, держащие курс на запад. Опираясь спиной на плетень, прибитый к стене мазанки, когда-то, видимо, чистенькой и беленькой, а сейчас серой, с заметными выщербинами от пуль и осколков, он нетерпеливо ждал смены. По его подсчету время уже настало. Кудинов еще раз смерил свою тень – насчитал четыре больших шага. «Так и есть. Опаздывает. Наверное, анекдоты свои паршивые рассказывает», – злился он.

– Не, не забыл. Счас буду, – сказал, появляясь, сменщик.

В один из ноябрьских дней дежурство его у шлагбаума благополучно подходило к концу. Скоро двенадцать. У ефрейтора не было часов. Однако он научился точно определять время: по солнцу, по собственной тени и, наконец, интуитивно, чувствуя неумолимое движение невидимой минутной стрелки. Сюда, на пост, он шел с надеждой сделать хотя бы часть того, что могло бы оправдать в собственных глазах долгое пребывание его в стороне от боев. Бомбежки, бессонные ночи он в счет не брал. И сейчас, когда внутреннее напряжение спало, когда в эти последние минуты казалось, что ничего, уже случиться не могло, Кудинов вновь почувствовал себя бесполезным. За четыре часа он осмотрел столько автомашин, проверил столько офицерских удостоверений и солдатских книжек, что со счета сбился. Солдатские книжки он листал особенно внимательно, искал строку, в которой была умышленно допущена опечатка. Но ничего не находил. На вечернем инструктаже начальник заставы подробно рассказал, на какой странице солдатской книжки, в какой строке, в каком слове сделана опечатка. Тогда, выйдя из канцелярии после инструктажа, Кудинов восхищенно сказал Сизову:

– Вот работают, черти!

– О ком ты?

– О разведчиках наших. Надо же, куда пробрались. В самое гнездо, где документы шпионам делают. Теперь гада поймать – раз плюнуть.

– Думаешь? Тогда считай, что шпион у тебя в кармане, если, конечно, на твой пост притопает. Ты ведь с восьми утра заступаешь?

– С Алексеевым.

– Сливки снимать идешь, – злил Сизов друга. А потом серьезно добавил: – Умерь свой пыл. Шпион не дурак. Он, может быть, километрах в ста отсюда спокойно сидит, хлебает борщ у какой-нибудь вдовушки. И ни капли не сочувствует моему другу, которому отличиться хочется.

– Мне?.. Отличиться?

– А то нет?

– Рехнулся?

– По глазам вижу… Какой же я был бы друг, если бы не знал, что в твоей душе творится? – Сизов миролюбиво обнял Василия…

«Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом», – вспомнив разговор у канцелярии, мысленно оправдывал Кудинов свое честолюбие.

Ефрейтор неторопливо топтался у шлагбаума, безразлично поглядывал по сторонам. Он понимал, что и на этот раз не повезло. «Не этот же шпион, – думал Василий, глядя на подходившего сержанта в мятой шинели. – Одной руки нет, рукав пустой болтается. У такого и документы грех проверять. Ясно, что из госпиталя идет…»

Но документы он решил проверить. По привычке козырнул:

– Ваши документы, товарищ сержант.

Не очень чисто выбритый сержант неторопливо достал левой рукой служебную книжку.

– Как видишь, отвоевался я, – невесело пошутил он, спокойно оглядывая Кудинова. Левую руку он снова сунул за борт шинели.

Василий заметил это, но виду не подал. Он машинально полистал служебную книжку и почти не задержался на памятной странице, памятной строке и памятной опечатке, а сердце гулко застучало в груди. Сдерживая волнение, он улыбнулся, приложив руку к пилотке.

– Все в порядке. Можете следовать дальше.

Сержант взял документ и, как показалось Кудинову, облегченно вздохнул, сунув книжку в карман гимнастерки.

– Из госпиталя?

– Угадал. Из Андриановского госпиталя. Утром только выписали. Ни одной попутной, как на грех.

– Отдохни малость. Какая-нибудь оказия подвернется. Большак бойкий. Посадим…

– Сделай одолжение, браток. Век благодарен буду. Слово «браток» обидело Кудинова, но виду он не подал. Лишь подумал про себя: «Не так еще благодарить будешь. А «братки» твои за линией фронта остались».

Из будки вышел командир отделения. Кудинов, показывая глазами на раненого, сказал:

– Подвезти сержанта надо. Из Андриановского госпиталя идет.

Последние слова он чуть заметно выделил. Сержант отлично знал: Андриановский госпиталь полмесяца назад переведен в другое место, что человеку в помятой шинели и невдомек, а потому порадовался выдержке ефрейтора.

– Из госпиталя, говоришь? А ты его даже в будку не пригласишь, – осуждающе сказал командир и обратился к раненому: – Холодновато на улице. Заходите в помещение.

Незнакомец поколебался слегка, но согласился.

– Спасибо. И правда, на улице свежо, – и повернулся к Кудинову: – Не прогляди машину, служивый.

– Не беспокойся, все будет, как надо, – весело улыбаясь, заверил Кудинов.

Несколько минут, оставшиеся до смены, показались ефрейтору вечностью. Он то и дело поглядывал на дорогу, мысленно поторапливал Еременко и Сизова. Не забывал и о двери будки, хотя был уверен, что из рук Алексеева незнакомцу не уйти. Наконец появилась смена. Василий, не выдержав, сделал несколько шагов навстречу.

– Будьте начеку, – зашептал он. – Задержали тут одного.

– Где он?

– В будке. Вы оставайтесь здесь, а я пойду к Алексееву.

Когда он открыл дверь, сержанты мирно беседовали. Командир отделения сидел на лавке по левую руку от незнакомца и что-то оживленно рассказывал. Увидев ефрейтора, безрукий спросил:

– Нет еще машины?

– Нет.

– А почему пост покинул?

– Смена пришла.

Незнакомец хотел встать с лавки, но Алексеев крепко взял его за кисть и строго сказал:

– Сиди. Теперь уж некуда торопиться.

– Что это значит? Над фронтовиком издеваться? – почувствовав пальцы-клещи, взвизгнул инвалид, стараясь вцепиться зубами в воротник собственной гимнастерки.

Кудинов, заметив это движение, вмиг оказался рядом и, ударив ладонью по подбородку, запрокинул голову задержанного, прижал его к стене.

– Хватит комедию ломать! – предупредил Алексеев. – Андриановский госпиталь полмесяца назад переехал в другое место. Понятно? Обыщи его, – приказал командир ефрейтору.

Кудинов, не спеша, обыскал. Из кармана, вшитого под правый рукав шинели, вытащил один пистолет, из левого кармана брюк – другой.

– Хорошо в госпитале снаряжают, – засмеялся Алексеев.

Незнакомец молчал.

– Вася, – Алексеев впервые так ласково назвал Кудинова, – освободи его от ампулы с ядом. Она, по-видимому, в воротнике гимнастерки зашита. Пусть человек успокоится.

Кудинов нащупал ампулу и вырезал ее ножом.

– Поднимайся! – приказал командир отделения. – И запомни: дурака валять не советую. Хуже и больней будет.

Все трое вышли из будки. Впереди Алексеев. За ним задержанный. Кудинов еще раз внимательно оглядел незнакомца. Человек как человек. Лет тридцати, белобрысый, светлые голубые глаза. Еременко с Сизовым тоже с интересом рассматривали его.

Позже, на допросе у начальника заставы задержанный признался, что в сорок втором, раненый, попал в плен. В госпитале ему ампутировали кисть правой руки и завербовали. Затем – школа шпионов. При ночной бомбежке выбросили на парашюте недалеко за линией фронта. Парашют закопал. Задание – диверсия на железной дороге в прифронтовой полосе.