Текст книги "Ефрейтор Сизов и его товарищи"

Автор книги: Виктор Наседкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Разобрав проведенную операцию, лейтенант Макеев поблагодарил сержанта и ефрейтора за службу, а затем сказал:

– Поздравляю вас с представлением к наградам.

* * *

Мартовские тучи, подгоняемые ветром, плыли над землей, то и дело кропили ее нудными дождями. Не успеют просохнуть солдатские шинели, как снова смыкаются над головой тучи и начинается дождь. Раскисший чернозем, сочный, звучно хлюпающий, цепко хватает за сапоги, словно хочет остановить тяжело идущих солдат.

Василий Кудинов проклинал в душе и эту промозглую изморось, и эту расхлябанную дорогу. Ноги, будто к каждой прикрепили по гире, переступали тяжело и неохотно. Три часа солдаты в пути, а деревни, где обещан привал, не видно.

– Вот землица, так землица. Масло. Посади в нее оглоблю. – тарантас вырастет, – с восхищением и даже завистью сказал сопевший рядом младший сержант Еременко. – Не то, что наши белорусские супеси.

«Черт роскосый, ручной пулемет тащит, ноги еле переставляет, а все о земле думает», – не то сердился, не то радовался за него Кудинов.

Про помощника командира отделения пулеметчика Павла Еременко говорили, что у него один глаз смотрит на восток, другой – на запад. Но это не мешало ему точно попадать в цель. Высокий, худой, жилистый, он отличался завидной выносливостью.

А дождик все моросил и моросил, словно не хотел отставать от пограничников. Они поднялись сегодня чуть свет и, не завтракая, двинулись в сторону Ровенской области. Недавно где-то здесь неподалеку украинские националисты смертельно ранили проезжавшего на автомашине командующего Первым Украинским фронтом генерала армии Ватутина. И вот батальон пограничников шел туда, где бесчинствовали бандеровские банды.

Василий Кудинов раньше и не слышал, что на свете существуют украинские националисты, что они, объединенные в курени^[1] и сотни, хорошо вооружены и воюют, как ни странно, не с фашистами, а со своими же славянами. Днем они отсиживаются в укрытиях и лесных землянках, а ночью врываются в дома, где живут коммунисты, руководители местной власти, где остановились на ночлег небольшие группы советских солдат. Зажиточные хуторяне, кулаки, предчувствуя, что их земля перейдет колхозам, пугали и крестьян, призывали их не подчиняться «москалям», всячески вредить Советской власти. И теперь в жестокости некоторые бандеровцы не уступали фашистам. Об этом вчера рассказывал замполит Трапезников – коренастый лейтенант с постоянной улыбкой на скуластом лице. Как показалось Кудинову, замполит не силен был в истории организации ОУН: Трапезников говорил о «лесных братьях» по написанному, вернее, напечатанному на двух продолговатых листах синеватой бумаги. И сейчас, в походе, механически переставляя ноги по цепкому черноземному месиву, Кудинов вспоминал все то, что услышал вчера о бандеровцах.

…Организация украинских националистов или, как сокращенно называли ее, ОУН, была детищем петлюровцев, которые в годы гражданской войны подставили не одну подножку молодой Советской республике. Во главе с Петлюрой «самостийники» причиняли зло трудовому народу Украины, сеяли предательство и смерть. Красная Армия поставила крест на петлюровщине. Наиболее яростные бандиты поодиночке и группами бежали за границу, где их с готовностью приняли разведки империалистических государств. Приняли с тем расчетом, чтобы в нужный час использовать вооруженных до зубов и обученных шпионажу и диверсиям в борьбе с советским народом, активистами.

В 1929 году в Берлине и была образована Организация украинских националистов. Первым главарем ее стал полковник петлюровской армии, австрийский подданный Е. Коновалец – человек жестокий, ярый противник революционных преобразований. В 1938 году руководство ОУН принял А. Мельник (по кличке Консул-1) – также полковник петлюровской армии, к тому же еще и агент немецкой разведки. Через два года ОУН раскололась на две части – на мельниковцев и бандеровцев (последних возглавил Степан Бандера). Мельниковцы и бандеровцы мало чем отличались друг от друга. Те и другие служили фашистским разведывательным органам и по их приказу занимались диверсионно-террористической и шпионской деятельностью против Страны Советов. А когда фашистские полчища напали на нашу страну, украинские националисты решили, что настал их час.

Гитлеровцы, откатываясь под ударами Советской Армии все дальше на запад, оставляли в лесистых районах бандеровцев, на вооружении у которых были не только винтовки, автоматы, пулеметы, но и фальшивый лозунг: «За самостоятельную Украину». И опять лились слезы и кровь советских людей.

Кудинов шел и думал, что, может быть, завтра ему вместе с товарищами придется вступить в бой с этим безжалостным врагом.

…Усилился ветер, затих дождь. Впереди, за лесом, показались строения. Солдаты взбодрились, предчувствуя близкий отдых, ускорили шаг. И вдруг – выстрел, второй, третий. Дрогнула колонна, рассыпалась, как только послышалась команда. Бойцы заспешили, как могли, к хатам, где передний дозор вступил с кем-то в перестрелку. Заставы рассредоточились и разреженным полукольцом двинулись навстречу Нечастым выстрелам.

Одним из первых добрался до околицы Василий Кудинов. Запыхался, вспотел. Дрожащими от усталости и напряжения пальцами он сдвинул предохранитель оружия на автоматическую стрельбу.

Бандеровцы – а это были они, – видимо, не предполагали, что обстреляли передовой дозор, следом за которым движется целое подразделение. В этой захолустной деревушке давно уже не было больших групп советских солдат. Обычно заходили ничего не подозревающие бойцы и, конечно, встречали здесь свой последний час. Бандиты с запозданием поняли свою ошибку, а поняв ее, врассыпную кинулись к лесу, что стоял в полукилометре от строений.

Кудинов, пригибаясь, пересек улицу и плашмя упал на землю, прячась за таким же серым, как и его шинель, бревном. И упал вовремя. Секундой позже над ним просвистела пуля. Определил, откуда раздался выстрел. Метрах в ста пятидесяти от него спешил к лесу человек с винтовкой. Короткая очередь. Еще одна. Человек замер на мгновенье и опрокинулся на спину.

Вскоре винтовки и автоматы умолкли. Кудинов поднялся, стряхнул прилипшую к шинели грязь и пошел туда, где лежал человек. На всякий случай оружие держал наготове. Но предосторожности были излишни. Молодой парень широко открытыми глазами безжизненно глядел в небо. Рядом валялась серая шапка. Светлые, почти белесые волосы быстро намокали в грязной лужице.

– Это ты его? – спросил лейтенант Трапезников.

Ефрейтор кивнул головой, а потом безразлично сказал:

– Сопляк какой-то.

– Сопляк? – удивился замполит. – Нет, брат, он, пожалуй, года на два постарше тебя.

Офицер снял фуражку и вытер носовым платком раскрасневшееся лицо. Короткие жесткие волосы воинственно торчали над невысоким прямым лбом.

Помолчали.

– Не обыскивал?

Кудинов непонимающе взглянул на офицера.

Нет. А зачем?

– Может быть, оружие или документы любопытные обнаружишь… Что морщишься? Обыщи! Ну, смелее, смелее…

Кудинов нерешительно опустился на колени, расстегнул на убитом пиджак и, тронув плечо, отдернул руку. Тело было еще теплое. Потом, торопясь, начал проверять карманы, стараясь побыстрее покончить с этой неприятной процедурой. Кроме зажигалки, кисета с махоркой и какой-то бумажки ничего не обнаружил. Встал, вытер потное бледное лицо.

– Это первый на твоем счету?

– Да.

– Война есть война. Ничего не попишешь. – Лейтенант помолчал, пытливо глядя ефрейтору в глаза. Затем приказал: – Забирай его винтовку с патронами и пошли в деревню…

Перед ужином на каждой заставе прошло комсомольское собрание. Планировали провести общебатальонное, но в какой хате разместишь столько человек! Пришлось отказаться от первоначальной затеи. На заставу, где служил Кудинов, пришел комбат. Он говорил первым. Майор обрисовал обстановку, рассказал, что в результате сегодняшней стычки бандеровцы потеряли десять человек. В батальоне потерь нет, если не считать легко раненного солдата, который находился в передовом дозоре.

– Одним словом, – продолжал майор, – задача такова: искать и громить бандитов. А их немало. Помните: бандиты действуют втихую, когда бдительность притуплена, когда уверены, что перед ними небольшая группа. Знайте и то, что их очень трудно обнаружить. У них определенное преимущество: знакомая местность, есть свои люди среди населения. Да-да, пусть не удивляет вас – некоторая часть здешних жителей настроена против нас: одни – кулаки, другие – обманутые и запуганные крестьяне. Так что от вашей бдительности, находчивости, а главное – смелости зависит успех операции.

Майор говорил негромко. Но в напряженной тишине его хрипловатый от природы голос доносил до солдат каждое слово.

– И вот что хочется еще посоветовать вам: драться до последнего дыхания. Страшитесь плена в любом состоянии. Нашего брата – пограничника они ненавидят больше всего. Если попадетесь, легкой смерти от них не дождетесь. Не подумайте, что запугиваю вас. Нет, просто по-отцовски предупреждаю, ясно?

– Ясно, – загудели отовсюду.

– И еще. Вы комсомольцы. С вас спрос особый. Вам и пример показывать. Все.

Потом выступали солдаты. Они говорили коротко: бить врагов смело и умело. И постановление, принятое на собрании, было сжатое: задачу решить как можно быстрее, комсомольцы должны быть впереди.

…Глубокой ночью Василий лежал рядом с Сизовым на соломе, шуршащей на глиняном полу, и не мог заснуть. Безжизненное лицо парня с льняными волосами маячило перед ним. Серые большие глаза как бы спрашивали: «За что ты меня, а?» Кудинов сердито повернулся на правый бок, к стене, задев локтем Сизова.

– Не спишь? Все о том парне думаешь?

– Стоит перед глазами и все.

– Нашел о ком терзаться!

– Кончайте шептаться, – послышался с печки приглушенный голос командира отделения. – Спать мешаете.

Застывшее лицо убитого парня, будто услышав голоса, дрогнуло и удалилось куда-то, а Василий, облегченно вздохнув, подумал: «Все, кто против нас, значит, за фашистов. И бить их надо насмерть, без всякой жалости».

Эта мысль расслабила и усыпила…

Утром светило яркое солнце. Тучи разгрузились где-то далеко на западе и сейчас, серые и облегченные, плыли на восток, оголив бездонную синеву неба.

К десяти часам застава, усиленная за счет других подразделений, уже сделала пятнадцатикилометровый переход. Остановились в крохотной березовой рощице, не забыв выставить наблюдателей. Теперь это стало самым первым правилом. Ведь враг мог напасть внезапно, в любую минуту.

Лейтенант Макеев сел на пенек, вынул из планшета потертую карту и долго разглядывал расчерченные квадраты, испещренные топографическими значками.

Когда к нему подошел Трапезников, лейтенант сказал, ткнув в зеленый кружок:

– Мы находимся в этой точке. И вот что интересно! Другие заставы должны быть вот здесь. Ага! В тринадцать ноль-ноль соседи начнут прочесывать лес, держа направление на нас. Особое внимание надо обратить на овраг. Уйти бандиты могут только по оврагу. Перед началом операции нужно проверить хуторок, – лейтенант ткнул карандашом в черный кубик на карте. – Бери с собой отделение сержанта Алексеева и отправляйтесь.

Трапезников не стал мешкать, через несколько минут бойцы отделения Алексеева уже шагали по тропинке.

Хуторок, о котором говорил Макеев, состоял из пятистенного дома с надворными постройками. На задах его начинался мелкорослый березняк. Окна глядели в пустынное поле, пересеченное глубоким разветвленным оврагом. Солдаты, огибая овраг, шли цепочкой. Впереди – командир отделения. Замыкал группу замполит. Он шел, опираясь на заостренный железный прут.

У двери дома солдат поджидал рыжебородый мужичок лет пятидесяти. Он как бы решал, ощупывая солдат зеленоватыми глазами, пускать их в хату или не пускать. Решив, верно, что это от него не зависит (хочет он или не хочет, а если солдаты вздумают осмотреть, что им надобно, – осмотрят), отошел в сторону, опустил руку в карман овчинного полушубка, вынул кисет и стал спокойно сворачивать «козью ножку».

– Что хмуришься, хозяин, гостей в хату не зовешь? – весело спросил солдат Мищенко, и румяное лицо его расплылось в улыбке.

– Ни-и, я не хмурюсь. Хотя незваные гости… – и не договорив, послюнявил бумагу, хитро поглядывая на любопытного солдата.

– Хуже татарина, хочешь сказать? – придирался Мищенко.

– Ни. Татары чем не людины? Як и мы, а може, и краше. – Хозяин хутора прикурил, щелкнув зажигалкой, и, выпуская из ноздрей дым, независимо смотрел на розовощекого солдата, как бы спрашивая: «Что, выкусил?».

Лейтенант Трапезников не стал терять время даром.

– Бандеровцы приходили? – прямо спросил он.

– А кто они такие? – с искренним удивлением задал встречный вопрос хозяин хутора.

В разговор встрял расторопный Мищенко:

– Хитришь, батя. Скажешь, и не бачил их, бандитов?

– Бандитов? Да разве здесь есть бандиты? – переспросил бородач. – У нас народ смирный. Вот те крест! – И он решительным и размашистым жестом перекрестился.

– Ты потолкуй с ним, а мы осмотрим хутор, – сказал Трапезников и направился к дому. Но на полпути остановился и вновь обратился к хозяину: – В доме кто?

– Старая.

– Сыны?..

– А сыновья где? – спросил лейтенант.

Рыжебородый замялся, вопрос застал его врасплох: откуда офицеру известно, что у него сыновья, а не дочери? Он не мог сообразить сразу, что вопрос этот самый обычный: в таких ситуациях военных больше интересуют парни, а не девчата, а потому хозяину потребовалось время, чтобы справиться с растерянностью.

– Сыны в армии. Где-то воюют с самого начала… – сказал он наконец и отвел глаза.

– Где-то? – Трапезников звякнул щеколдой недавно отремонтированной двери, вошел в сенцы. За ним последовали солдаты.

Хозяин понял, что «незваные гости» заметили его заминку, увидели, что он растерялся, услышав несложный вопрос, что к этому вопросу надо было бы подготовиться заранее. Ведь он-то знал, что сыновья его ни в какой армии не воюют. Один из них – младший – в начале войны пропал где-то на востоке, сопровождая общественный скот, а другой бродит с бандеровцами в здешних лесах, уверенный, как и его отец, что сумеет навредить Советской власти.

– Кто-нибудь приходит к тебе ночевать? – спросил хозяина Мищенко.

– Дурней себя шукаешь? – прищурился тот. – Я сам по себе… Никто мне не нужен.

– А про самостийников слыхал? – не сдавался Мищенко.

– Самостийники – народ что надо. За независимую Украину воюют, – ответил хуторянин с хрипотцой в голосе.

– От кого независимую-то? С немцами заодно, да? От москалей, от Советов, от колхозпив.

– Немцев я не знаю. Не бачил их. У меня на хуторе ни разу не были, стало быть, и худого не сробили.

– Тебе не сробили, так мне сробили. Пол-Украины сожгли! – вспылил Мищенко.

– Значит, было за что. До мени они и пальцем не притронулись, – хозяин бросил погасшую цигарку на землю.

– Ну знаешь, батя, ты говорить-то говори, да не заговаривайся. А то…

– Што, а то? Убьешь? – ехидно улыбался рыжебородый, почувствовав, что они поменялись ролями. Теперь злится солдат, бессильно сверкая глазами. Хозяин знал, что его никто и пальцем не посмеет тронуть. В Советах за это по голове не гладят. А разговор идет с глазу на глаз. Кто подтвердит?

Мищенко словно уловил эти мысли, еще больше покраснел, отступил на шаг и зло процедил сквозь зубы:

– Живи, сволочь, пока.

Пограничники осмотрели дом и пристройки. Лейтенант проверил щупом чуть ли не каждый метр земли.

– Зря стараешься, – сказал хозяин. – У меня все на виду.

– Богато живешь, отец. Две лошади, три коровы. Молодняка полный двор. И как только управляешься? – сказал лейтенант.

– А на чердаке, у дымохода, копченых окороков пуда три, – глотнув слюну, проокал Белов.

– У нас все так живут, – ухмыльнулся бородач.

– Врешь, не все. Были не в одном селеньи, не в одном доме. У всех – куча детей да одни штаны на двоих, – заметил Мищенко.

– Ты голытьбу за людей считаешь? Лодыри они. Потому и пуза голая. Я роблю от зари до зари и не управлюсь никак…

– Работники помогают? – не то шутя, не то серьезно спросил Сизов.

Рыжебородый не ответил на вопрос и, зло сплюнув, ушел в хату.

– Куркуль. Чистейшей воды. И бандеровец наверняка. Брать его надо! – горячился Мищенко.

– Что куркуль – верно. А брать его не можем. Улик нет, – заключил лейтенант.

Пограничники решили вернуться кратчайшим путем. К оврагу вдоль мелколесья прилегла неглубокая заросшая канава. Вдоль нее и шли пограничники.

Василий Кудинов задумался и немного приотстал. Ему вспомнились строки из последнего письма, полученного из дома. «Твоя Анька вышла замуж за Жаркова Женьку. Он – старший лейтенант. После излечения в госпитале неделю гостил дома». И все. Неделя потребовалась, чтобы Аня влюбилась. Его Аня, которая, как казалось ему, так верна была.

В первые дни Кудинов лишился покоя, а потом смирился и старался больше не думать о девушке, но помимо воли в памяти вырисовывались ее лицо, прическа под артистку Любовь Орлову, синий берет набекрень.

«Фу ты! Опять двадцать пять, – сердился Василий, – свет клином на ней сошелся, что ли? Я ведь тоже могу…»

Однажды под вечер Кудинов возвращался из штаба батальона. Встретил медсестру. По привычке, что ли, или любопытства ради он проверил документы. Они были в порядке.

– До госпиталя десять километров и ни одной машины, – пожаловалась девушка.

– Ничего не попишешь. Здесь не большак.

– А мне что делать? Через полчаса стемнеет.

– Верно. Впрочем, Катя, у меня есть предложение…

– Откуда вы знаете, как меня зовут?

– Я все знаю. Я Маг-волшебник.

– Нет, серьезно?

– Святая наивность… Я же документы проверял.

– Ой, правда, – засмеялась Катя. – Так что вы хотели сказать?

Кудинов решительно выпалил:

– Пойдем в наше подразделение. Там переночуешь, а утречком – в путь.

– У вас одни мужчины?

– Найдется отдельная комната.

– Пойдем, – недолго думая, согласилась медсестра. – Не съедите, чай. Так ведь?..

Шли молча. Кудинов не знал, о чем говорить. Выручила Катя.

– Звать-то тебя как?

– Василий.

– Так ведь, Василек? Не съедите? – и улыбнулась кокетливо…

Кудинов доложил начальнику заставы, в каком положении оказалась медсестра, и тот одобрил решение Кудинова.

– Место найдется. Отведи ее в дом, где размещена канцелярия. И вот что интересно! Во второй половине имеется комната и свободная койка. Ага!

– Слушаюсь, товарищ лейтенант.

Василий Кудинов выпросил у повара ужин, принес шинель, чтобы Кате теплее спалось…

– Думаю, не озябнешь, – прощаясь, протянул ей руку.

…Пулеметная очередь разорвала воздух, и пули, звучно чмокая, взрыхлили землю в нескольких шагах от Кудинова. Василий мгновенно упал и застыл на гладком, без единой кочки поле. Рядом была канава, шедшие впереди скатились в нее, а Василий не успел. Вторая очередь прошла выше. Василий был уверен, что третья очередь накроет его, но тут застрочили автоматы товарищей. Это спасло его. Через секунду он очутился в спасительной канаве, рядом с Сизовым.

– Жив? – спросил тот.

– Как видишь… Откуда стреляют?

Сизов показал рукой на кустарник.

Кудинов огляделся. Канава уходила влево и под прямым углом врезалась в овраг. До него не более ста пятидесяти метров. Заляжет пулеметчик, и никому из отделения не спастись. Это насторожило Василия: надо сказать замполиту.

– Смотри вправо, – зашептал Сизов.

Кудинов не успел рассмотреть, что привлекло внимание товарища. Автомат Сизова ударил короткой очередью. В кустах кто-то рухнул.

– Готов, – удовлетворенно сказал Сизов.

Василий переполз к лейтенанту Трапезникову.

– Товарищ лейтенант, обратите внимание: канава соединяется с оврагом. Один человек может изрешетить всех нас.

– Бери с собой Мищенко и оседлайте овраг, – поняв Кудинова, приказал офицер.

Бойцы поползли по канаве, у края оврага огляделись.

– Ты оставайся здесь, а я переберусь на ту сторону, – сказал Кудинов и проворно сполз на дно глубокого оврага. Затем осторожно стал подниматься на противоположную сторону. Оставалось до гребня оврага метра три, не больше, когда сбоку глину ковырнули пули. Ефрейтор изловчился, цепляясь руками за низенькие кусты, рванулся вверх и очутился за прогнившим пнем. Обильный пот слезил глаза. Вскоре он увидел, как из зарослей один за другим выбрались пятеро. У одного из них в руках был ручной пулемет, у остальных – винтовки. Кудинов хотел было послать вдогонку им очередь, но раздумал. К чему лишний шум? Он поднялся на ноги и вышел на открытое место, но автомат все же держал наготове. Бандиты уже пересекли поле и скрылись за деревьями.

– Кто в тебя стрелял? – крикнул Мищенко.

– Да, видать, все те же.

– Ушли?

– Ага. Сбегай к лейтенанту, скажи. Пять человек было.

Через несколько минут сзади послышались шорохи. Кудинов залег, притаился. Осторожно пробираясь между кустов, шел начальник заставы. Следом за ним несколько солдат. Ефрейтор выпрямился во весь рост. Увидев его, Макеев спросил:

– Что за стрельба была?

– С бандеровцами столкнулись. Обстреляли нас. Туда смылись, – Кудинов махнул рукой в сторону леса.

– Потерь нет?

– Все живы.

– А где лейтенант Трапезников?

– Вона. Все сюда идут.

Раздвигая руками ветки, к ним пробирался Трапезников с винтовкой за спиной. За ним жиденькой цепочкой шли сержант и бойцы отделения.

– Где разжился? – показав на винтовку, к антап-кам которой вместо ремня был привязан крепкий шпагат, поинтересовался начальник заставы.

– Сизов уложил одного. Хозяина хутора. Прикидывался, что ничего не знает, а как дело дошло до горячего, к своим на помощь поспешил.

– Думаете, в засаде сидели? – имея в виду тех, кто обстрелял отделение, спросил Макеев.

– Думаю, да. А стрелки из них хреновые. Мы ведь как на ладони были. За полтораста метров промахнулись из пулемета, – басил Трапезников.

– Радуйся, что такие стрелки, а то не досчитались бы кое-кого. – Макеев задумался. Глубокая складка обозначилась на его лбу.

– И вот что интересно! Все-таки придется прочесать кустарник. Ага! Берите, лейтенант, еще этих ребят и пошарьте, как следует. Мне кажется, неспроста они там сидели.

Оставив двух солдат наблюдать за оврагом, Трапезников начал спускаться с крутого склона. Его примеру последовали бойцы. Когда выбрались на противоположный гребень, офицер распорядился:

– Пойдем цепью. Расстояние друг от друга – восемь-десять метров.

Слева от Кудинова шел сержант Алексеев, справа – ефрейтор Сизов. Двигались медленно. К ботинкам липли прошлогодние листья, голые ветки тонконогих берез царапали лицо – так плотно деревья жались друг к другу. Василий, раздвигая левой рукой пружинистые ветки, держа в правой автомат, поставленный на боевой взвод, не оставлял без внимания ни один бугорок, ни одну ямку. Впереди деревца поредели, и перед глазами оказалась крохотная поляночка с усадистым пеньком посредине. Кудинов почувствовал, что в сапоге сбилась портянка. Он подошел к пеньку и поставил на него ногу.

– Ты чего замешкался? – раздался голос сержанта.

– Да вот, понимаешь… Портянку поправляю, – ответил Василий. И вдруг пенек под ботинком сдвинулся, и образовалась широкая трещина со свежей желтизной раскола. Ефрейтор еще сильнее нажал, и одна половина пня заметно вдавилась в землю.

– Товарищ сержант, товарищ сержант, идите-ка сюда, – встревожился и негромко позвал Кудинов командира отделения.

– Что случилось? – спросил Алексеев.

– Чудеса и только. Наступил на пень, а он пополам развалился.

– Ну и что?

– Как что? Думаю, расколотый пенек специально в землю вставлен.

– Любопытно! – сержант обошел вокруг пенька, стараясь рассмотреть через расщелину: есть там что или нет. – Интересно! Кто шел от тебя справа?

– Сизов.

– Ефрейтор Сизов! – окликнул сержант.

– Я.

– Передайте по цепи, лейтенанта просят прийти на левый фланг.

– Лейтенанта на левый фланг, лейтенанта на левый фланг, – полушепотом понеслось по цепи.

Вскоре появился Трапезников. Узнав, зачем его вызвали, распорядился:

– Передайте по цепи: движение прекратить, всем стоять на своих местах.

От бойца к бойцу полетела новая команда.

– Не заминировано? – придирчиво ощупывая и осматривая пенек, интересовался офицер.

– Нет, – твердо уверил Кудинов. – Я бы давно на воздух взлетел. Видите, как он вдавлен.

– Тогда вынимайте, да осторожнее.

Сержант с ефрейтором быстро извлекли половинки дерева, и открылась яма. В глубине желтело. Алексеев лег на землю, сунул туда руку и, напрягаясь, с трудом вытаскивал что-то.

– Мешок, – сказал он. – Тяжелый, черт.

– Я помогу, – опускаясь рядом, вызвался Кудинов.

Вдвоем они вытащили из тайника один мешок, по завязь набитый чем-то, потом – другой.

– Кажется, все, – очищая землю ладонь о ладонь, сказал сержант Алексеев.

– Я осмотрю, – ефрейтор Кудинов спустился в яму, вырытую в рост человека, ощупал дно и стенки и сказал:

– Больше ничего нет.

Развязали бечевку. Сверху лежала пишущая машинка.

– Все ясно. Остальное досмотрим на месте, – обрадовался Трапезников. – Товарищ сержант, быстренько прочешите березняк и возвращайтесь к оврагу. Кто из бойцов поблизости стоит?

– Ефрейтор Сизов.

– Со мной останутся он и Кудинов.

…Лицо начальника заставы, когда ему доложили о находке, просияло, хотя он еще не знал о том, насколько ценны документы, попавшие в руки пограничников.

В полдень солнце расщедрилось. Вынырнув из облаков, оно выплыло в синий разлив неба и ласково пригревало солдатские спины. Земля словно дышала. Казалось, из невидимых пор ее выходили теплые, невесомые, незаметные для глаза струйки. И поле, отдохнув за зиму, готовилось принять в себя семена, чтобы потом отблагодарить людей добрым урожаем. Но людям пока было не до земли. Они, рассерженные, с руками, огрубевшими от дыма и оружия, топтали ее подкованными сапогами и ботинками, ранили свинцом и сталью.

Николай Мищенко вырыл ячейку между двумя березками неподалеку от оврага. Здесь, по предположению начальника заставы, должны пройти бандиты, если им не удастся вырваться из полукольца пограничников, прочесывающих местность. Предположение было основано на реальном расчете. Овраг далеко врезался в поле, разделяющее два лесных массива. Вот почему Макеев рассредоточил отделение автоматчиков на этом участке.

Солдаты быстро окопались и замаскировались, как следует. Вокруг ячеек они воткнули березовые ветки.

Вдыхая бодрящий воздух, Мищенко старательно разминал пальцами ком земли. Крестьянским нутром парень чувствовал, что скоро поле подойдет и наступит время пахоты и сева – время больших крестьянских надежд и мечтаний. Именно весна оживит природу, даст растениям благодатные соки, именно она, по сути дела, скажет, быть урожаю или нет, на полную мощь поработают комбайны и жатки или так, в полнагрузки.

Недавняя стычка с бандеровцами погасила раздражение, вызванное перепалкой с рыжебородым. Но на душе остался горьковатый осадок. Солдата больно укололи слова хуторянина о «москалях», о «колхозпах». Больно потому, что русские, которых он знал раньше и с которыми служит сейчас, отличные парни. Никто так не верен дружбе, как они, никому так не противна националистическая чепуха, как им. Его даже ни разу хохлом не назвали. А «колхозпи»? Чем они плохи? Конечно, в колхозах и он разбирается не ахти как. Мальчишкой был, несмышленышем. Но им, хлопцам, тогда радостно было легкой стайкой бегать в ночное, на покосы, к зреющим хлебам, где отцы их сообща работали. Радостно. Глядя на детей, улыбались и отцы. Его, Николая, отец никогда со злостью не говорил о колхозе. Были – как не быть – разговоры о непорядках, об обидах. Но колхоз – большое хозяйство. Все до мелочей не предусмотришь. Потому-то, может быть, и запомнились отцовские слова: «Работаешь хорошо – и ты хорош, а если лодырничаешь – лодырем и прослывешь. Человек, он как на ладони виден. И земли у всех поровну… На дармочка не разгуляешься». А он, тот хуторянин, разве счастливее отца его? Богаче, факт. Но счастливее – вряд ли.

Более полугода служит Мищенко в армии. Вскоре после освобождения Черниговщины от фашистов ему вручили повестку. Вместе с товарищами в задрипанном пиджачке с белой холщевой сумкой за плечами (за что его и таких же, как он, ребят солдаты прозвали беломешочниками) пришел Мищенко в пограничный полк. Николаю хотелось скорее влиться в солдатскую семью, чтобы не было недоверия, которое помимо воли иногда проскальзывало у однополчан, уже знающих, почем фунт солдатского лиха, к нему, девятнадцатилетнему, почти три года проторчавшему на оккупированной территории. Не будешь же каждому доказывать, что имел связь с партизанами, что едва избежал угона в Германию, что ненавидишь фашистов всеми фибрами. Потому-то с первых дней служил ревностно, в короткий срок овладел автоматом, прошел курсы снайперов. И когда в феврале из пограничных частей посылали снайперов на передовую, Мищенко попросился первым. И не зря. Десять фрицев ухлопал он за неполный месяц и вернулся на заставу с медалью «За отвагу». Теперь он чувствовал себя полноправным членом солдатской семьи.

…От ячейки к ячейке шепотом передали: «Идут. Пятеро».

«Значит, – вспомнил Мищенко, – вступает в силу первый вариант: малочисленную группу пленить». Он снял предохранитель, потянул затвор на себя, поставив автомат на боевой взвод. Напряг слух. Тихо. Значит, ступают мягко, по-кошачьи. Неожиданно, хотя ждали минут десять, над бровкой оврага показалось заросшее лицо, глянуло по сторонам. Ничего подозрительного. Человек привстал на колени, осмотрелся еще раз и дал знак рукой – путь свободен. Следом появились и остальные. Высокий широкоплечий человек в полушубке с ручным пулеметом на плече замыкал шествие. Когда по свободному коридору бандеровцы, озираясь, отошли от оврага метров десять, сержант Алексеев громко крикнул: «Руки вверх! Бросай оружие!». Шедшие замерли от неожиданности, руки сами собой потянулись вверх. Лишь замыкающий попятился назад и резко вскинул пулемет. Мищенко, не мешкая, нажал на спусковой крючок, и пулеметчик грузно осел на землю. Из укрытия вышел командир отделения. Вместе с Кудиновым обыскали задержанных, связали им руки и, забрав винтовки и пулемет, увели в заросли.

Через полчаса подошли бойцы соседней заставы. Вместе с ними шел и командир батальона.

– Как дела? – хрипло спросил майор.

– Четверых пленили, один убит, – отрапортовал сержант.

Будто предчувствуя, что комбат выйдет к оврагу, начальник заставы, придерживая на боку кобуру пистолета, бежал сюда.

– А на других участках?

– Тихо, товарищ майор, – доложил подоспевший лейтенант Макеев.

– Не богато, друзья человечества.

– Не скажите, товарищ майор, у нас еще кое-что имеется, – улыбался начальник заставы, рассказывая о тайнике и о его содержимом.

– Молодцы. Кто обнаружил?

– Ефрейтор Кудинов.

– Представьте к награде. Всем остальным, кто принимал участие в операции, я объявляю благодарность.