355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Виктор Широков » Шутка Приапа, или Обречение смолоду » Текст книги (страница 1)
Шутка Приапа, или Обречение смолоду
  • Текст добавлен: 22 сентября 2016, 03:37

Текст книги "Шутка Приапа, или Обречение смолоду"


Автор книги: Виктор Широков



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

Широков Виктор Александрович
Шутка Приапа, или Обречение смолоду

Виктор Широков

ШУТКА ПРИАПА, ИЛИ ОБРЕЧЕННЫЕ СМОЛОДУ

Роман-коллаж

1

В другое время в другом месте расстались мы с Гординым, исчезнувшим аки тать в нощи во время дачного пожара в Фирсановке. Поиски тогда ни к чему не привели: то ли сгорел человек, то ли нет, не уточнили, положившись на привычный русский авось... Заметим, однако, одно справедливо: нет ничего фантастичнее и неожиданнее действительности! Нет ничего невероятнее реальности. Никакому фантазеру не под силу выдумать то, что на деле заурядно происходит в жизни.

В действительности же в момент возникновения пожара Владимир Михайлович не спал, находясь в это время на веранде и поглядывая в окно. Он как раз напряженно размышлял о предполагаемом авторе рукописи "Три могилы в одной", которую хранил аж двадцать восемь лет, надеясь на публикацию, и едва разыскал в своем необъятном архиве буквально на днях, съездив в Москву и получив попутно от своих квартирантов огромную для себя сумму в тысячу долларов (уплату за полгода вперед). Размышлял он и о том, не махнуть ли ему, горемычному, в Штаты, в Филадельфию, где готовилась к изданию книга его стихотворений о поэтах и художниках, там его обещал непременно встретить и устроить поэт и художник Миша Уфберг, две книги которого Гордин издал несколько лет тому назад и даже снабдил своими предисловиями.

Совершенно ничего не предвещало ужасного поворота событий, но на беду Гордин оставил на включенной газовой плитке борщ в кастрюле, которую нечаянно или злонамеренно столкнул хозяйский кот Васька, бегавший по комнате не то просто злой и голодный, не то злой и голодный от любовной страсти, которая нападала на него ни с того, ни с сего, точно так же, как находил порой стих на дачного жильца, судорожно записывавшего приходившие на ум метафоры и рифмы, иногда совершенно не связанные ни с временем, ни с местом описанного. Видимо, муза Гордина в тот поворотный момент находилась воистину в другом времени и в другом месте и каким-то странным способом телепатировала ему свои видения, а может быть и совершенно наоборот, ибо Гордин явно вступал в диалог с местами, далеко отстоящими не только от Москвы, дачной Фирсановки или милого его сердцу города П., но и свободно перемещался во время своих версификаций на только в пространстве, но и во времени.

Когда кот Васька столкнул кастрюлю, да так неудачно, что борщ вылился не на огонь, а совершенно мимо языка пламени на пол, беда, может и миновала бы злополучную дачу, но рядом с горелкой на стуле висело высохшее, как трут, полотенце, которым Владимир Михайлович обычно вытирал руки, а в этот жаркий день почему-то этого не делал и полотенце вспыхнуло, от него занялся стул и обои; а далее огонь загулял по комнате, как столапый и стоглавый зверь, сожрав за кампанию и несчастного кота, и все нехитрые пожитки писателя, включая снятые на ночь перстни.

Гордин, даже не сознавая, что делает, схватил свой дежурный чемоданчик, где хранились все его документы, деньги и злополучная рукопись о преступной любви, и как был – в гороховых джинсах и вельветовой рубашке, в кроссовках – выпрыгнул в окно и стремглав помчался куда глаза глядят, а глядели они почему-то в сторону московской электрички. На бегу он возопил нечто, долженствующее разбудить и увлечь из горящего дома хозяев дачи, но хотя Гордин вначале и не осознал этого, он онемел, и все крики, все слова прокручивались только в его мозгу, в его сознании, не вырываясь наружу даже мало-мальским шепотом или хрипением. сильный испуг возможно парализовал мозговые центры или обездвижил голосовые связки, но факт оставался фактом: Владимир Михайлович внезапно и неизвестно на какой срок утратил дар речи и вынужден был потом в дальнейшем общаться при помощи ручки и бумаги, переписываясь с собеседником, хотя противоположную сторону он слышал отлично.

Обернувшись на бегу несколько раз, он увидел мощный столб огня и дыма, взметнувшийся на месте жилого дома, сообразил и представил (хотя он и не знал первопричины пожара, установленной потом криминальными исследователями) какую неумолимую ответственность вплоть до суда и отсидки в местах не столь отдаленных он может понести за такой огромный ущерб частному имуществу; он опять мысленно возопил к Богу, чтобы уберег всемогущий хотя бы людей, совершенно не думая в этот миг о хозяйском коте Ваське, немало успевшем ему насолить (в частности кот перебил множество гординской посуды, обломал корпус радиоприемника так, что от него остались рожки да ножки, который тем не менее исправно вещал, знакомя писателя с новостями эсэнговской и зарубежной жизни; однажды он даже услышал голос своего зятя Андрея Кларенса, бодро ведущего литературную радиопередачу по "Голосу Америки", кажется, это была беседа с Сашей Соколовым по поводу вручения последнему Пушкинской премии; Гордин неожиданно вспомнил, как он пил с этим Сашей, довольно-таки унылым субъектом, его тогдашней мосластой женой-лыже (не ложе!) – любительницей и Петей Вегиным, ещё не уехавшим в Лос-Анджелес работать в газете "Панорама", на квартире у Феликса Волкова, популярного тогда журналиста из коротичевского "Огонька" и ведущего "Зеленой лампы" на телевидении. Сколько же воды, не говоря уже об алкогольных напитках утекло с той полнокровно бурлящей общественными всплесками поры! Гордин за это время успел не только выпасть из литературной обоймы (куда впрочем он не очень-то и входил), но и пережить распад семьи, крушение ряда честолюбивых личных и творческих планов; с Феликсом он виделся года два назад – ещё в прежней семейной жизни – дал ему сто долларов и надолго потерял из виду, пока не увидел его гостем новой телевизионной передачи "Вся жизнь – игра", рассказывающим внешне довольно спокойно о своих неудачах: об утрате квартиры неподалеку от кинотеатра "Новороссийск", о продаже библиотеки, которую любовно собирал лет двадцать-двадцать пять, о своем окончательном уходе в игру, в казино; о своей наркоманической привязанности к рулетке; и краем уха услыхал, что Феликс написал уже роман о жизни игрока и пишет сейчас второй; до Владимира Михайловича и ранее доходили смутные слухи о тех же самых событиях из жизни Феликса (разве что кроме написания им романа), и Гордин давно поставил крест на сотне одолженных баксов, которые зато никак не могла простить ему Марианна Петровна: "Лучше бы ты мне дал, добрый какой за чужой счет нашелся! Или ты ему должен был? Шел бы и зарабатывал бы как положено, вместо того, чтобы кием груши околачивать". Жена-философ вообще имела весьма своеобразный философический взгляд на вещи, редко совпадающий с гординским миросозерцанием и мировоззрением. Гордин хотел было послать Андрею по почте свои очередные антидемократические вирши, но вовремя опомнился: кому они там нужны, тем паче, что мировое масонство такие стихи не одобрило бы, впрочем, как и РНЕ.

Сев без билета на ближайшую по времени электричку до Москвы, Гордин уже через полчаса был у трех вокзалов, а ещё через час благополучно покачивался в купе скорого поезда "Москва – Владивосток", с каждой минутой приближавшегося к конечной цели нового гординского путешествия – милому его сердцу городу П., где проживали его мать с отчимом, давно приглашавшие блудного сына навестить престарелых родителей и дать отдохновение усталому сердцу от бесконечной тревоги и размышления.

В купе кроме Владимира Михайловича, к счастью никого не было, весь Урал и вся Сибирь по-прежнему ехали в столицу и далее транзитом на юг или за рубеж, обратный пассажиропоток ещё не набрал мощности, что позволило побыть наедине со своими довольно-таки грустными мыслями и прикинуть план хотя бы на ближайший месяц.

То, что Гордина не будут искать у родителей, он почему-то не сомневался. В Москве у него родственников не осталось, а в анкетах последнего времени сведения о родителях не заполнялись, тем более, что не найдя труп, вряд ли местные фирсановские органы милиции подадут во всероссийский розыск, занятые своими проблемами и зараженные общенациональным головотяпством. В этом, впрочем, Гордин ошибался, но не будем забегать вперед. Всему свое время, всему свое место, господа хорошие! А пока поезд, набрав скорость, пролетал подмосковные остановки, даже не притормаживая, остановившись перед Нижним Новгородом только в закрытом по-прежнему для иностранцев Дзержинске, который так и не успели переименовать новые ревнители свободы и демократии.

Не ожидая попутчиков и не дожидаясь остановки, измученный пережитым и своим чрезвычайно быстрым перемещением в пространстве, от чего Гордин давно отвык, он взбил жидкую вагонную подушку, выключил верхний и индивидуальный свет в купе и уснул мгновенно, как засыпал всегда или почти всегда, даже на шестом десятке лет, не жалуясь особенно на здоровье. Травмированная о прошлом годе правая рука начала понемногу подниматься, хотя для этого приходилось её толкать, словно ядро, всем корпусом, но в быту это не очень мешало. Метка на носу осталась, хотя синеватый цвет рубцов из-за чужеродных вкраплений в кожу понемногу стал меняться на розовато-белесый, но Гордин привык и к этому, гораздо больше его занимали обширные боковые залысины и сильно поредевший кок да ещё перманентная седина оставшейся жалкой шевелюры; не зря говорят: пришла беда, открывай ворота, и Гордин любил себя по-прежнему, намеренно не замечая старения организма и прежде всего ветшания внешнего облика. Поздняя осень. Грачи улетели. Лес обнажился. Поля опустели. Только не сжата полоска одна. Грустную думу наводит она. Сейчас грустная дума была о сгоревшей даче, и хотя Владимир Михайлович спал, неостановимая работа мозга развертывала в виде причудливо ветвящихся сновидений фантастическую смесь реальности и гротеска.

Сейчас Владимиру Михайловичу снился средневековый замок, куда он проник ночью через случайно оставшийся опущенным мост и открытые ворота, и вот, стараясь ступать бесшумнее по огромным неудобным булыжинам, он крался между двумя крепостными стенами по круговой дорожке, пытаясь найти вход в следующий круг, в следующее кольцо замковой площади. Булыжный периметр был бесконечен, чем-то напоминая таллиннскую дорожку, по которой он когда-то хаживал с женой и дочерью. когда открылся какой-то узкий как нора лаз, Гордин свернул в него с облегчением, но тут же почувствовал, что он летит почти вертикально вниз и через несколько мгновений полета приземлился на ноги в довольно глубоком колодце, дно которого было несколько шире входного отверстия, чуть увлажненное ночной прохладой и усеянное массой пористых, давно перепревших костей.

Здесь Гордин открыл глаза и в полумраке, раскачиваясь и подпрыгивая вместе со всем вагоном, увидал на фоне двери фосфорически блестевшую тень с рогами.

– Чур меня, чур! – попробовал он перекреститься правой рукой, но, видимо, отлежав её, не смог даже сдвинуть её с места. Тень с рогами не двигалась, и Владимир Михайлович, надев очки, понял, что это просто тень от верхней шторы, неровно загнувшейся, от переплета оконной рамы и нижней занавески, совпавших вместе со случайными бликами света в эдакий причудливо-странный силуэт.

Конечно после такого видения сна в глазах как не бывало, и Владимир Михайлович достал из "кейса" припасенную для работы рукопись, чтобы погрузиться в новую работу, сулящую труженику пера не только забвение личных неурядиц, но и необыкновенное удовлетворение, почти нирвану.

2

До города П. Владимир Михайлович доехал без всяких приключений. К нему так никого и не подсадили, и он блаженствовал, слушал радио, глядел в окно на мелькавшие осинки и березки, совершенно выбросив из головы вчерашний пожар и собственное неожиданное бегство, сердце его дрогнуло, когда поезд пошел по мосту, соединявшему оба берега великой русской реки К. Один из местных поэтов, его тезка, к сожалению уже покойный, написал лет тридцать назад необыкновенно пафосно звучавшее для его земляков стихотворение, заканчивающееся такими проникновенными строками: "Встаньте, люди! Прильните к окнам – начинается К-ский мост" (почти: "Люди, я любил вас! Будьте бдительны!" – любимое изречение гординской юности). Конечно, уроженцам и жителям других не менее замечательных мест энтузиазм и пафос вышеприведенных строчек (имеются в виду именно стихи Владимира Р.) вряд ли говорят что-то особенное и понятны только при усиленной мозговой работе: ну что, мост как мост, ничего особенного, не Бруклинский. Но Гордину свое болото было куда как дорого... Туман. Струна звенит в тумане.

Поезд подошел к П-скому вокзалу уже в сумерках (путь от столицы занимает где-то около суток). Не обремененный поклажей, Гордин соскочил, помахивая кейсом, с вагонной площадки почти как с вышки для прыжков в воду – солдатиком – (московские платформы высокие, вровень с полом тамбура, а здешние – на полтора метра ниже) и почти побежал на привокзальную площадь, которая за четверть века его проживания в столице практически не изменилась. Разве что добавилось палаток, будочек, лотков. Неподалеку от туннеля под другими железнодорожными путями, по которому обычно ходили студенты университета и он, грешный тоже рвался встречать будущую жену и навещать своих приятелей Кроликова и Наташевича после лекций, вытянулось длинное одноэтажное строение касс пригородных поездов. Купив в будке талончики для проезда в городском транспорте, он прошел к трамвайной остановке и довольно быстро дождался нужного трамвая. Билет для проезда, кстати, стоил в два раза дешевле, чем в столице, что порадовало прижимистого москвича, который научился за годы перестройки экономить на мелочах и все время что-то сравнивать: сколько стоило раньше и сколько теперь, (смешно сравнивать несравнимое: запах дыма и звон денег, не правда ли, дорогие вы мои, товарищи-господа!).

Езды до родительского дома было минут 15-20, тоже немного по московским меркам. Подойдя к дому и взобравшись на высокое бетонное крыльцо, Владимир Михайлович сторожко вступил в темный неосвещенный электричеством подъезд и начал аккуратно карабкаться по лестнице на пятый конечный этаж, придерживаясь левой рукой за перила. Дом был без лифта и старикам-родителям бегать туда-сюда – в магазины – было явно уже не по силам. Ощупью добрался Гордин до нужной двери, надавил кнопку громко заверещавшего в ночной тишине звонка и тут же услышал глухой подзабытый спокойный голос матери: "Кто там?"

– Я, это я, – откликнулся Гордин, несколько более взволнованный, чем сам от себя ожидал. Дверь немедленно распахнулась, выпустив полосу яркого света на площадку пятого этажа, очертив коврик около двери (бабкин половик) и далее идущую рядом с дверью вертикально по стене железную лесенку, упиравшуюся в железную же дверцу чердака, запертую на массивный висячий замок.

Перед Гординым стояла перелепленная временем и старушечьей худобой женщина в халате, на воротник которого спадали седые завитые, видимо "химией" волосами, один её глаз внимательно вглядывался в нежданного (а возможно и долгожданного) гостя, другой – искусственный – смотрел немножко в сторону и придавал этим несколько более заспанный и недовольный вид, чем на самом деле. За матерью, постоянно подпрыгивая на месте, а по сути перемещая попеременно тяжесть тела с ноги на палку в руке и наоборот, стоял отчим Гордина, Михаил Андреевич, которого он по инерции (узнав истину своего дворянского происхождения только в 25 лет) называл отцом; был он наглухо застегнут в темную рубашку и затянут в брюки, мешковато отстающие на коленях также неопределенно темного цвета, зато сверкала лысина почти во всю голову и растянутый в улыбке рот демонстрировал два ряда металлических зубов. "Приветствую, Вова!" – сказал отец, астматически удлиняя каждый слог и хрипя легкими, словно мехами старой дырявой гармони.

– Неужели не рады? – спросил больше для юмора, чем для приличия Гордин, переступив невысокий порожек. Он прикрыл за собой дверь, замок которой автоматически щелкнул, и полуобнял по очереди хозяев квартиры. Извини, мать, что гостинцев не привез, но у вас ведь сейчас, наверное, все как в Москве: и палатки, и товары, разница в цене, конечно, плевая, завтра все куплю: и лимоны, и апельсины, и печенье, и конфеты, благо, деньги пока имеются", – скороговоркой выпалил Гордин, только в этот самый момент осознав, что он в городе П., в гостях, приехал, наконец, навестить родителей, но как всегда запамятовал про гостинцы, впрочем, хотя и дорого яичко ко Христову дню, есть ещё время исправиться блудному сыну.

– Да нам ничего и не надо. У нас все есть, – знакомо придуриваясь, пропела мать на одном дыхании. – Дай-ка на тебя посмотрю. Постарел ты, сынок, слава Богу, что не такой толстый, как думала.

Гордин никогда не любил эти оценивающе-внимательные следовательские взгляды, необходимость соответствовать внешним своим видом предполагаемому высокому уровню жизни и – чуть не вырвалось – творчества, конечно же, прежде всего уровню благосостояния блудного сына (хотя какое там благосостояние у блудного сына, он яко наг яко благ, как любил приговаривать когда-то его отчим).

Стол сварганили быстро. Мать порезала помидоры, огурчики, сварила сардельки, вареная картошка у неё уже была готова. Отец достал, заговорщически подмигивая, бутылку водки и бутылку коньяка: что будешь пить, милый сын? И сев в гостиной за большой стол, предварительно сняв с него тканую скатерть и постелив прозаическую клеенку, пропустили по рюмке. Гордин выпил на деле рюмок пять, родители едва осилили по одной, они давно не пили, вернее, отец, мать же не употребляла никогда, разве что рюмку-две сладенького вина, и Владимир Михайлович привычно поплыл, замолчал и только хлопал осоловелыми веками. Родители почувствовали усталость ночного гостя, свернули расспросы и, убрав яства, разложили здесь же в гостиной диван. Сил принять ванну у Владимира Михайловича не было. Он выключил свет в комнате, ощупью разделся и нырнул под одеяло, обняв по привычке подушку двумя руками, вытянув ноги и поплыл на животе в наступившую ночь, успев перед отключкой подумать о перерабатываемом им триллере прошлого века, автором которого был, по словам одного из доходяг, державшего в руках оригинал рукописи, пока он за бутылку водки не уступил оный лейтенанту-книжнику на рынке города П., никто иной, как Антон Павлович Чехов, проездом на Сахалин заглянувший в губернский город П., почерпнувший сюжет своих "Трех сестер" и запомнивший легенду о странной, якобы "тройной" могиле от рассказавшего об этом давнего своего знакомца Ивана Петровича Карамышева, кстати, сослуживца одного из героев данного романа Ивана Дементьевича. Надеюсь, вы помните, что он же поделился с Чеховым не просто сюжетом, а даже рукописью "Драмы на охоте", изживая вбитые в подсознание комплексы.

Впрочем, по другим заверениям "Три могилы" были чуть ли не в прямом смысле последним произведением, вышедшим из под пера Ивана Сергеевича Тургенева в 1882 г., завершившего таким образом цикл "семейных преданий", начатый рассказом "Три портрета" и "Три встречи" (первоначальное название "Старая усадьба"). Куда ни кинь, все клин. Жаль только, что по анализу языка романа, исследованию писательского стиля Гордин пока не сумел определить, кто же все-таки здесь приложил талантливую руку. Однако, не пора ли уступить место самой истории. Она, мне кажется, стоит того.

– Россия, ты одурела! – донесся между тем слабый голосок из прошлой столичной жизни, и Гордин растворился в темноте, охватившей охотно его безвольное тело вчерашнего беглеца и будущего узника незримым мягким и в то же время плотным коконом.

3

Владимир Михайлович проснулся рано, в шесть утра, сразу открыл глаза и задумался: двое суток назад он был на краю гибели, спасла его чистая случайность... Что там, в Фирсановке? Денег ему на полгода, точно, хватит. Поживет неделю-другую у родителей и поедет на море, в Коктебель. Не отдыхал целых четыре года, полперестройки... Впрочем, отдых отдыхом, но и делом надо заниматься. А что, собственно, он умеет делать? Лечить людей (но уже отвык, не практикуя двадцать лет, да ведь и денег за это по-прежнему мало платят, надо быть энтузиастом-идеалистом или прикипеть сызмала к сердобольному занятию), редактировать газетно-журнальные материалы, книги (но в городе П. своих умельцев как собак нерезаных), писать-переводить (а уж сие вообще сегодня не нужно, к тому же помнит Гордин, как местные бездари весьма сплоченно ему мешали, а кое-кто из выживших в гонке за эфемерным успехом и в силу возраста ставших у кормила литературной власти достославного города П. его и до сих пор на дух не выносит), что еще? Мелкий бизнес: те же книги, антиквариат?.. Надо попробовать, чем черт не шутит.

В комнату осторожно заглянула мать: "Проснулся, сынок? Давай подымайся, будем завтракать. Я домашние пельмени спроворила, картошечки поджарила, знаю, ты всегда любил жареную картошку".

Вскочив по-солдатски, наскоро одевшись и умывшись, Гордин прошел на кухню. Завтракали уже по-свойски, за маленьким кухонным столиком, сидя на табуретках. Отец, так же хитро помаргивая, достал откуда-то из-за спины бутылку "Русской" и ловко сковырнул металлическую пробку-нашлепку ножом.

– Да я с утра не пью, – попробовал отказаться Владимир Михайлович, но махнул рукой (мысленно) и позволил налить себе рюмку. Водка была хорошо охлажденной и весело пошла под соленые огурцы и самодельные пельмени. Зашелестел обычный заурядный разговор о житье-бытье. На Гордина обрушился такой ворох новостей, что он (да ещё под легким алкогольным наркозом) почти ничего не запомнил. Кто-то из родни умер, кто-то женился, кто-то переехал... Он никого не помнил, решительно никого не знал, чем всегда вызывал неприятие своих родителей, даже их явные осуждения. "Неправ ты, Вова! Зря гордишься, а кто тебе поможет, кроме родни, в случае чего", говаривал отчим, сам сбежавший из родительского дома и от первой семьи, и мать ему поддакивала, а иногда даже, перехватывая инициативу, страстно осуждала сына за неподдержание родственных отношений. Все отговорки и увертки Владимира Михайловича за последние тридцать-тридцать пять лет разгадывались и разбивались вдребезги несколькими убежденными выражениями. Гордин уже выработал новую тактику: "Ну, пожужжит-пожужжит муха и уймется, улетит восвояси".

Поели. Гордин поблагодарил за угощение и поднялся.

– Ты куда? – одновременно спросили родители.

– Да пойду, погуляю, на рынок зайду, может, кого знакомого встречу и потом гостинцев вам купить надо, – отмахнулся блудный сын.

– Нам ничего не надо, – опять разом вздохнули родители. – У нас все есть.

– Да знаю-знаю. Все равно что-то к столу пригодится, – Владимир Михайлович взял хозяйственную сумку и, захлопнув дверь, быстро сбежал по лестнице, совершенно позабыв о позавчерашних тревогах.

До центрального городского рынка он дошел пешком, благо, рынок был рукой подать, всего одна остановка на трамвае. Когда-то, в годы его юности, рынок делился на как бы официальную часть, где торговали в основном товарами народного потребления, произведенного госпредприятиями, и продуктами, и на полуофициальную – "толчок" или "блошиный рынок", как любят называть подобные торжища в Западной Европе. Опять слезами обольюсь, Марше Опюс, Марше Опюс... Сейчас это нелепое деление было упразднено демократией, и все пространство рынка занимала человеческая куча-мала, торговый муравейник, продающий и покупающий всякую всячину. Сначала Гордин разыскал торговцев книгами, они занимали подходы со стороны центральной торговой аллеи к основному (главному) павильону, места вдоль его боковых лестниц и открытую веранду второго этажа павильона, где внутри крытого зала шла торговля мясомолочными продуктами. Импровизированные прилавки и застеленная газетами часть пола веранды вдоль наружного парапета были заполнены в основном детективами в лакированных переплетах и таких же ярких суперобложках, причем преобладали отечественные боевики из серии "Черная кошка", пособия по самолечению мочой, йоговским способам и прочая паралитература; встречались правда, вкрапления так называемой интеллектуальной прозы, философской литературы, изоиздания, в основном доперестроечных времен, как бы букинистические книги. Цены были намного выше московских, ведь свежие издания везли в основном из столицы, но, как Гордин убедился позже, в магазинах города П. книги были дороже ещё на 20-30 процентов. Антикварные издания вообще не попадались, у стояльцев снаружи рынка за якобы антиквариат почитались рваные хламные издания чуть ли не пятидесятых годов нашего столетия, а уж разнородное журнальное рванье начала века перекупщики пытались всучить потенциальным клиентам вдесятеро дороже примерной истинной цены, впрочем, в таком жутком состоянии на взгляд Владимира Михайловича эти псевдосокровища не стоили вообще ничего.

"Приезжего человека сразу видно", – смекнул Гордин. А посему его пытались "раздеть" и "обуть" как бы законно, считая, что столичные гости все законченные идиоты и миллиардеры, денег у них там, в столице, куры не клюют, и надо, пользуясь случаем, впарить весь мусор залетному очкарику по ломовой цене, ибо человеческого отношения сей хмырь явно не заслуживал. Только придурок ищет и покупает печатную продукцию в видеовремя вместо того, чтобы наслаждаться виртуальной порнореальностью.

Как не было интересных книг, так не было ничего даже отдаленно напоминающего антиквариат, за последний выдавался различный лом, стертые частично обломанные бронзовые распятия, разнообразные значки, изгрызенные то ли древоточцем, то ли истыканные шилом или гвоздями дощечки (якобы иконы), нержавейка, выдаваемая за серебро высшей пробы – такого количества простосердечных мошенников не водилось даже на жуликоватом измайловском "вернисаже" в столице. Гордин ходил, пошучивая, пытаясь завести знакомства, надеясь на будущее. Центральный рынок города П. занимал огромную площадь, обнесенную высоченным кирпичным забором, проходы в котором закрывались могучими коваными железными воротами. Характерно, что на постройку забора хватило почему-то и сил, и средств, а вот внутри функционировали чуть ли не довоенные строения, на крайний случай, сталинской эпохи, на переделку денег и сил не хватило, один-два свежесварганенных павильона и несколько на скорую руку возведенных навесов погоды явно не делали.

От рынка Гордин проехал две остановки на трамвае, излюбленном средстве передвижения земляков, до центральной улицы, конечно, Ленина, хотя в Москве подобные расстояния он легко преодолевал пешком.

Воспоминания нахлынули на него. Сорок лет назад в этих местах стоял частный дом его дяди по матери, Александра Федоровича Романова. Был дядя классным шофером, в Отечественную войну совершавшим опаснейшие рейсы по ледовой "дороге жизни" в Ленинград, за что был награжден всевозможными орденами и медалями. После войны у него часто собиралась обширная материнская родня (отцовско-отчимовские корни были на юге, в казачьей степи. То-то, когда Володя приходил в казачьей фуражке в школу, военрук приговаривал: "У тебя дед – казак, отец – сын казачий, а ты – хуй собачий", вызывая неподдельный смех охочих до сторонней насмешки школяров), отмечать всенародные советские и церковные праздники. Народ, с трудом выживший в войну на фронте и в тылу, был так упоительно счастлив тем, что уцелел, что устраивал шумное гульбище каждую субботу-воскресенье, с ночевой, хотя большинство жило очень небогато, мягко сказать, нищенски, но все равно любые праздники и дни рождения каждого из родни справлялись многолюдно, чаще всего вскладчину. Тогда и полюбилась Володе песня на стихи Павла Шубина (конечно, он не знал про существование такого поэта и вообще чьи слова у этой замечательной песни, да и кто знал тогда или сейчас знает имя автора этой песни! Sic transit gloria munia): "Выпьем за тех, кто командовал ротами, кто умирал на снегу, кто в Ленинград пробирался болотами, горло ломая врагу. И припев там был метафорически восхитителен: "Выпьем и снова нальем!", что и делали все поющие и пьющие попеременно и с преогромным удовольствием.

Романовы занимали тогда уже только часть своего огромного, доставшегося по наследству от прадеда, купца I-й гильдии, дома, а половину его сдавали организациям, так что на доме уже с фасадной стороны бросалась в глаза вывеска "Фотография". Около дома спереди был палисадник, а позади немалый двор со всей положенной частнику живностью, которую дважды в день щедро кормил вчерашний герой, позвякивая своими наградами, доверяя кормить скотину в остальное время жене-домохозяйке и многочисленной детворе. Отапливался дом огромной печью, где была восхитительная лежанка, к которой примыкали ещё более восхитительные полати из хорошо выструганного соснового теса, источавшего живительный запах в течение десятков лет и сочившегося порой нескончаемой янтарной живицей. Господи, как давно это было! Как переменилась жизнь! И вместо бревенчатого домика располагается сейчас нагло и самодовольно серийное жилое здание из мертвых бетонных плит, прикрытых на первом этаже завлекательной вывеской "Кассы Аэрофлота". Флота, которого тоже на самом деле уже почти нет.

Иногда Володя добирался к дяде сам по себе, не с родителями и сестрой. Вообще-то от родительского дома ему нужно было ехать сначала на автобусе до электрички минут пятнадцать, потом полчаса на пригородном поезде, а потом с пересадкой ещё на двух трамваях минут пятнадцать-двадцать. В городском транспорте Володю в детстве часто укачивало (постарше он уже попривык, окреп), порой до рвоты. А ещё он любил экономить копейки, которые полагалось платить за проезд, а ездить нагло без билета приучен не был, и порой он, восьми-девятилетний мальчуган, пацан, хаживал к дяде пешком. Путь километров 25-30 длиной, занимал у него тогда часа четыре. Видимо, недаром потом в мединституте, его, шестнадцатилетнего, отловил тренер по легкой атлетике и уговорил заниматься в секции, участвовать в соревнованиях и получить какие-то спортивные разряды. К своей любимой бабушке Василисе Матвеевне, жившей в поселке Балмошная (явно от слова "взбалмошная"), что на полпути между семейным гнездом Гордина и романовской вотчиной, Володя ходил пешком взад-вперед регулярно, два-три раза в неделю. Вообще, вольное у него было детство: с лесными гуляниями, собаками, неподотчетностью во времени и занятиях. Родители работали целыми днями и ночами, по 12 часов подряд, были заняты полностью своими взрослыми проблемами. Он, хоть и несколько трусоватый по тем временам (по сегодняшним – озорник и смельчак), очень любил читать книжки, брал их грудами в библиотеках (будучи записан наверное во все, которые имелись в округе), у соседей, у знакомых: читал быстро, жадно, так же, как и ел, глотал, не разжевывая, порой давясь нехитрой едой.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю