Текст книги "Бернарда"
Автор книги: Вероника Мелан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Удивленно рассматривая сияющие желтым светом руки, я вдруг поняла: Сущность – она не отдельно, она и есть – Я. Я всегда была ей, а она мной. Сущность – это вера в себя и собственные силы, это отсутствие страха, это знание, что ты умеешь и можешь, а главное, желаешь действовать. Сущность – это понимание того, что все законы относительны, что любой из них придет в соответствие с твоими желаниями, стоит лишь поверить в это. Балансу не нужны эмоции, силе нужно отсутствие мыслей и открытая дверь. Творец становится Творцом лишь тогда, когда безоговорочно верит в себя. Именно тогда рождается энергия гармонии, энергия любви, именно тогда ты становишься Богом своего собственного мира и тогда способен изменить его.
– Встань, – мягко приказала я сидящему на полу мужчине.
Баал молчал; через секунду его голова дернулась, затем лицо повернулось ко мне.
– Сядь на диван. Я поговорю с тобой.
В этот момент «Я» означало что-то другое. Что-то спокойное и древнее, что-то знающее и умеющее донести. Черные зрачки приклеились ко мне. Будто загипнотизированный, он медленно поднялся с пола и сел на диван. Я шагнула ближе и мягко положила ладонь ему на грудь – туда, где внутренней темноты было больше всего.
Баал перевел взгляд на мои пальцы, прижавшиеся к его рубахе – от них во все стороны шло ровное золотое свечение, что проникало внутрь, под кожу, шло насквозь. Затем он вновь посмотрел на мое лицо – его красивые губы дрогнули, на секунду приоткрывая того мальчишку, которым он когда-то был – неуверенного, нуждающегося в защите, страстно надеющегося на чудо, которое так и не свершилось в течение его долгой жизни. Баал повзрослел. Мальчишка умер.
И только теперь надежда вновь зажглась в глубине темных глаз.
– Я заберу твою боль, – мой голос неумолимо расходился кругами в пространстве, тихий и спокойный. Невидимые, теплые, сильные волны. – Я заберу ее, и тебе станет светло. Тебе больше не будет больно.
Его рот снова дрогнул, а в глазах мелькнуло недоверие и надежда.
Тело перестало быть физической субстанцией – теперь это было цветовое пятно из плавающих сгустков. Там, куда от моих пальцев шел свет, находилось темное клубящееся облако – сгусток боли и страха. Сфокусировав внимание на льющемся через меня сиянии, я направила поток именно туда – к облаку. Золотые частицы, соприкасаясь с туманом, сначала тонули в нем, но постепенно начали заполнять собой пространство, вытесняя боль. Туман рвался и менял форму, стараясь сохранить жизнь, но тщетно. Сияющая пыль смешивалась с ним, вытесняя из груди – золотого становилось больше, темного меньше. Рваные клочки, оторвавшись от общей массы, теряли силу и растворялись.
– Не вини себя за то, что произошло, – слова лились мягко, но обладали особенной силой. Я видела, как они плывут к голове Баала и застывают в ней искорками, рождая в мозгу новые связи, соединяя их с сердцем. – Она ушла, но ты останешься. Ты сохранишь жизнь и веру в себя, ты обретешь единство и вернешь сердцу цельность. Ты будешь любить, потому что однажды появится та, которую стоит любить. Твоя половина никогда не ушла бы от тебя, ушла бы только чужая. Не изменить того, чему не стоит меняться, но всегда можно возродить свет в душе. Позволь вине покинуть тебя, позволь страху улететь в распахнутое окно…
Облако рвалось на куски и таяло. Грудь Баала сияла светом, а его глаза – глаза мальчишки – смотрели на меня, как на мать. В этот момент я и была ей, потому как я была Богиней своего мира, а посему отвечала за все, что в нем творится.
– Не будет больше тяжести, не будет мрака. Будет светло и спокойно. Твоя сила вновь соединится с сердцем. Свет внутри тебя больше не померкнет, я обещаю тебе. А теперь спи…
Он так и сидел на диване, когда я оглянулась в последний раз перед уходом. Обмякший, расслабленный, с закрытыми глазами. Тело снова стало телом, а не сгустком энергии; огонь в камине притих, стараясь не мешать хозяину отдыхать.
Я кивнула самой себе – странно спокойная и отрешенная – и отправилась домой.
Творец – это тот, кто безоговорочно и полностью принимает себя, не внося дребезг суждениями, принимает мир вокруг в этот момент, в эту секунду таким, какой он есть, принимает прошлое и будущее, понимая, что и прошлое, и будущее заключено в настоящем. Гармония, как мелодия, состоит из нот-мыслей, из чувств, из спокойствия и уверенности, из способности осознать себя в той точке, где ты есть, не стремясь куда-то еще. Только наполнившись любовью к себе и миру, можно соединиться с основами мироздания, прочувствовать Вселенную не снаружи, а внутри, увидеть, что взаимосвязь неразрывна, услышать небесную музыку – слаженный симфонический оркестр. Можно не просто услышать его, можно научиться дирижировать им.
То были не мысли. Мысли – мусор на поверхности сознания, мешающий видеть. То были Знания.
Пакетик чая плавал в чашке, повторяя движения кипятка, взболтанного ложкой. Хороший чай, ароматный, фруктовый. Клэр на кухне готовила обед, Миша устроился на коленях, подвернув под себя передние лапы, прикрыв довольные зеленые глаза.
Я забрала боль у Баала. Не отняла ее, а просто выпустила наружу, позволяя ей уйти. Так можно выпустить любую боль, включая свою собственную. События прошлого не важны, важно лишь отношение к ним. Изменить окружение не сложно. Нужно лишь самому измениться.
Белая шерсть казалась шелковистой на ощупь. Какой же ты хороший, Миша, какой теплый…
* * *
Баал понял, что просидел не то в странном оцепенении, не то в забытьи на собственном диване почти час – по-крайней мере, так показывали часы над камином. Пошевелился. Нет, не пьяный, хоть и выпил прилично. Голова не болела, рот не напоминал обезвоженную пустыню. Потряс головой, пытаясь сориентироваться во времени и пространстве: зачем пил? Что предшествовало этому?
Голова поначалу отозвалась пустотой. Затем начала проясняться.
Общий сбор, Уровень «F», на который предстояла в скором времени вылазка.
Вот черт…
Дальнейшие воспоминания накинулись на сознание всем скопом, будто осы на забытую на столе каплю варенья, – Баал тут же внутренне сжался, приготовившись отбиваться от беспощадно жрущих душу острых зубов боли. Приготовился, попытался выкинуть из головы образ Ирэны (хоть и знал, что все равно не поможет), прикрыл глаза рукой, напрягся и… ничего не почувствовал.
Пусто, тихо, как в склепе.
Нет, кое-что он все-таки почувствовал.
Например, голод, сводящий живот, и занемевшие от долгого сидения в одной позе колени. Желание сполоснуть горло холодной водой и то, что сон пошел ему на пользу: тело отдохнуло.
Но боль не приходила.
Осторожно, словно ступающий по веревке канатоходец, лишенный страховки, Баал прислушался к внутренним ощущениям, поминутно ожидая, что залегшая на дно боль лишь играет с ним в поддавки. Сидит, затаившись за очередным поворотом, – мол, найди меня, болван. А если не найдешь, я сама на тебя выпрыгну. Вот сейчас! Нет, сейчас… Нет, еще чуть-чуть подожду… И точно выпрыгну! А ты думал?
Но то были игры сознания.
Сколько бы Баал ни пытался (на этот раз насильно) вызывать в памяти образ любимой некогда женщины, сколько бы ни старался думать о неприятной новости, выданной этим утром спецотряду, сколько бы ни опасался сковывающего сердца и душу страха, – ничего не происходило.
Казалось, тоска покинула его. Как уставшая от бесконечных пьянок никудышного мужа жена. Просто собрала вещи – и была такова. Сиди один: надоел.
Темноволосый мужчина недоверчиво потер лицо ладонями, затем наклонился вперед, поставил локти на колени и пропустил пальцы сквозь разметавшиеся по плечам локоны. Долго хмурился, пытаясь собрать воедино части головоломки и свои новые незнакомые ощущения.
Да, он пил. Надеялся, что, возможно, на этот раз напьется так сильно, что не сумеет проснуться. Но потом пришла Бернарда и пить помешала. Свое малодушное разочарование Баал помнил весьма отчетливо. А вот что случилось после?
Он говорил ей об Ирэне… Было больно. Как только подумал о том, что, едва воскреснув, ей предстоит снова умереть, почувствовал себя и того хуже. Было темно и страшно, боль пировала.
А потом был свет.
Женская рука на его груди – и тепло. Тихие льющиеся через сознание слова и слабое облегчение. Поначалу слабое. Но становившееся все сильней и сильней по ходу того, как эти странные слова вплетались в его голову, прорастая в ней звенящими лучиками-корнями.
В этот момент Регносцирос вспомнил все до мельчайших деталей.
Она стояла напротив него, окутанная сиянием. Желтоватым, ласковым, успокаивающим. И тогда он, давно повзрослевший мужчина, впервые за долгое время почувствовал себя маленьким и защищенным. Как хорошо… Как тепло. Кто-то заботился о нем, кто-то любил его таким, каким он был. Не винил, не упрекал, не боялся, просто любил… любил Баала. Нет, не как любовника и не как друга… А как-то иначе. Просто любил.
Какое-то время в комнате было тихо.
Как и в душе.
Прошла минута… другая… третья.
Затем за окном вышло солнце, осветив застывший интерьер; в этот момент на Баала снизошло окончательное осознание бьющейся в крови радости: боль ушла. Она ушла насовсем и больше не придет.
ОНА УШЛА!!!
Он едва сдержался от того, чтобы не заорать на всю гостиную, не впечатать кулак в ни в чем не повинную кожаную обивку.
– Не знаю, как ты это сделала, но ты это сделала… – прохрипел он, – чертовка, у тебя получилось!
Халк мог бы стереть память, но не излечить сердце. Дрейк, возможно, смог бы излечить (если только представить, что Баал когда-нибудь попросил бы его об этом. А он бы, конечно, не попросил), но у Начальника были свои, далекие от нормальных представления о том, что должен или не должен пережить на своем веку каждый человек. А она – эта новенькая со странным именем Бернарда – не стала задавать лишних вопросов, просто пришла и избавила его от боли. Просто взяла и сделала это.
Теперь, когда тяжесть, годами сдавливавшая грудь отступила, в ней появилось место для чего-то еще. В ней стало легко и свободно, ей не просто стало можно дышать – ей хотелось дышать.
С осторожным и трепетным благоговением вспоминая просачивающийся в тело свет от теплых рук, Баал покачал головой и пробормотал:
– Она точно ему пара.
Затем вскинул лицо, рывком поднялся с дивана и, чувствуя давно забытый прилив душевных сил, подошел к камину. Взял с полки осточертевшее фото, не удосужился даже вытащить его из-под стекла – так и выкинул, как было, заключенное в деревянную рамку, в корзину. Без сантиментов и сожалений.
После чего, чувствуя себя новым, заново родившимся, прошел на кухню в поисках чего-нибудь съестного.
* * *
Иногда я чувствовала, что расслаиваюсь: одна часть меня продолжала оставаться человеческой, простой и понятной, со всеми ее переживаниями и потребностями; вторая же часть, все чаще навещавшая мое сознание, казалась, не имела к человеческой сути никакого отношения. Ее не волновала суета и эмоции, не интересовал быт и связи, не занимало то, что занимало умы большинства людей в течение дня: что есть, куда пойти, что сказать, что сделать… Та часть была наполнена покоем, в ней не было вопросов, в ней существовали лишь ответы, которые никто не искал, потому как гармония – это не поиск, гармония – это конец поиска.
И, расслаиваясь, я чувствовала себя более цельной, чем когда-либо.
Человеческая суть, оставшаяся стоять маленькими ногами на маленькой земле, вопрошала: кто я? Зачем я? Чем я отличаюсь от других?
А в том бесконечном свете, где парила иная суть, оторвавшаяся от земли, было настоящее знание о том, «кто я». И что происхожу я из частиц света, образовавших жизнь, и что я – всего лишь одна из ее форм, на данный момент представленная телом Бернарды, находящаяся в конкретном мире, в конкретном временном отрезке. Слова иллюзорны и выражают лишь крупицы смысла, миллионную его часть, ими невозможно описать истины о том, что форму можно переродить, спираль времени разогнуть. Все можно изменить… Абсолютно все.
Тогда кто же я?
Я просто часть мира, на которую наложила отпечаток земная жизнь земной девушки, сознание которой от рождения приняло рамки, не существующие на самом деле.
Мы все их приняли, когда родились, когда поверили.
На самом же деле, я и есть Жизнь.
Знание дается лишь тому, кто слышит, а слышит лишь тот, кто способен обрести покой в тишине. Тишина покорится тому, кто усмирит ум, а ум усмирит лишь тот, кто осознает поверхностность желаний…
Все это давало полноценный ответ на главный вопрос: почему я не использовала дар Творца во имя корыстных целей, во имя обретения власти или во имя обогащения. Зачем хватать руками крохи, когда к твоим ногам положено Все?
Дремала, сидя на софе перед камином в зимний полдень, я. Кемарил, пригревшись на теплых коленях и положив голову на лапы, кот. Философские размышления текли летним ручьем, журчали свежо и неспешно. И насколько высоким был полет мысли о прекрасном, настолько же низким и приземленным был звук, его прервавший.
Кто-то пукнул.
Даже не так: кто-то откровенно, будто с издевкой, протяжно и длинно перднул, даже бзданул, я бы сказала. А через секунду еще раз.
Все высокие материи, естественно, тут же были забыты.
Я резко открыла глаза и попыталась определить виновника. Миша спал, как ни в чем не бывало, глаза его были закрыты. Наклонилась к коту, понюхала – пахло шерстью и съеденной им на завтрак рыбой.
То ли из-под дивана, то ли из-под стола снова донесся звук – и не просто звук, а на этот раз целый оркестр, какофония из различных по длине, диапазону и тембру газовых выхлопов. Вокруг тут же запахло, как в армейском туалете. Даже кот открыл глупые со сна глаза и чихнул. Я невежливо спихнула его с коленей и, морщась от вони, встала на четвереньки, чтобы заглянуть под диван:
– Клэр! Что у нас такое творится в доме?
Под диваном обнаружился целый ворох пушистиков, рассматривающий меня, все как один, невинными золотистыми глазами. Хихикнув от того, что «база» обнаружена, они поднатужились и снова одновременно пукнули, кто на что горазд. На все лады!
Я едва не стукнулась затылком об стол, когда попыталась откатиться назад, зажав нос ладонью.
– Фу-у-у!
В комнату с полотенцем на плече вошла Клэр.
– Ой, ну и вонища! – она тоже прикрыла нос рукой. – Дина, это у них новая фишка, я еще не успела тебе сказать. Они сегодня посмотрели какую-то идиотскую комедию и теперь учатся пукать. Я их три раза за утро с кухни выгнала – теперь они у тебя тренируются.
Она, сотрясаясь от хохота, начала обмахиваться полотенцем.
– Что?! – я грозно воззрилась на спрятавшийся под диваном отряд новоявленных пердунов. – Нашли забаву!
Один из пушистиков выкатился чуть вперед и с хитрым видом анонсировал:
– Мата. Цикл.
После чего издал длинный (надо отдать ему должное, действительно похожий на звук двигателя от мотоцикла), протяжный и высокий, но пахнущий отнюдь не бензином, а тухлой капустой «пер».
– Да я вас сейчас!..
Желая добраться до Смешариков, я атаковала диван с такой скоростью, что Михайло пулей рванул с него, распушив белый хвост до состояния метелки. Одновременно с этим прозвенел дверной звонок.
– Я открою! – донесся до меня голос Клэр.
– Ну-ка, идите сюда! Я вас научу уму-разуму… – пытаясь дотянуться до хохочущих Пушистиков, я шарила рукой под диваном, одновременно приговаривая: – Вот только поймаю… Мы, значит, старались, радели за вас, оживляли, а вы… загазовали мне весь дом… Совести нет!
Одного мне даже почти удалось схватить, но стоило пальцам сомкнуться вокруг теплой шерстяной плоти, как она тут же обернулась липкой лужицей сладкого ягодного (судя по запаху) йогурта. И это под диваном!
– Да что б тебе…
С ревом бросившись на ни в чем не повинный предмет фурнитуры, я стала решительно отодвигать его в сторону, но лохматая гурьба мгновенно просекла маневр – и, весело хохоча, она выкатилась из-под него по направлению к двери, скрывшись на лестнице.
Я с грозным видом бросилась следом.
* * *
Дэйн Эльконто, впервые посетивший этот дом, наблюдал престранную картину: дверь открыла женщина средних лет, в фартуке, с полотенцем на плече, красным лицом и слезящимися глазами. Слезящимися, судя по всему, от смеха.
– Я к Бернарде.
– Входите, она сейчас спустится.
Повариха (Дэйн опознал ее по одежде, запачканной мукой), окинув его взглядом, отвернулась в сторону и притворно закашлялась, будто пытаясь скрыть рвущийся наружу смех. В прихожей чем-то странно пахло.
Что, он плохо одет? Выглядит как клоун? Ширинка расстегнута?
Не успел Дэйн понять причину ее смеха, как на верхней площадке показалась сама хозяйка дома: глаза яростно сверкают, щеки пылают, волосы растрепаны.
– Где эти чертовы меховые яйца?! Где они?! Вот только доберусь, мало не покажется! Все волосешки повыдергаю…
Эльконто, не успев сориентироваться в ситуации, на всякий случай прикрыл пах руками.
– Эй, ты всех гостей так встречаешь? Чем тебе мои меховые яйца не угодили?
Кухарка, стоявшая справа от него, начала подозрительно хрюкать, уткнувшись лицом в полотенце, а Бернарда, увидев опасливо ссутулившегося в дверях Дэйна, держащегося за пах, словно футболист перед пенальти, сначала распахнула от удивления рот, а через секунду тоже разразилась смехом.
– Дурдом какой-то! – обиженно глядя на них, отозвался гость. – Я бы на месте нападавших здесь тоже инфаркт схватил! Даже «здрасте» не скажут, а уже яйца грозятся обрить…
* * *
– Здравствуй, Дэйн. Зашел на чай или по делу? Если на чай, то печенье есть…
Клэр незаметно ускользнула на кухню. Я в который раз про себя подумала, что при ее довольно высоком росте и худобе, быть неприметной – особое искусство, которым кухарка овладела в совершенстве. Вот бы ей еще овладеть искусством макияжа и стиля в одежде. Надо будет вместе поработать над этим.
Огромная лапища, в которой потонула бы голова младенца, уперлась в стену; зашуршал плащ.
– По делу, Бернарда, – смех умел исчезать из глаз Эльконто так же быстро, как и появляться. Сейчас весельем не пахло. – Мы тут подумали, что неплохо было бы тебя подучить обращению с оружием, раз уж скоро вместе на операцию.
Я замерла. Внутри появилось неуловимое ощущение, что что-то придвинулось ближе. Что-то тлетворное. Я качнула головой, избавляясь от имеющей запах гнили иллюзии. Откуда бы ей взяться?
– Хорошо, я сейчас оденусь. Мы на закрытый полигон?
– На открытый. Сегодня тепло.
Так, пальто… хотя, какое пальто? Куртка, шапка, шарф…
Эльконто был прав. Через несколько дней нам, по словам Дрейка, предстояло выдвигаться в ад, а я разве что кухонным ножом и умела пользоваться. А если посмотреть на Клэр, то и им толком не умела.
Размышляя, откуда вдруг взялось странное неприятное ощущение внутри, принялась одеваться.
– А что это у тебя за вазы по всем углам? Собираешь что ли?
Я обернулась, проследив за взглядом Эльконто. Действительно, по всем углам в коридоре, а также в прилежащих комнатах теперь стояли вазы и вазоны различной формы и расцветки. Красивые, керамические.
Да, Фурии времени даром не теряли, присматривались к гостю, наблюдали.
– Пердящие горшки династии Минь, – пробурчала я, обматывая шею шарфом.
– Что?
– Говорю, это поющие вазы династии Минь. Коллекционирую на досуге.
– А-а-а… – удивленно потянул Дэйн. Видимо, хобби антикварного коллекционера в его глазах со мной не вязалось. – И что, правда, поют?
– Нет, одно название.
Он хмыкнул. Мы вышли во двор.
На подъездной дорожке стояли две черные машины. Одна из них была джипом Дэйна, я несколько раз видела ее у Реактора. Второй оказался знакомый мне седан – Ренов стальной конь, которому я однажды едва не промяла при падении капот.
На улице и вправду было тепло. Прошедший накануне снегопад припорошил Нордейл, и теперь низкие серые тучи, выполнив работу, толстой комковатой пеленой висели над городом.
– Можешь поехать в моей – там у меня Канн и Аллертон. Или с Реном. У него никого.
Сидеть с тремя или с одним?
– А может, взять свою?
– Этот розовый леденец? Не смеши, он на полпути к полигону увязнет.
Скрипнули по снегу высокие ботинки Дэйна. Приоткрылась дверь джипа, хозяин застыл в ожидании; ветерок шевелил неприкрытый шапкой ежик коротких волос.
– Ну, что? Ты с нами?
– Я с ним.
– Ну, смотри.
Декстер вел молча.
Он вообще поразительно мало говорил. Неприязни, впрочем, от него не исходило тоже. Думаю, он был одним из тех в команде, кто меня, так или иначе, принял. Не полюбил, конечно, но этого и не требовалось.
Куда мы ехали, я не спрашивала, просто наслаждалась сероватым, но оттого не менее красивым городом и его улицами, куда в последние дни выбиралась слишком редко. Всего две недели до нового года. Интересно, здесь он такой же? Вот уже фонарики и гирлянды на окнах, но елочных базаров не видно. Разглядывая сидящих в уютных теплых залах кофеен людей, я думала о том, что если елки в Нордейле продавать не будут, то придется смотаться домой, прихватить что-нибудь там. Хотя что в конце ноября прихватишь? Разве что где-нибудь втихаря в Финляндии вырубить одну…
Голова была пустой и в то же время полной обрывочных мыслей.
Видимо, сна все же не хватило, или шквал разнообразных впечатлений плохо влиял на работу мысли.
Губы Дрейка, его тепло, его любовь… От тех ощущений до сих пор немели конечности и пузырилось в крови. Потом болезненная отключка, нападение, фурии, сложное пробуждение, исцеление Смешариков. Снова обрывки сна, прыжок домой, вызов обратно на сбор, Баал со своей Ирэной.
А теперь вот стрельбище.
Слишком много всего за короткий промежуток, слишком насыщенной стала жизнь. Казалось, я постоянно упускаю что-то важное, не успеваю всего, хватаюсь за сотню ниток, пытаясь добраться до клубков, но в итоге упускаю их все. Еще этот постоянный внутренний рост и философия. Черт, как только закончится этот уровень «F», возьму оплаченный отпуск куда-нибудь на острова. Здесь или в своем мире.
Хотелось к Дрейку. Поговорить с ним, расставить точки над «i». Кто мы друг другу? Ведь теперь уже не будет, как раньше, – отношения логически должны выйти на новый этап. Слишком давно мы не обедали вместе – нужно самой пригласить его куда-нибудь. Хотелось просто побыть рядом, мне не хватало этого, как воздуха. Так давно мы не общались, так давно не разговаривали на сторонние темы, не тонули в глазах друг друга, не купались в шквалистом и одновременно робком ощущении надвигающейся на нас двоих бури.
Мелькнул на углу книжный магазин с высокими окнами, затем банк Нордейла и почтовое отделение. Перекресток. Снова понеслись бутики с нависшими над ними квартирами.
В какой-то момент я обратила внимание на кольцо на пальце Декстера. Ведь у него есть женщина. Жена… хотя их здесь так не называли. Как она живет с таким молчуном? Знает ли о его профессии? Как относится к ней?
– Твоя женщина, наверное, мех очень любит.
Рен, до того молчавший, повернулся ко мне. Красивый мужик… только слишком опасный, что ли. Жесткий, молчаливый, неприветливый, но, должна признать, по-своему притягательный.
– Почему?
– Ну, у тебя все время такие глаза холодные, что в доме, наверное, углы вымерзают, и ей приходится ходить в шубе. Поэтому и мех любит.
Он пожал плечами.
– Элли мех не любит.
– Элли? (как та, что в книге с Бастиндой?)
– Да, ее зовут Эллион. Она хотела с тобой познакомиться.
– Тогда я тоже шубу куплю и приду в гости.
Декстер не ответил, лишь улыбнулся краешками губ.
Наверное, то была привычная маска, и он даже не замечал, что его взгляд отпугивал людей. Хотя, каким еще должен быть взгляд убийцы? Всаживать пулю или нож не то же самое, что угощать толпу блинами на масленице. Все верно: смерти не требуется парик тамады, а Ассасину напускная доброжелательность.
Больше мы не говорили.
А дальше была запорошенная снегом лесная поляна – белая, упирающаяся неровными краями в деревья, в конце которой застыли мишени. Здесь, за городом, никому не могли помешать ни звуки, ни голоса. А звуков было много: отрывочные плевки пистолетов, рваные дроби автоматных очередей, властный грохот дробовиков.
В моих подстывших без перчаток руках один вид оружия сменял другой с невероятной быстротой. Я нажимала на различной формы курки, пытаясь попасть туда, куда указывал Дэйн, поначалу промахивалась, целилась вновь, слушала советы, которые поочередно давали коллеги, оттачивала правильную позу, училась сдерживать ходившие ходуном от отдачи руки.
Горько-сладкий запах пороховой гари плотным сгустком, словно пыль в фильтре пылесоса, засел в горле.
– Попробуй вот это…
– А теперь вот это… Что больше нравится?
Голоса через натянутые на мою шапку толстые наушники казались глухими и далекими. Я невнятно качала головой.
Отлеживал бока на еловых ветвях тяжелый снег, замерзшие неловкие пальцы учились менять патроны и магазины. Хотелось горячего кофе.
Неподалеку, безо всяких очков и наушников, расстреливал одну обойму за другой Аарон Канн. Только облачка пара равномерно вырывались из его рта да чуть вздрагивали сильные ладони. Справа сосредоточенно стрелял по мишеням Мак Аллертон.
Рен отошел к машине, чтобы выбрать из ящика с оружием, хранившимся в багажнике, новую «игрушку». Такой ящик был и у Дэйна в джипе.
– У этой большой разлет… Она плоха на длинных дистанциях, – Дэйн указал пальцем на то, что выбрал Декстер – короткоствольный автомат, какими плохиши часто пользовались в американских фильмах, – но приятная, на любителя. Возьми одну, попробуй.
Мне в руки легла холодная сталь – слишком тяжелая и почему-то нежеланная. Но я принялась послушно «пробовать».
Хлопки выстрелов, пороховой дым, ощущение ваты в ушах, все это оставалось снаружи, но не внутри. Сущность не желала в этом участвовать, как не желала и я. Да, логика понимала: это для самообороны, для защиты это нужно. А душа молчала.
Для них, для крепких ладных парней с жесткими лицами и сердцами, оружие являлось продолжением тела, оно выглядело в их руках так же естественно, как маникюр на ногтях парикмахерши. В моих же – оно казалось чужим и бесполезным. Несовместимым.
Но я старалась изо всех сил: практиковалась и слушала, хоть и не слышала. Глаза смотрели на мишень, но видели вместо нее чашку кофе в какой-нибудь кофейне. А еще лучше – Дрейка напротив. Там тепло, там хорошо, там свет… А здесь лес, дым и пусто.
Вдруг вылазка на Уровень «F» перестала казаться мне забавой, эдакой детской игрой в шпионов. Там будет еще меньше света, больше оружия и миссия уничтожить все, что движется. И те пули, что сейчас втыкаются в доски, будут впиваться в чьи-то тела, будут обрывать чьи-то жизни. Плохие ли, хорошие… кто судья?
Лицо Декстера, спокойно и равномерно уничтожающего мишень, ничего не выражало. Именно таким же оно останется и тогда, когда мишенью станет чья-то плоть.
Дэйн наслаждался. Курил найденный где-то в салоне обрубок сигары, что-то прикручивал, соединял, свинчивал. Аарон, держа в руках автомат так же естественно, как акушер младенца, перешучивался с Маком.
Меня вдруг затошнило.
«Успокойся. Такое, наверное, бывает у всех новичков… у всех солдат, кто в первый раз идет на войну.»
Да, наверное. Я очень хотела, чтобы слабость и нервная дрожь прошла, пусть не сейчас, позже. Главное, чтобы тлетворное крыло, развернувшееся рядом, не задело что-то ценное и хрупкое внутри, не порушило его.
Как только это стало возможным, я спряталась в машине Рена; она стояла дальше… дальше от всего, всех. Наушники снимать не стала, пусть будет тихо. Открыла дверцу, села боком, уткнув ботинки в глубокий снег.
Вздрогнула, когда несколько минут спустя Дэйн аккуратно снял с меня наушники. Он смотрел долго, задумчиво и с участием.
– Никто не говорит, что тебе все это придется делать. Это не твое, вижу. Но тебе нужно было узнать, как снять пистолет с предохранителя, чтобы, в крайнем случае, суметь защитить себя.
В сердце застыла беспомощность.
– Я – телепортер.
– Я не спорю. Ты можешь прыгнуть. Но что, если в стрессовой ситуации ты забудешь об этом, а в руках будет пистолет? Придется стрелять.
Я поникла. Эльконто мягко потрепал меня по голове большой ладонью.
– Мы будем тебя прикрывать.
Захлопали дверцы джипа. Качнулся и седан: на водительское кресло сел Декстер, проводил взглядом отошедшего к своей машине Дэйна, затем посмотрел на меня.
– Ты со мной? Или просто растворишься, как ты умеешь?
Я отряхнула ноги от снега и поставила в салон. Почему-то прыжок именно сейчас не казался правильной идеей. Пусть вооруженные учения мне не понравились, пусть хотелось убраться отсюда, как можно скорее, но они сделали нас ближе. Мы стали на крохотку, на незаметный шажок роднее друг другу. Поэтому, посмотрев на Рена, я коротко кивнула:
– С тобой.
