Текст книги "Игра реальностей. Джон (СИ)"
Автор книги: Вероника Мелан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Он медленно прошелся вдоль солдат и сквозь зубы процедил:
– Сейчас я задам каждому из вас один единственный вопрос, и если почувствую ложь в ответе – хоть малейшую ее часть, – сидеть вам в этом кабинете до зари. Это ясно?
– Ясно.
Они, как и Сиблинг, цедили сквозь зубы – недолюбливали его и раньше, а теперь, наверное, вообще решили, что зам свихнулся. Что ж, свихнешься тут, когда дважды два выдает в ответ то один, то сто двадцать один.
– Ты, – Джон шагнул к Рену Декстеру – плечистому субъекту с непроницаемым лицом и поджатыми губами. – Ты приближался сегодня к моей машине?
– Нет, – ассасин ответил ровно и без промедления, – не приближался.
Спокойное лицо, устремленный сквозь стену взгляд – «ложь в ответе 0%».
Следующий.
– Аарон Канн, ты подходил сегодня к моей машине?
– Нет.
«Ложь 0%».
Следующий.
– Баал Регносцирос…
– Не подходил.
«Ложь 0%».
– Мак Аллертон…
– А какая из них вообще твоя? Еще бы отличать…
– Ты мне не язви!
– Не подходил. Своя есть.
– Не язви, я сказал, – прошипел заместитель, разозлившись; Чейзер предусмотрительно заткнулся.
– Дэлл?
– Нет.
– Дэйн Эльконто, ты приближался сегодня к моему автомобилю?
Снайперу Сиблинг отчего-то доверял меньше всех, хотя причин этому не находил.
– Никак нет.
«Ложь 0%» – черт бы их всех подрал! Умники…
– А знаешь ли ты того, кто приближался?
Безоблачный взгляд, спокойное биение сердца, пульс не участился.
– Не знаю.
Ни пота на висках, ни нервозности, ни дрожи в ногах – церковные мальчики-зайчики, б№я.
– Логан… – промурлыкал Сиблинг ласково, как мать, которая собирается набить задницу нерадивого отпрыска хворостиной, и потому хитрит, приближаясь. – Скажи, а не писал ли ты в последнее время для кого-нибудь стороннего код на заказ? Код, который бы менял функционал работы одной из систем Комиссии?
– Нет. Только по ТЗ представителей Комиссии, как обычно.
«Пульс нормальный. Ложь отсутствует».
Сукины дети – кто-то из них однозначно знал больше, чем говорил.
Не может такого быть… Это точно один из них – кто-то смог снять мой отпечаток, другой унести в будку, а Эвертон мог замести следы и удалить данные из базы.
Запрос на то, использовался ли его отпечаток в одной из будок «Вторая половина» Джон уже отправил. И получил – КОНЕЧНО ЖЕ – отрицательный ответ.
Не обошлось здесь без Логана, ой, никак не обошлось.
«Ложь 0%».
– И никто не просил тебя об услугах?
– Какого рода?
– Хакерских?
– Нет.
– Кто-нибудь близкий? Кого бы ты решил прикрывать?
– Никак нет.
«Ложь 0%» – Сиблинг начал багроветь не только снаружи, но и изнутри. А после перевел взгляд на Халка:
– Скажи мне, Конрад, а не затирал ли ты в последнее время чью-либо память из находящихся рядом с тобой?
– Нет.
– А свою собственную после?
– Нет.
– А ты вообще умеешь это делать?
– Никогда не пробовал, сэр.
«Ложь 0%».
В эту секунду Джон понял, что готов придушить каждого из стоящих перед ним голыми руками.
*****
Отпущенный по команде «Вольно. Все свободны» отряд грузно топал по коридору ботинками. Стратег ругался сквозь зубы:
– Это за этим нас вытянули из домов? Чтобы задать пару дурацких вопросов?
– Мда, он явно съел что-то не то за обедом.
Баал шел рядом. Такой же хмурый, как и остальные.
– Какая муха его укусила?
– Сбрендил совсем наш зам. Уже не знает к кому и за что прицепиться…
– Одичал.
– А я, блин, как раз ужинал. Моя отбивная остыла…
Идущий в конце процессии Халк поравнялся с Логаном Эвертоном, толкнул того в бок и тихо прошептал:
– Не надо, не надо…
«Не надо лезть ко мне в голову… Что не видишь, я занят? Какого черта ты приперся, когда я уже собрался идти в бар?»
– Был не прав, – одними губами отозвался хакер. – С меня виски.
– Угу. Приноси, разопьем вместе.
– Договорились.
И они все разом, продолжая спорить, объелся ли Сиблинг белены или же попросту не выспался после обеда, загрузились в лифт.
Своим собственным, неизвестным никому мыслям, улыбался стоящий в углу кабины Дэйн.
*****
Если бы Бернарда возникла в салоне его машины хотя бы на секунду – на долю секунды, – ее обязательно засекли бы камеры. А так же сработала бы пресловутая сигнализация, остался бы шлейф и отпечатки.
Отпечатков не было.
Бумаге не нашлось аналогов.
Из отряда никто не врал – Сиблинг негодовал.
Если бы она попросила Логана перепрограммировать одну из будок для того, чтобы воспользоваться чужим отпечатком, Эвертон бы дернулся, черт возьми, – продал себя неадекватной реакцией. Или Халк. Но они этого не сделали – ни один из них.
Как же так?
Над Джоном либо подшутил кто-то очень умный, либо сам Создатель, иначе, чем еще объяснить полное отсутствие зацепок и совпадений?
Плавились мозги, кренилась система контроля эмоций; стучал по лобовому стеклу долго собиравшийся и хлынувший совершенно неожиданно дождь.
«Яна Касинская. Проверь».
Как еще Яна? Какая-в задницу-Яна? Нет на свете для него второй половины – не было и никогда не будет.
Решили отвлечь? Выбить его из колеи? Что ж, им это почти удалось – Джон злился.
Каких-то двадцать лет назад он все еще искал ее – рьяно, с пеной у рта, – женщину, способную не только выдержать его прикосновения, но и ту, которую полюбит сам. Десять лет назад искал тоже, но уже не так активно – мечтал, чтобы хотя бы мог ее коснуться. Пять лет назад мечтать почти перестал, три – перестал точно…
И до сих пор помнил, каким ударом ниже пояса стало появление у Дрейка Бернарды. Бернарды – настоящей человеческой девушки из плоти и крови – живой, теплой, красивой.
Подкошенный осознанием того, что это все-таки возможно – члены Комиссии и человеческие женщины, – вновь окрыленный надеждой, Джон едва не ринулся искать ее вновь.
Пока не понял, что все надежды ложны. Пока не успокоил себя, не вернул в жизнь контроль, не раздробил на части ненужные мечты.
На это ушло пять месяцев.
Дрейк Дамиен-Ферно – самый мощный из них – ласкал в своей постели женщину, а Сиблинг методично, шаг за шагом, истреблял в голове воображаемые иллюзии.
Для него нет женщины… Для него нет женщины… Ее не существует.
Он поверил в это тогда – спустя почти полгода после того, как Дина надела на палец кольцо со знаком бесконечности, – и не собирался тратить очередные полгода на то, чтобы вновь вернуть пошатнувшееся с помощью чужой шутки самообладание.
Проверь.
Проверь-проверь-проверь…
Он не поедет проверять; дождь, темно, мокрые крыши, мокрые дороги – не поедет, и все тут. Сжав зубы, нервы и руль, Сиблинг вывернул с проспекта на прилегающую слева улицу, разогнал автомобиль и заставил себя ни о чем не думать.
Домой. Он и так потратил несколько часов на совершенно ненужные и бесполезные задачи, в то время как мог бы…
Да, мог бы.
Но, наверное, просто устал. Спать.
*****
Меня с такой силой раздирало любопытство по поводу того, нашел ли Джон записку (и если да, то какие действия предпринял?), что я даже не могла читать. Мусолила и без того ветхую книжонку, перелистывала страницы, но не видела ни слова. Перекатывалась по кровати, начинала читать один и тот же абзац, снова и снова вспоминала «фильм» Смешариков.
Пакет, надо же…
За этим занятием – практически бездельем – и застала меня вошедшая в комнату Клэр.
– Ты опять с этой книжкой… Все вечера с ней проводишь!
И утра.
– Что в ней такого написано, что ты в ней тонешь?
– Людские стрессы и следующие за ними болезни.
Челюсть подруги отвисла до груди.
– И это не скучно?
– Ну… не совсем. Начинаешь понимать некоторые причины и следствия, которых не понимал раньше.
Подруга, как ни странно, заинтересовалась:
– Может, и мне почитаешь? А то я символы в книжках из твоего мира не понимаю.
Я едва не кивнула, но вдруг спохватилась – Лууле постоянно упоминает о детях и о родителях, а для Клэр – той самой Клэр, которая хоть и имеет представление о том, что существуют другие миры (наподобие моего), но которая, сама того не подозревая, тоскует о детях, – информация такого рода могла оказаться ненужной. В какой-то степени губительной для сознания.
И я отделалась простым и добрым ответом.
– Почитаю. Чуть позже.
Когда сумею адаптировать эту информацию для жителей Уровней.
– Здорово! Слушай, там через пять минут кино начинается. Может, посмотрим?
– Какое?
– То самое – «Прозрачный мост».
– О-о-о, идем, конечно!
И я тут же слетела с кровати – не могла упустить шанс посмотреть то, чего мы так давно ждали – фильм о будущем с прекрасными спецэффектами, наворотами, красивыми актерами и отличным сюжетом. Помнится, его трейлер мы с Клэр впервые увидели два месяца назад и с тех пор старались не прокараулить на экране – и вот оно случилось!
А книжка? Да Бог с ней, с книжкой – все равно этим вечером я не «чтец», не «жнец» и на дуде, увы, «не игрец».
Глава 6.
– Дрейк, а почему ты не решил сделать Уровни другими – более технократичными? Чтобы на стеклах автобусов можно было вызывать менюшки с погодой, читать новости, висеть в чатах? Чтобы фото-картины на стенах с голографией, чтобы по воздуху летали вагончики, и везде мерцали трехмерные экраны с рекламой?
Он смеялся надо мной, тараторящей без устали, все еще находящейся под впечатлением после просмотра «Прозрачного моста». А я, соскучившаяся по нему до одури, готова была болтать о чем угодно, лишь бы он улыбался, лишь бы «вместе», лишь бы общаться еще, еще и еще.
– Видишь ли, многие миры независимо друг от друга сейчас находятся на примерно равном этапе развития в плане технологий, и для людей было бы тяжелее адаптироваться к этому месту, отличайся оно в плане инфраструктуры и внешнего вида.
– Но ведь люди все равно не помнят тех миров, из которых они пришли? А менюшки – это здорово, это удобно. И для тебя просто.
– Просто. И кто сказал, что на некоторых Уровнях такого не существует? Ведь ты еще не видела их все.
Что да – то да, не видела.
– Видишь ли, если бы мне не запрещали прыгать…
– Ди, наберись терпения, – плечи Дрейка ходили ходуном, – однажды ты везде побываешь. Пока же для тебя открыты миллионы других мест, вечный ты путешественник. Тебе ли жаловаться?
Мы, улыбаясь, смотрели друг на друга.
– Но вагончики по воздуху – это здорово.
– Здорово, согласен. Однако у людей даже при отсутствии прямой памяти всегда остается память интуитивная, и адаптироваться к сильно отличающемуся от прежнего места им было бы в разы тяжелее – такой процесс должен происходить постепенно. Сначала одно нововведение, потом другое. К тому же, в любом технократическом мире есть недостаток – почти полное отсутствие природы. Небоскребы, множества стекла и асфальта – людям, да и мне, будет в них не так уютно, как сейчас.
– А если природу оставить? Вырастить большие грибы, обвешать их лианами, наплодить гигантские красивые цветки и траву ростом в дом между ними?
– Угу, и между всем этим пустить летающие вагончики? Представляешь этот моветон?
Ну да, вышло бы… кхм,… эклектично, зато здорово. Может быть, в качестве эксперимента где-нибудь…
– Ну, так что, перейдем к занятию?
– Перейдем.
Да, пора было начинать. По занятиям я, как ни странно, соскучилась тоже, и теперь, поделившись ворохом впечатлений с любимым, немного успокоилась, настроилась на серьезный лад.
– Как тебе книги Виилмы? Читаешь?
– Постоянно.
– Что думаешь?
Я вздохнула. Передо мной лежал блокнот с записями и «Душевный Свет» с кучей начирканных карандашом на полях пометок.
– И просто, и сложно. И иногда все еще не верится, хотя логика у нее железная. Еще удивляет тот факт, что вы действительно говорите об одном и том же – сходитесь в том, как именно течет по телу энергия, схемах расположения болевых сигналов и их трактовке.
– Ну, тут как раз ничего удивительного нет. Любая наука о теле, если к ней идут люди, способные смотреть внутренним зрением, напишут в итоге одно и то же.
– Может быть.
– Но у тебя ведь есть более конкретные вопросы?
– Есть, – как ни странно об одном из них я думала этим утром. – По поводу обвинений. Скажи, неужели не бывает так, что тебя обвиняют совершенно беспочвенно? И неужели Виилма права, когда пишет о том, что и сами мы обвиняем других, только исходя из собственного чувства вины? Порой, кажется, что это не так.
– Так. Увы, Дина, так.
– Хорошо, я специально припомнила два случая из жизни, которые не смогла подогнать под эту схему. Сможешь их объяснить?
– Рассказывай.
Я защелкала шариковой ручкой.
– Первый случился когда-то на моих глазах в магазине: передо мной стоял покупатель. Кассирша уже отбила ему все товары, и тут он протягивает скидочную карту магазина и просит оформить скидку. Ему грубо отвечают, что карту надо было давать раньше, и теперь, мол, скидку уже сделать нельзя. Он тут же вскидывается: «А почему вы не спросили, есть ли у меня карта? Не напомнили? Я бы вам ее дал». Кассирша вскидывается в ответ: «А я не должна напоминать каждому – язык сотрется. Сами должны помнить». Они обвинили друг друга, видишь? Вот только не могу понять, кто из них тогда на самом деле был виноват.
Дрейк смотрел на меня чуть снисходительно, откинувшись на спинку кресла.
– А сама как думаешь?
– Ну, я бы на месте покупателя обиделась тоже, потому что думаю, что это забота кассирши – спрашивать про скидочную карту. Ведь это вежливо, это нормально.
– А на самом деле ситуация не произошла бы вообще, не будь у них обоих внутри чувства вины. Только у каждого своего. Пояснить?
– Конечно.
– Смотри, я – покупатель. Мне сказали, что скидку не дадут и что карту я протянул поздно. К тому же я уже обиделся на то, что меня о ней не спросили. Не спросили почему? Потому что плохо выполняют свои обязанности? Потому что безалаберно относятся к покупателям? Я что – плохой покупатель? Мордой не вышел? Меня не уважают? Следишь за мыслью?
– Да. Это страх «если не уважают, значит, меня не любят».
– Именно. У первого был именно такой страх – страх «меня не любят», базировавшийся на чувстве вины «я чем-то не вышел, раз со мной так общаются». Видишь?
– Да.
– Отлично. Теперь я – кассирша. Я устала, заработалась, я ненавижу свою работу, которая приносит мне мало денег, но отнимает много сил, к тому же у меня куча обязанностей: правильно пробить товар, следить за кассой, за отсутствием в ней недостач, за правильным отсчитыванием сдачи – за всем подряд. И еще я должна постоянно улыбаться, быть вежливой, напоминать о скидочных картах – кассирша ЗНАЕТ, что она должна напоминать о скидочных картах и что это ее работа. Чувствуешь, где собака зарыта?
– Чувство долга?
– Да. А чувство долга – это чувство вины. «Я должна была улыбнуться, я должна была напомнить, я не должна была огрызаться, но сил моих нет. Я устала, я сижу тут целый день, я одна, а их так много. Неужели они думают, что я каждому могу напомнить про скидку?» В ней уже сработало чувство вины, потому как она не исполнила своих обязанностей. И как факт: вина перешла в страх «я плохо делаю свою работу», «но они могли бы сами напоминать мне и помогать, а они только требует», и, соответственно, в злость – в ответное обвинение «почему вы не дали карту раньше?».
Я молчала, переваривая. После слов Дрейка картинка-пазл сложилась в логичный узор. Действительно, чувство вины герои моей истории, оказывается, испытывали оба. Только скрытое, невидимое другим, и потому нам, другим, казалось, что они беспочвенно обвиняют друг друга.
Блин, вечно эта «вина» – вот ведь коварный стресс!
– Хорошо, вот вторая ситуация – она когда-то случилась со мной. Однажды я купила абонемент в дорогой фитнесс-клуб, и мне приставили «личного» тренера. Признаюсь, я его – ее – не просила, и рада ей не была. На тот момент я была толстой и вообще не желала, чтобы ко мне кто-либо приближался. Но не важно. В общем, не сходила я в этот клуб и двух раз, как по состоянию здоровья мне пришлось прекратить посещение тренировок – я попросту перестала в него ходить – мое право, верно? Так эта «личная» тренерша начала мне названивать, мол, «где вы есть, почему не ходите?» и так далее… Несколько раз я не отвечала на ее звонки, а потом ответила и очень сильно ей нагрубила. И думаю, что была права – зачем она лезла в мою личную жизнь? Зачем просила объяснить ей причину «непосещений»? Она что – моя мама? Я ей чем-то обязана? Задолжала? Тренировки были оплачены, она свою зарплату получила – зачем звонить и доставать вопросами клиентов?
Мой возлюбленный улыбался вновь.
– То есть ты думаешь, что здесь ты обвиняла ее, не имея внутри чувства вины?
– Ну, по крайней мере, я его не нашла.
– Плохо искала. Но давай начнем с нее: тренерша твоя просто желала «быть хорошей» и отлично исполнить свои обязанности. Грубо говоря, «выслужиться», чтобы ее потом любили, а так же не смели упрекнуть, а это страх, что ее не полюбят, если она будет халатно и «незаботливо» относиться к посетителям. Здесь понятно?
– Здесь-то понятно. Мне бы про меня…
– Про тебя. А ты, родная моя, попросту знала где-то внутри, что, как только ты получила травму и приняла решение более клуб не посещать, следовало бы позвонить и предупредить об этом работников клуба.
– С чего бы мне это следовало?
– С того, что ты сама считаешь это хорошим тоном. Это не мое убеждение – твое. Посмотри внутрь, и ты его найдешь. Основываясь на этом убеждении, мол, «если бы я была администратором клуба, то ценила бы клиентов, способных предупредить о болезнях и тем самым помочь избежать недоразумений и составить нам верный график», ты где-то внутри считала, что ДОЛЖНА была позвонить. Но ты, ссылаясь на «я ведь никому ничего не должна», этого не сделала.
Нахохлившись, я мысленно проигрывала в памяти ситуацию из прошлого – да, наверное, Дрейк прав. Если бы я была администраторшей, то действительно ценила бы таких людей, которые предупреждают о своем неприбытии заранее. И поэтому… чувствовала за собой вину? Я действительно ее чувствовала? Не хотела звонить, не хотела отчитываться о том, что мало того, что я – жирная корова, так теперь еще и калека? Без «вины» действительно не обошлось – очень и очень вероятно.
– Таким образом, когда тебе, пытаясь выслужить «любовь» клиента, а так же своего начальника, позвонила личная тренерша, ты тут же ее обвинила в том, что она не имеет права вмешиваться в твою личную жизнь. Теперь все ясно?
Ясно. Хоть и противно. Противно осознавать, что наличие внутри вот такой вот капельки вины постоянно выливается в конфликтные ситуации, связанные с обвинением.
– Лууле пишет: «Научитесь никогда и никого не обвинять. Ни в чем». Но это сложно! Иногда посмотришь на человека, и хочется фыркнуть от презрения.
– Вот именно. В этом-то и кроется коварство «обвинения» – в том, что оно перетекает в мстительную злобу «я лучше тебя», и, значит, в презрение.
Которое в конечном итоге вызывает рак – этот момент я запомнила наизусть.
– Но как не презирать, например, ту же кондукторшу из автобуса? Которая всем грубит, плохо накрашена, которая в пятьдесят лет не нашла лучшей работы? Где тут мое собственное чувство вины?
– Где? – Дрейка наш разговор забавлял. Есть котенок – есть миска с молоком, куда его можно ткнуть носом. В миску, как ни странно, раз за разом попадал не чей-то, а мой собственный нос. – Знаешь, почему ты ее презираешь? Потому что не хочешь быть такой, как она. Не хочешь в пятьдесят жирно подводить глаза, грубить людям и с утра до ночи отрывать билеты – ты стыдишься этого. А что есть стыд, Ди?
– Чувство вины, – буркнула я, почему-то опять вспоминая анекдот про студента с экзаменационным билетом про блох.
– Вот именно. Мы думаем: «Если бы я был такой, как она, я бы помер от стыда» – грубо говоря, умер бы от собственного чувства вины за то, что я такой глупый, неспособный добиться большего. Отпусти стыд – стыд ЗА ТАКУЮ СЕБЯ, если бы ты вдруг оказалась в схожем положении, – и ты моментально перестанешь обвинять кондукторшу, ты ее поймешь. Поймешь, что когда-то она просто не справилась со своими стрессами, не прошла уроки, не сумела стать сильнее, увереннее, смелее, и теперь ездит в автобусе и кричит на всех. Кричит от собственной злости: «Да, у меня не вышло лучше. У вас вышло, а у меня нет…» – разве можно человека за это обвинять? За его страх? За его боль? Отпусти свой страх перед ее злобой, и она никогда на тебя не накричит. Так нет же, мы вместо того, чтобы понимать, почему люди ведут себя так, а не иначе, мысленно ворчим: «Если бы я была такой жирной, как та баба, я бы умерла со стыда. Неужели она не может ничего с собой сделать? Пойти в спортзал? Я бы пошла, давно пошла, ведь я лучше, я сильнее» – опять презрение. Мы смотрим на нищего и думаем: «Ну, почему он не приложил усилий для лучшей жизни? Почему не нашел работу? Я бы на его месте уже давно нашел – да хоть тем же дворником…», но проблема в том, что ты и не оказался бы на его месте, ибо ты уже прошел эти уроки, а он нет. Мы презирали бы себя нищим, и потому презираем его – грязного и бездомного. Мы попросту не умеем прощать себя, а потому не можем простить других, вечно стараемся их переделать.
Давно он так не расходился – Творец в серебристой униформе с серо-голубыми глазами, – а я слушала его и думала о том, как я действительно всегда кого-то презирала: слишком богатых и надменных, слишком гордых, болтунов, тупиц, выскочек, нытиков, жалобщиков, ворчунов, людей с плохим стилем и вкусом, людей со слишком хорошим стилем и вкусом, а потому, наверняка, гомиков. Слишком женственных женщин, слишком мужественных женщин, неспособных обеспечить семью мужчин, алкоголиков, тунеядцев, льстецов, лжецов, подлиз, умников, ботанов. До тупости смелых, чрезмерно робких, много о себе мнящих – Боже, этот список бесконечен?
И сколько же, получается, в этом случае я презирала в самой себе? Скольких себя, будь я похожа на нытика, болтуна или выскочку, я мысленно задушила бы, чтобы они не имели права на жизнь? Чтобы не стыдились, чтобы не позорились, чтобы вообще не существовали.
Ужас…
А он, Дрейк, всегда умел показать так, что становилось видно все скрытые слои, все подводные камни, все запрятанные вглубь комплексы.
От одного лишь осознания того, сколько еще придется проделать мысленной работы, прежде чем что-то изменится, мое лицо сделалось кислым.
Ну и ладно. Зато, когда ее проделаешь, тело станет чище, а жизнь лучше – овчинка стоила выделки. И потому, одновременно с выглянувшим из-за тучки солнышком, чьи лучи осветили небольшую комнату с единственным столом и висящим на стене экраном, я улыбнулась. Одуванчик на «Душевном свете» тоже расцвел.
*****
Будучи человеком дотошным, скрупулезным и внимательным к деталям, перед занятием Сиблинг всегда проводил инструктаж – оглашал ход работ, последовательность выполнения шагов, предупреждал о деталях.
– Итак, тест на зрительную память. В задании номер один, которое называется «Двойной счет», вам предстоит вести вслух обратный отсчет и одновременно записывать цифры, противоположные называемым – без заминок, без пауз, без дополнительного времени на обдумывание…
На него смотрели со скукой и тщательно скрываемой неприязнью – он привык. Канн равнодушно глазел в окно, Дэлл качал носком ботинка, Эльконто копался в телефоне.
– Дэйн, хочешь получить наряд вне очереди или лишиться телефона?
– Ни то, ни другое.
– Тогда быстро убери свою игрушку в карман.
– Уже убрал.
Мобильник скрылся в складках плаща; Джон продолжил.
– После первого теста будет еще один – на слуховую память, – в котором вам предстоит запоминать месторасположение воображаемого объекта, перемещающегося по полю из девяти, а после восемнадцати квадратов…
«Она из того же мира, что и Бернарда».
Этот голос преследовал его с самого утра – неистребимый, как вернувшийся для мщения из загробного мира дух. Будто и не его собственный даже голос – чужой, почти дьявольский, постоянно отвлекающий от дел и переключающий внимание на ерунду; за те два часа, которые Сиблинг провел в подготовке к работе, он успел его возненавидеть.
– …стоит отвлечься на секунду, и вы потеряете «объект», что будет расценено как провал теста. Это всем ясно?
«Если повезло Дрейку, может, повезет и тебе?»
Черт, как бы его выключить?
Неслышно скрипели зубы, ходили ходуном желваки. Глядя на выражение лица заместителя, члены отряда хмурились еще сильнее, подбирались, с каждой секундой все больше ожидали подвоха – например, еще одного занятия, назначенного на полночь. В другой раз Джон бы злорадно усмехнулся, но сейчас лишь злился – внутренний собеседник не умолкал.
«Она из другого города, но мир тот же».
«Ее вообще там нет. Это шутка».
«Кто тебе сказал? Ты так и не проверил».
Он и не собирался; в кабинете висела напряженная тишина, за окном раскачивались деревья. Взгляды в сторону, скрип ножек стульев, редкие нетерпеливые вздохи – мол, может, уже закончим?
О нет, они еще не закончили.
– Далее последует тест объема зрительный памяти, который будет состоять из количества запомненных вами в ограниченный промежуток времени фигур…
«Проверь».
«Иди к черту».
«Что ты теряешь?»
«Иди к черту».
«А если она тебя там ждет?»
«Никого она не ждет!»
«Значит, она существует?»
– …а после тест на скорость механического запоминания.
Он сходил с ума. Начал запинаться, забывать, что хотел сказать, то и дело сбивался с мысли.
– После прохождения всех тестов у вас будут свободные полчаса, в течение которых я оглашу результаты. Не справившиеся с заданиями будут проходить их снова и снова с интервалом в два дня…
«Проверь».
– … Всего попыток будет три. При неудачной третьей…
«Проверь».
«Отвали».
«Что ты теряешь?»
«Отвали, я сказал!»
«Слабак».
Сиблинг побагровел лицом – это он-то слабак? Он?! Человек, держащий на себе весь список обязанностей в отсутствие Дрейка?
– … после третьей неудачной попытки…
Что будет после третьей неудачной попытки? О чем он вообще? Сосредоточиться удалось с трудом:
– После третьей неудачной попытки, – теперь на него смотрели с удивлением, как на заевший граммофон, пыльная головка которого постоянно перескакивала на одну и ту же дорожку винилового диска, – вам придется вновь проходить курс обучения по теме за последние полгода.
– Ого!
– Ну и ну…
– А почему не за последний месяц?
От стены недовольно роптали.
– Всем молчать!
«Трус».
Что? Что этот невидимый хрен в голове только что сказал?
«Хрен, – голос, который удивительным образом походил на голос самого Джона, повторил с удовольствием. – Ты трус».
Заместитель покрылся бордовыми пятнами.
«А если не трус, так иди и проверь».
Он не хотел заканчивать инструктаж – хотел растянуть его на пятнадцать минут, в красках расписать, что именно последует в случае неудачной сдачи тестов, хотел мотивировать, но вместо этого процедил короткое:
– Все свободны.
Кабинет моментально опустел – нет, его точно ненавидели. Дождался, пока закроется дверь, опустился в кресло и принялся, комкая первую попавшуюся под руку бумагу, смотреть в окно.
*****
(Тем временем в соседнем кабинете)
– Ну, взрослые – понятно. Но почему болеют дети? Ведь их рассудительность только копится и, вроде как, рано наказывать их за отсутствие мудрости. Неужели они получают свои болезни как наказание за уроки, не пройденные в предыдущих воплощениях?
– Не совсем так.
Дрейк любил, когда ему задавали вопросы, и не просто вопросы, а умные вопросы – по существу. Судя по довольному выражению лица, в этот раз я попала в десятку.
– Ты права в том, что детей наказывать не за что, так как их рассудительность в процессе формирования. По сути, при благоприятных обстоятельствах ребенок до семи лет от роду не должен болеть вообще.
– Вообще?
– Да, вообще. Но дети болеют, причем начиная с первых дней жизни, – почему? Все просто: потому что друг с другом не ладят родители. Как я уже говорил раньше, ребенок – пусть даже грудной младенец или младенец в утробе – всегда будет стараться заклеить между самыми дорогими ему людьми трещины. И делать он это будет с помощью своей собственной любви, то есть с помощью обдавания других своей энергией. А что случается, когда отдаешь слишком много? Все верно – начинаешь болеть физически. Таким образом, если в семье царит разлад: будь то открытая ссора, тайная злоба друг на друга или попросту обиженное молчание – ребенок всегда будет легкой мишенью для хворей.
Я недоуменно кусала губы.
– Получается, что через ребенка наказывают родителей?
– Так и есть.
– Но многие даже не задумываются об этом. Более того, я уверена, что, вынеси ты подобную информацию в массы, сотни и тысячи пар вознегодуют – мол, что ты такое говоришь?! Мы такие хорошие и заботливые папа с мамой, мы любим малыша, мы бегаем в аптеку за таблетками, мы разоряемся на докторов, а нам тут говорят, что чадо болеет из-за нас?
– Мне, видишь ли, плевать на их негодование. А им плевать на собственное дитя, если единственной их реакцией станет именно оно – негодование. От того, что они не примут этот факт к рассмотрению и не задумаются, болезнь их отпрыска не уйдет, а усилится, и чем сильнее будет царить дисгармония, тем тяжелее будет ребенку. Поэтому вместо того, чтобы плеваться в сторону того, кто их, якобы, обвинил, лучше бы подумали о том, как вернуть любовь туда, где она пропала. Часто пары воспринимают недопонимание между собой как нормальное явление – мол, подумаешь, повздорили? Ну, помолчим, скажем друг другу пару обидных слов, поплачем, поманипулируем, и потихоньку все образуется – таким образом все это видят взрослые. А как это видит ребенок? Мама злится: не любит папу – надо ей помочь, дать своей любви. Папа кричит на маму: не любит ее – надо дать ему любви, чтобы хватало. Оба молчат: не любят друг друга, что-то мешает – надо поделиться. В итоге козлом отпущения, отдувающимся за всех подряд, становится сын или дочь, у которых постоянно высыпает сыпь, бесконечной чередой сменяют друг друга простуды, длятся и длятся бронхиты, пневмонии, аллергии и все, что угодно. В аптечке копится набор лекарств, а в душе обида на мир и на собственного партнера, который «мог бы» помогать лучше, заботиться правильнее, поступать вернее и так далее – прослеживаешь аналогию?
Я молчала.
Не поверят. Люди попросту не поверят – не захотят, отторгнут эту информацию, как очерняющую их скверну, а дети в итоге так и будут продолжать болеть. Хотя до семи лет не должны вообще… Все это сложно и неуклюже укладывалось в моей голове.
Значит, и я тоже? Когда в два месяца подхватила воспаление легких… значит, мать ругалась с отцом? Все возможно – теперь не узнать. А после, когда в четыре года я болела коклюшем, – ведь тогда отца уже не было?
– А если одного из родителей нет рядом? Если он умер, а ребенок все равно болеет?
– Значит, мать держит обиду на отца – не отпустила ее. И когда та всколыхивается, ребенок заболевает. Видишь ли, расстояние для энергии не важно – важно ее наличие в теле, в атмосфере, в доме – отсюда и результат.
