Текст книги "Свобода уйти, свобода остаться"

Автор книги: Вероника Иванова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Устал, взмок, высох, снова взмок, обозлился на весь свет: какой из меня сейчас защитник? Да никакой. Одна радость: моя безопасность (а следовательно, и безопасность гостьи) зависит совсем от других людей. Которые тоже наверняка устали, но в отличие от меня, не злятся. Просто потому, что находиться рядом со мной никакой злости не хватит.

Чудненько! Можно вовсю наслаждаться ничегонеделанием. Слушать музыку (достаточно приглушённую притворёнными дверьми, чтобы не раздражать и не усыплять). Любоваться вечерним небом. Дышать густым и тяжёлым воздухом приближающегося дождя. Встречать гостей...

Эй, в чём дело? Мы никого не ждём!

Узкие створки распахнулись, пропуская во двор низкорослую фигуру. Стражники по обе стороны от прохода сдвинули было алебарды, но через вдох снова вернули оружие на предписанное место. Кто-то из служек? Амира ни за чем не посылала. Разве что, Иль-Махин сам решил оказать гостье какую-нибудь услугу. Но ни подноса, ни сумки в руках у вновь прибывшего нет. Точнее, у вновь прибывшей.

Разумеется, женское платье не всегда прямо и точно указывает на пол, и всё же... Да, женщина: силуэт характерно узкий и в плечах, и в талии, да ещё подчёркнутый поясом, ажурными металлическими звеньями перехватывающим полы верхней накидки. Странно, по такой погоде, и при всём параде... Хотя, если начнётся дождь, от него ведь надо укрываться? Надо.

Незнакомка миновала стражников и неспешным шагом двинулась через дворик, шурша подолом платья по плиткам.

Не торопится, не сбивает дыхание. Значит, чувствует себя уверенно. Местная? Но одета совсем не так, как прислужницы гостевого дома, а скорее похожа на одну из зажиточных горожанок: вон, и кружевной воротник имеется, и на рукавах наверняка кружевные манжеты... Стоп. И почему я этих самых манжет не вижу? Потому что кисти рук спрятаны в складках накидки. Да и...

Воздух шевельнулся, лениво проводя по моему лицу, как кот пушистым хвостом, заставляя вдохнуть глубже, чем раньше.

Сырость, висящая вокруг, и до того навевала мне мысли о плесени, расцветающей на сгнившем мясе, но теперь... Теперь аромат усилился. И изменился, став слаще. Но такой сладости я никогда раньше не чувствовал. Не тошнотворно-приторная, напоминающая о покойнике. Не цветочно-медовая, лёгкая и приятная. Нет, она больше всего походила на пригоревшее варенье, за которым не уследила кухарка. Варенье, в котором сладости и горечи примерно поровну. Густое, обволакивающее сознание неназойливо, но неуклонно. И кажется, что сам воздух стал сиропом, в котором вязнешь, как мушка, и сколько бы ни бил крыльями, нет никакой возможности вырваться на свободу из липких объятий, да и... Что есть свобода? Нужна ли она телу и духу? Не лучше ли отдаться на милость того, кто сильнее, того, кто укажет путь...

Ххаг! Что всё это значит?

Примерно два вдоха мне понадобилось, чтобы понять: порыв ветра принёс ощущения стражников. Но сладость... Сладость несомненно принадлежала женщине. Которая всё тем же плавным шагом двигалась к лестнице.

Как сие возможно? Откуда она взялась? Я не мог пропустить в город ТАКОЕ! Не мог! Пусть не знаю точно, что происходит, но незнакомка опасна. Невероятно опасна. Но почему охрана так легко сдалась и почему так странно себя чувствует? Точнее, не чувствует вовсе. Нужно что-то предпринять и немедленно.

Я чуть отвёл в сторону кисть левой руки, расставляя рогатиной плотно прижатые друг к другу пары пальцев (мизинец с безымянным и средний с указательным, большой палец спрятан), оповещая своих телохранителей о надвигающейся угрозе и... Ничего не случилось. Обычно по этому сигналу Баллиг занимал позицию рядом, насколько это возможно... Тишина. Полное отсутствие движения. И горчащий гнилостный аромат усиливается. Что же делать?

Куда подевалась вечно следующая за мной троица? Они не могут не находиться здесь, в пределах гостевого дома, но почему тогда не отзываются на прямой приказ? Это возможно только в одном случае – случае смерти, но... Нет, они должны быть живы, и они живы, совершенно точно, потому что... Потому что я их «слышу», хотя очень смутно и плохо.

Да что такое творится, кто бы ответил?! Ко мне приближается неизвестная опасность, и уж то, что это именно опасность, чувствует каждый волосок на моём теле! А доблестные защитники волынят. Или же...

Я сделал ещё один глубокий вдох, насыщая кровь воздухом, заставляя её быстрее двигаться и быстрее сообщать сведения об окружающей обстановке. А на выдохе мне едва не захотелось взвыть.

Мои телохранители находились в той же «спячке», что и стражи у ворот, только протекающей не размеренно, а рывками, словно всё же пытались стряхнуть с себя наваждение чужого влияния. Ну же, сволочи! Не поддавайтесь! Кроме меня никто вам не указ, слышите?! Когда я велю дышать, вы будете дышать, а когда велю умереть, вы... Только МОИ приказы имеют значение!

Ярость выплеснулась наружу и улетела прочь, оставляя вместо себя холодное осознание скорой схватки с неизвестностью.

Я положил ладони на рукояти кинжалов, отчётливо понимая: эти зубочистки меня не спасут. Задержат гибель на несколько секунд? И на том спасибо. Можно, конечно, постыдно сбежать, благо средство для этого имеется, но... Тогда Амира остаётся даже без той призрачной помощи, которую способен оказать я. Подведу ведь и женщину, и Калли. Допустим, меня никто не укорит в спасении собственной жизни, потому что она важнее, чем всё остальное. Важнее прежде всего для города и его жителей. Не укорит, м-да... А я сам? Что я-то буду чувствовать? Сбежал с поля боя, от единственно предназначенного мне и только мне противника? Стыдуха неимоверная. К тому же... Каждая пядь тела охвачена зудом, не позволяющим ничего, кроме атаки. Проклятый дар предков: один раз почуяв «безумца», уже не могу ни свернуть с дороги, не отступить. Наверное, это было проделано нарочно – на тот случай, если Страж попадётся не слишком храбрый и ответственный. Такой, что будет норовить убежать при каждом встрече с опасностью...

Скрип. Скрип. Скрип. Она поднимается. Вместе со сгущающимися сумерками, вверх, на галерею. Спокойная – я чувствую это. Безмятежная... До того момента, как увидела меня, стоящего в десятке шагов от последней ступени лестницы.

И влага, висящая в воздухе, взрывается бешенством. Её бешенством.

Да, это женщина, вне всяких сомнений: мужская ярость не столь всеобъемлюща, а в этой... Я почти захлебнулся.

Правая рука незнакомки, прячущей лицо в тени надвинутого капюшона, выскользнула из складок накидки, сверкнув металлом, и тут же, по плавной дуге слева направо выпросталась вперёд, отпуская в полёт что-то тонкое, длинное и серое...

А в следующий миг тяжёлое и широкое тело Баллига закрыло мне обзор. Полностью. Я ругнулся, отскакивая в сторону, потому что во время поединка нужно хорошо видеть перемещения противника.

Незнакомки уже не было на ступенях: она летела вниз, спрыгнув прямо с галереи во двор, а вслед отправились арбалетная стрела и целый выводок метательных ножей. Бесполезно: ткань накидки, вовремя скинутой с плеч, сбила направление и погасила скорость оружия. Убийца незаметной тенью шмыгнула между створками, во внешний двор, а стражники так и остались недвижными.

Преследовать? Время упущено. Да и кого преследовать? Женщину, лицо которой мне не известно? Правда, я всегда смогу её опознать, но для этого нужно находиться рядом, а она... Уже далеко. Совсем далеко.

Я повернулся, намереваясь устроить разнос своим нерадивым телохранителям, но гневные слова застыли на подходе к горлу.

Баллиг неподвижно лежал на полу галереи, а у Кириан, на коленях стоящей рядом, глаза подозрительно блестели. Слезами.

Я бухнулся рядом, зарабатывая парочку синяков, и склонился над «панцирем».

Телохранители не носят громоздких доспехов. И вообще доспехов толком не носят, потому что должны успеть защитить не своё тело, а чужое. Троица, приставленная ко мне, следовала тому же правилу, и на Баллиге была только одежда из плотного сукна и кожи, разумеется, не способная остановить удар. Тем более, много ударов сразу.

Так и не использованным по назначению кинжалом я рассёк камзол и рубашку, добираясь до ран, полученных моим верным защитником, а когда отвёл обрывки ткани в сторону... Кириан почти перестала дышать.

Тело Баллига было взрезано: грудь, живот, то, что пониже – всё зияло ранами. Глубокими. Очень глубокими. И кажется, даже кости были изломаны. С какой же силой была проведена атака? Невозможно большой, если бородач так плохо выглядит. Если...

Если он умирает.

Я дотронулся до заметно побледневшей даже в сумерках щеки. Веки Баллига вздрогнули, приподнимаясь, и тусклые от боли глаза взглянули на меня всё с той же заботой:

– С вами всё хорошо?

– Да, не волнуйся! Не трать силы зря.

– Они мне уже не понадобятся, dan... Я ухожу. Простите, что так скоро. И... вы отпустите меня?

Он не просил: Баллиг никогда не считал себя вправе о чём-то просить. Он всего лишь напоминал мне о моих обязанностях. Как всегда. За это, наверное, я так и люблю своего «медведя», свою большую игрушку... Которую у меня отняли. Будь ты проклята, слышишь? Я никогда не забуду то, что ты сделала. Даже после того, как убью. Сам. Своими руками. И ты будешь умирать так долго, как это только возможно!

– Dan?

Совсем тихо, из последних сил. Да, я помню о том, что должен. Я всё сделаю как надо.

Моя ладонь легла на левую сторону груди Баллига, туда, где ещё билось его сердце, билось тяжело и мучительно. И оно будет биться, не давая страданиям уйти, до тех пор, пока... Господин не отпустит своего слугу. Нет, не слугу. Раба.

Кровь всегда обжигает, но в этот миг я не чувствовал тепла. И холода не чувствовал. Липкая лужица, вздрагивающая под рукой – вот и всё, что осталось. Вот и всё...

– Предписанное исполнено.

Ты спас меня от смерти, закрыв своим телом. Не из любви, не из дружбы, только лишь потому, что это было твоим долгом. Долгом, на который ты не напрашивался, но и от которого не пытался убегать. Я запомню, Баллиг. Запомню, что ни страх, ни отвага не обладают силой, которой наделён долг. Если, конечно, он начинает своё исполнение в глубине сердца...

Два слова.

Как только последний звук утих, израненная грудь вздрогнула. В последний раз. А потом в наступившей тишине раздался тревожный вопрос Хонка:

– Что с вашей рукой?

– Рукой?

Я перевёл взгляд направо. Да всё, как обычно: рука и рука. Только из плеча торчит какая-то железка, но разве это страшно?

– Не двигайтесь!

Это уже вопль Кириан.

– Да вы что, с ума все посходили?

Делаю попытку подняться на ноги, но Хонк не позволяет: валит меня обратно и прижимает к полу.

– Эй, что за...

Кириан осторожно касается чего-то в области моего живота, и я дёргаюсь, пытаясь вырваться из объятий «левой клешни», потому что мне... больно. Очень больно. А это значит, что раны Баллига были не просто глубокими. Они были сквозными.

Десятый день месяца Первых Гроз

Свободная Ка-Йи в созвездии Ма-Лонн.

Правило дня: «Принести пользу своему отечеству, можно только отделив себя от него».

«Лоция звёздных рек» наставляет:

«День защиты справедливости и традиций, день новых планов и начинаний. В этот день можно случайно открыть тайные источники знаний. Духовные силы и желание действовать переполняют, но Ка-Йи свободна от привязанностей и позволяет другим звёздам безнаказанно вершить своё влияние.

Капризная Вайола заражает любовью к ближним, однако настаивает на обращении к чрезмерно строгим и поросшим мхом устоям и традициям. Звезда желает нам блага, но не следует идти у неё на поводу: легче лёгкого оступиться и сесть в лужу.

Грозный Энасси дарит великие духовные силы, но делает это тихо и тайно, а потому последствия неожиданны, не всегда дружественны и, что особенно коварно, являются знаками проявления Судьбы. Однако при посредстве Энасси могут возникнуть блестящие идеи, заставляя полностью подчиняться им с риском для всего: любви, службы, долга и, наконец, самой жизни.

Чтобы сложить вместе влияние звёзд, придётся потрудиться, но если будете настойчивы и усердны, результат себя окупит».

Квартал Линт, королевский Приют Немощных Духом,

последняя треть ночной вахты

Шлепок по щеке. Моей. Ещё один.

Не открывая глаз, сообщаю нетерпеливому надоеде всё, что о нем думаю. Речь укладывается в минуту красочных выражений. И что слышу в ответ?

Радостное:

– Слава богам, очнулся!

Теперь можно сурово раздвинуть веки и взглянуть на виновника моего пробуждения. На Олли, то бишь.

Правда, чего скрывать: я уже давно не сплю. Достаточно давно, чтобы прислушаться к собственным ощущениям и попытаться понять, всё ли со мной ладно. А если не ладно, то хотя бы прикинуть, насколько.

Собственно, ничем другим я и не смог бы заняться, даже полностью проснувшись, потому что даже вылезти из постели не могу, не то, что встать: рыжий расстарался, привязывая мои конечности к раме кровати. Даже поперёк груди один из ремней пустил, для пущей надёжности. Чтобы больной не дёргался и не мешал лекарю производить осмотр. А поскольку больной здесь вроде бы один, и... Хотя, за душевное здоровье Олли ручаться не буду: видел я, как он спорил с одним из моих дурок за «место под солнцем»! В прямом смысле, кстати – за уголок террасы, защищённый одновременно и от ветра, и от палящих солнечных лучей плетьми горного винограда. Так вот, даже мне было бы трудно установить, кто из спорящих всё ещё остаётся в добром здравии, а кто – окончательно сошёл с ума. А когда я, скорчив довольно страшную (или страшно довольную, что было бы вернее) рожу, занял насиженное местечко, прогнав взашей обоих, уходили они, чуть ли не обнявшись и голося на весь свет, какой бесчувственный им достался хозяин...

– Чего тебе неймётся? Утренние часы потребно проводить в обществе юной прелестницы, а не бдеть у смертного одра.

Олден – не в привычном буром одеянии лабораторной крысы, а в белесой лекарской мантии, и сам бледный настолько, что веснушки казались совсем тёмными – открыл было рот, собираясь возмутиться, но тут же опомнился и укоризненно покачал головой:

– Даже не пытайся меня злить. Не выйдет.

– Неужели?

Я прикрыл глаза, снова посмотрел на Олли сначала левым, потом правым глазом. Зрение чёткое, можно сказать, вижу всё кристально ясно. Ещё бы в мыслях такую ясность обрести...

– Именно так!

Маг гордо надул щёки.

– Это в честь чего же?

– В честь того, что я при исполнении глупые подначки не замечаю.

– Положим, замечаешь, только не отвечаешь на них.

– А хоть так, какая разница?

– Для меня? Никакой. Только знаешь, что...

– Что?

Олден чуть наклонился вперёд.

– У меня уже руки-ноги затекли! А ну, отвязывай!

– И вовсе не затекли, – следует флегматичная поправка.

– Тебе откуда знать?

– А кому, как не мне? Я все мышцы тебе разминал, между прочим!

М-м-м-м-м. Конечно, разминал. Чтобы кровь не застаивалась. Делал свою работу на совесть, за что честь моему лекарю и хвала. Будет. Попозже.

– Я же сказал: отвязывай! Со слухом плохо?

– Со слухом у меня всё хорошо. Так же хорошо, как у тебя с соображением. И ты прекрасно знаешь, чем нам с тобой нужно заняться. Знаешь ведь?

Я скривился. Конечно, знаю. И судьбы своей избежать не могу. А может быть, и не хочу.

– Сейчас?

– Сейчас, – кивнул маг. – А вообще, ты везунчик, Рэйден: прорезаны только мышцы, ни кости, ни внутренние органы не задеты. Будет легче.

– Кто сказал?

– Ну... – он немного смутился. – Разве тебе самому не проще «заговаривать» только кровь?

– Нет, – отвечаю. Коротко и зло.

Олден вздохнул, как всегда, не веря ни одному моему слову, и потянулся за склянкой, наполненной тёмно-серой, с металлическим отливом слизью, а я закрыл глаза и сосредоточился на себе самом.

Вот сейчас маг согреет склянку в пламени масляной лампы до той теплоты, которая свойственна живому телу, слизь станет жидкой и клейкой, чтобы заполнить собой и срастить мои раны. Но этого мало: ткани не восстановятся, пока кровь не будет заговорена. И моя кровь, и кровь лунного угря, которую и греет сейчас Олли... Уже нагрел.

– Ма-а-а-а-ать!

Почему мне всегда больно в момент, когда принадлежащая чужому и чуждому существу жидкость проникает в моё тело? Она же не ядовита, не обжигает, не щиплет, а поди ж ты: каждый раз ору, как резаный. Те самые мгновения, пока ток не прекратится. Потом всё встаёт на свои места, и я чувствую только присутствие в себе чего-то лишнего, не более. Это неприятно, но вовсе не смертельно. А чтобы оно превратилось в «моё», нужно всего ничего: заговорить.

Точнее, поговорить. Убедить стать одним целым со мной, раз уж другого варианта не предвидится. И кровь всегда соглашается, потому что пропитана «лунным серебром». Потому что почти вся состоит из него.

Лунный угорь – рыба редкая, своенравная и трудноуловимая, живущая высоко по течению Лавуолы. Говорят, пробовали его разводить в садках, но ничего не получилось: не захотел жить в неволе, поэтому рыболовам приходится использовать всё своё умение, чтобы изловить гордеца и доставить в Антрею. Честно говоря, мясо у него не ахти какое из-за сильного металлического привкуса, зато очень красиво выглядит, переливаясь на блюде всеми красками радуги. Собственно, только ради красоты его и ловят: чтобы украсить королевский стол по особо торжественным случаям. А есть никто не будет. Кроме меня. Да и то, при зрителях я к угрю не притрагиваюсь: жду окончания празднества, чтобы, уволоча рыбину домой, давиться ею в полном одиночестве. Потому что так положено. Потому что радужное мясо для меня очень полезно. Но боги, какое же оно мерзкое! Наизнанку бы выворачивало, если бы сам себя не уговаривал. И не «заговаривал».

Впрочем, «заговором» в полном смысле этого слова мои действия назвать нельзя. Я разговариваю мысленно, ощущениями на грани сознания. Слушаю, как кровь утекает из сердца по сосудам, проникает в мышцы, питает тело и возвращается обратно. И на каждом круге своего существования она несёт в себе самое ценное, что есть на свете. Знание. Мельчайшие подробности. Крохотные детали. Крупицы сведений о том, из чего состоит моё тело, и чем оно живёт. И проходя через разрывы тканей, кровь передаёт наполняющей их тёмно-серой слизи это самое знание. Раз, другой, третий. Несколько сотен или тысяч кругов пройдёт прежде, чем угриная кровь выучит урок и повторит его без запинки, становясь подобием моей крови. Она не заращивает ткани – всего лишь ставит заплатку. На время, пока тело само не излечит себя. И по мере того, как это будет происходить, слизь начнёт рассасываться, чтобы, в конце концов, исчезнуть. Но не перестать существовать, а просто растворится. Во мне...

– А у тебя всё лучше и лучше получается, – одобрительно кивнул Олден на мой вопросительный взгляд. – Вот что значит практика!

– Я бы дорого заплатил, чтобы вовек так не практиковаться.

Рыжик промолчал, но в карих глазах светилось куда больше восторга свидетеля чуда, чем сожаления о причинах происхождения этого чуда. Лекарь, да ещё и маг – что с него возьмёшь? С таким же азартом во взгляде он тыкал спицы в мои раны, изучая их глубину и опасность. И будет тыкать при каждом удобном случае. Наверняка, и кровь у меня брал. А чего не взять, если сама течёт? Брал, конечно. Будет корпеть над ней у себя в лаборатории, пытаясь магическим путём создать нечто похожее. И конечно, у него ничего не получится, потому что ещё задолго до начала опытов взятая кровь станет совершенно мёртвой, поскольку Олли невдомёк простейшее правило: раз начавшееся, движение не должно прекращаться. Остановка движения означает одно. Смерть.

Я снова прислушался к ощущениям. Всё спокойно.

– Теперь можно встать?

Рыжик криво улыбнулся:

– Вообще-то, Ра-Дьен велел держать тебя в постели так долго, как получится.

– Значит, не более пяти минут. Отвязывай или...

– Или? – заинтересованность в глазах.

– Я сам отвяжусь, и тогда тебе мало не покажется!

– Ой, боюсь-боюсь-боюсь! – шутливо заверещал Олден, но всё же внял моему пожеланию, расстёгивая пряжки ремней, потому что на сей раз я не шутил. Ни капельки.

Попытка сесть была слишком поспешной и резкой: голова заходила ходуном, и я чуть не рухнул обратно. Хорошо, что рыжик подхватил меня, удерживая от падения, которое не лучшим образом сказалось бы на моих ранах. А ран было... Многовато для одного раза.

Пять порезов, сейчас выглядящих как тёмные рубцы, шли кривой линией наискось через живот, под рёбра, ещё один виднелся на плече, там, куда вонзилось последнее из лезвий, не окончательно остановленных телом Баллига. И всё же, «панцирь» выполнил свою задачу: раны оказались неглубокими и обещали срастись быстро и без осложнений. Уже сейчас можно было вести себя привычным образом, если бы не утомление, вызванное внеочередным «заговором».

Олден накинул мне на плечи рубашку:

– Может, лучше полежишь?

– Ещё поспать предложи!

– И предложу. Ты плохо выглядишь, Рэйден.

– Знаю.

– Тебе надо отдохнуть.

– Знаю.

– Ты...

– Заткнись! – крикнул я, потом немного подумал и виновато добавил: – Прошу тебя.

Маг покачал головой, беззвучно жалуясь какому-то из богов на моё легкомыслие.

Я сделал глубокий вдох, успокаивая тело и разум, и, стараясь двигаться очень плавно, встал с кровати.

Боль ушла. Осталось ощущение стянутости мышц, но оно и закономерно, и полезно: пока чувствую последствия ранения, неосознанно буду действовать осторожнее. А осторожность имеет свои положительные стороны. К примеру, не позволяет совершать необдуманные шаги. Правда, время можно тратить и на обдумывание глупостей, не так ли?

– Всё готово?

Олден горестно поднял брови:

– Ну куда ты торопишься, скажи на милость?

– Есть причины медлить?

– Рэйден, мы оба знаем, что это нужно сделать, и всё же... Ему уже не важно, сколько времени пройдёт: день, неделя, месяц...

– А мне важно!

– Откуда такая спешка?

– Чем скорее «змейка» получит свободу, тем скорее можно будет заполучить новый «панцирь». Забыл?

Маг негодующе дёрнул подбородком, но нелестные слова решил оставить при себе. Впрочем, довольно было заглянуть в карие глаза, чтобы до последней мелочи узнать, какой я мерзавец. Ещё бы, думаю только и исключительно о своей безопасности, а на чувства других плюю с самого высокого маяка, какой найдётся в Антрее! Тьфу. Плюю, и что с того? А кто не плюёт, когда речь заходит о жизни и смерти? Твоей собственной жизни и смерти?

Поскольку Олден не собирался меня сопровождать, всем видом выказывая гордое презрение к моим низменным стремлениям, я поплёлся в кладовую сам. Без чужой помощи, хотя на каждом третьем шаге и приходилось касаться рукой стены, потому что голова плохо держала курс.

Домашняя рубашка – просторное одеяние до колен, лишённое пуговиц и прочих застёжек – всё время распахивалась. Почтенная Тарма Торис убила бы меня за такое пренебрежение хорошими манерами, но в Приюте мало кого смущает нагота Смотрителя. И потому, что подопечных у меня немного, и потому, что на подвальный этаж никто ни в здравом уме, ни в помрачённом сознании соваться не рискнёт. Здесь моя вотчина. Хранилище моих тайн. Я не прочь поделиться некоторыми из них с гражданами Антреи, но боюсь, подобная откровенность только усугубит страхи и неприязнь, и так сопровождающие любое упоминание обо мне и моём служении...

Кладовая – небольшое помещение, сухое, в меру прохладное – обычно пустовала. Но не сегодня. Сегодня на столе было разложено угощение. Целый пир. Для червей, которые в скором времени набросятся на мёртвое тело.

Внушающий уважение в жизни, Баллиг и в смерти не утратил своего простого величия: ни серая бледность кожи, ни вялость мышц, постепенно теряющих свои истинные формы, не могли лишить моего телохранителя силы. Пусть теперь она оставалась жить только в моём воображении, но я чувствовал её так же ясно, как видел безвольное оцепенение навсегда закрытых век.

Дорогой ты мой медведь... Зачем ринулся наперерез, да ещё так глупо? Надо было парировать удар, попробовать поставить какой никакой, а щит. Почему же ты только и смог, что закрыть меня собой? Почему откликнулся на приказ тогда, когда я уже перестал принимать в расчёт твоё существование?

Вопросы, вопросы, вопросы. И ни одного разумного ответа. Кто мне поможет узнать правду? Ты? Кириан? Хонк? Я буду спрашивать. Непременно. Но сначала сделаю то, за чем пришёл. Освобожу тебя окончательно.

Груботканое полотно, прикрывающее тело, сползло на пол, недовольно шурша, словно не желало покидать насиженное место. И моим глазам приготовилась предстать тайна, за которую многие маги Четырёх Шемов отдали бы десятую часть своей жизни, а то и две десятых. Впрочем, о ней я бы не стал рассказывать. Никому на свете, потому что... Нет, и опасно тоже, но больше – стыдно.

Олли, несмотря на имеющиеся возражения, подготовил всё необходимое: и масляные лампы с зеркальными лепестками отражающих щитков, вдвое увеличивающих количество света, потребного для меня, и остро отточенный ножичек, не годящийся для серьёзной драки, зато чудно подходящий для взрезания тела. Особенно, мёртвого тела.

Я провёл ладонью по исковерканному ранами животу Баллига. Кровь уже перестала течь, густея на разорванных волокнах. Остыла, потеряв свою живительность. Интересно, я смог бы выжить после таких ударов? Наверное, да, хотя пришлось бы здорово потрудиться, чтобы справиться с болью. А вот если бы боль оказалась сильнее... Нет, пожалуй, не буду пробовать. Кто знает, на что способен рассудок, измученный страданиями? Полагаю, кое на что способен. Но это знание из разряда тех, которые не нужно получать нарочно: понадобится, само придёт.

Где же ты прячешься, моя сладкая? В обычное время я бы знал, куда соваться, но сейчас... Ты наверняка выбрала местечко поукромнее, чтобы спрятаться и переждать. Значит, нужно искать там, где повреждений меньше всего. То есть, в голове.

Нет, не буду резать: и так уже Баллигу досталось. Причинять вред ещё и после смерти... Полнейшее непотребство. Но мне же нужно как-то её заполучить? Нужно. Придётся уговаривать.

Я разжал покойнику челюсти (хорошо, что удалось это сделать... А Олден ещё был против спешки! Посмотрел бы я, как он справляется с полностью одеревеневшими мышцами...), наклонился к тёмному провалу рта и позвал:

– Сладкая моя, пора менять норку.

Проникновенно позвал, любовно. Если бы вкладывал хоть часть выказанных чувств в общение с придворными дамами, они бы за мной косяком ходили, эдакой рыбьей стайкой, блестящей, весёлой и довольной. Так нет же, растрачиваю себя по пустякам, не приносящим никакого удовлетворения.

– Не упирайся, сладенькая: ты же чувствуешь, что здесь становится всё холоднее и печальнее.

Тишина и недвижность. Но я не расстраиваюсь, потому что знаю: рано или поздно мне ответят. Не смогут не ответить. В отличие от моей законной супруги эта daneke искренне меня любит. За то, что получает от меня необходимое – еду и кров. Точнее, кровь, но это уже детали...

Понижаю голос до еле слышного шёпота и сообщаю совсем уж страстно:

– Я так соскучился по тебе, сладенькая... Ожидание может длиться вечно, но ведь мы этого не хотим, правда?

И моим мольбам внимают: из полуоткрытого рта Баллига высовывается махонькая головка на длинной шее, полупрозрачная, вбирающая в себя блики света и превращающая их в мерное серебристое сияние.

На ней нет ни единой чешуйки, и когда её щека трётся о мою, мне кажется, что по коже проводят мягким пёрышком. Прохладно и нежно.

Тоненькое, невесомое, кажущееся пушистым тельце перебирается мне на шею, скользит по груди и клубочком сворачивается под треугольником рёбер, плотно-плотно прижимаясь и сотнями невесть откуда взявшихся коготков соединяясь со мной. Последний укол – когда головка «змейки» проникает внутрь, добираясь до ближайшего кровеносного сосуда, и всё. Можно передохнуть. Можно собраться с мыслями и воздать последние почести теперь уже не слуге, а другу.

Не знаю точно, с какого дня существования Страж был наделён правом обзаводиться телохранителями, может быть, с самого первого. Не это важно. Важно, насколько полным упомянутое право оказалось в итоге.

Если человек в силу каких-то причин не способен защититься самостоятельно, он привлекает для исполнения сей задачи других. Разумное решение? О да! Только надо быть уверенным в том, что нанятые охранники будут беречь своего хозяина по-настоящему, то бишь, вернее и преданнее, чем своё собственное тело. И вот тут возникает вопрос, а смогут ли деньги или иные блага обеспечить преданность? Любой богатый человек, не задумываясь, ответит: ни в коем случае. Потому что всегда найдётся тот, кто заплатит больше, и грош цена тогда любым договорённостям. Печально? Увы. Конечно, среди телохранителей есть честные люди, исполняющие свои обязательства перед нанимателем от первого и до последнего вздоха, но, положа руку на сердце, скажу: их не так уж и много, а те, которые имеются, как правило, не бывают подолгу свободны от службы, потому что спрос на них слишком велик. К тому же, всё связанное с оружием и его применением во благо или во вред очень сурово ограничивается возрастом. Мальчишку в охранники не возьмут из-за малого опыта и пока ещё дурной головы, а у старика и силы не те, и сноровка тает быстрее весеннего снега. Стало быть, всё, на что может рассчитывать телохранитель – лет двадцать заработка, а потом... Потом надо уходить на покой и доживать свой век в достатке. Если наниматели были щедрые.

В моём случае о щедрости можно даже не упоминать: королевская служба, она и есть королевская служба. Жалование выплачивается в срок, да в таких размерах, которые служивого человека не обижают. Но под дверьми Приюта желающие стать моими охранниками не толпятся, и я прекрасно их понимаю. Сам бы сто раз подумал прежде, чем решиться, потому что... Есть о чём жалеть.

Как бы богата ни была казна, бесконечно увеличивать плату никто не стал бы, а первые десятилетия после основания Антреи были лихим времечком для Стража, которому думать о своей безопасности попросту запрещено. Разумеется, возникла потребность в тех людях, которые будут думать за него. И люди появились, довольно быстро. Но не прошло и года, как один из телохранителей, будучи подкуплен кем-то из недоброжелателей, совершил попытку убить своего подопечного. Попытка не удалась, но очень расстроила моего далёкого предка, а Ра-Гро в расстроенных чувствах... Лучше уж сотни свободно шатающихся безумцев на улицах. И тогдашние властьпредержащие всерьёз озаботились: какими бы ниточками связать охранников, дабы те, влекомые жаждой наживы (не говоря уж о прочих причинах, ведущих к предательству), даже не вознамерились причинить вред своему хозяину. Ниточки были найдены. Целых три – по числу потребных защитников.