Текст книги "Право быть"

Автор книги: Вероника Иванова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Тебе уже повезло больше, чем многие мечтают. Ты остался жив, когда другие умирали. А мыши… От них больше пользы, чем вреда. Я в это верю.

Темный комочек выкатился из-под ограды и застыл в ногах у флейтиста. Тот протянул ладонь, и, когда мышь взгромоздилась сверху, стало заметно, что ее живот надулся шариком.

– Ах ты, моя маленькая, справилась?

Могу поклясться, зверек утвердительно кивнул. Темноволосый опорожнил лекарский флакон и подставил его горлышко под мышиную мордочку. Мышь срыгнула, ухитрившись ни единой капли не проронить мимо, потом отряхнулась, почистила лапками шерстку, нырнула под рубаху, немного повозилась там и затихла.

– Ну вот, что-то мы раздобыли. Это оно?

– Откуда я знаю? Надо бы попробовать. Темноволосый сунул флакон мне под нос:

– Так пробуй! Я отшатнулся.

– Вот еще! Тут не все так просто… Ни ты, ни я не должны брать это в рот. Нужен кто-то посторонний.

Парень задумался, пряча флейту в чехол.

– Кто ж станет пить незнамо что?

– Никто, находящийся в здравом уме, не станет. Значит… Мы переглянулись, одновременно придя к одному и тому же выводу, и хором спросили друг у друга:

– Где здесь ближайший трактир?

Ночь требуется проводить в постели, дабы тело успело отдохнуть от дневных забот, а разум, лишенный необходимости тратиться на телесные нужды, обдумал все, что случилось в светлое время суток, и пришел к каким-либо выводам, не обязательно верным и уж совсем не обязательно окончательным, но таким, что позволяют устроить заслуженную передышку. Если же и днем не приседаешь, и ночью не спишь, к следующему утру становишься похож на старую развалину, желающую лишь одного. Покоя.

Хождения от дома Магайона к питейному заведению, от питейного заведения в Опору и из Опоры в «Три пчелы» заняли большую часть ночи, зато меня клятвенно заверили, что ближайшие дни могу полностью посвятить отдыху в ожидании, пока все запасы приворотного зелья будут изъяты из герцогского употребления, а сам герцог путем нехитрых лекарских процедур освобожден от чужого влияния. Кто должен был отдать приказ об обыске и прочих действиях, мне не сказали, но догадываюсь, что эту честь оставили на откуп милорду Ректору, а потому спешно отправили к нему гонца с соответствующим донесением.

Отправиться туда, вернуться обратно… Положим, Ксо может добраться до столицы мгновенно, но насколько быстро ему доставят депешу? Хотя есть ли смысл волноваться? Когда враг известен, пропадает эффект внезапности, врасплох Опора при любом стечении обстоятельств застигнута не будет, стало быть, можно с чистой совестью нежиться в постели. И наивно верить, что у других людей совесть тоже имеется, пока снизу не донесется гул знакомого голоса.

По лестнице он поднимался бесшумно, но в дверь все-таки постучал. Странная церемонность, нехарактерная для Борга в обычное время, не показалась мне поводом, достаточным для серьезных опасений, а потому я беспечно буркнул:

– Чего тебе?

– Спишь? – спросили из-за двери.

– А ты как думаешь?

Я поднял голову и посмотрел в окно. За окном небо начинало стыдливо розоветь, наверное, смущенное тем, что не оставило мне времени на отдых.

– Мне позже зайти?

Пресветлая Владычица! Ну что ему понадобилось от меня спозаранку? С другой стороны, если отложить разговор налогом, времени для сна точно не останется, а так можно успеть соснуть пару часиков днем.

– Нет уж, раз пришел, заходи.

Я перевернулся на спину, крепко зажмурился, подержал веки закрытыми ровно три вдоха, потом открыл глаза.

Рыжий великан снова выглядел по-другому. Если полгода назад в его чертах преобладали неколебимость и суровая уверенность, два дня назад – искренняя тревога, то теперь передо мной предстал человек, у которого выбили из-под ног опору. Или даже Опору, с большой буквы. Карие глаза смотрели на меня со страдальческим непониманием, как будто мир, знако-мый Боргу с детства и прекрасно изученный за время достаточно долгой уже жизни, вдруг повернулся ранее не виденным боком, вызывая замешательство на грани отчаяния. Я испытывал примерно похожие чувства в Элл-Тэйне, когда понял, что ничего не понимаю в происходящем. Но вряд ли у меня и моего старого знакомца были одни и те же причины схватиться за голову.

– Доброе утро.

– Извини, мне не стоило приходить.

Он выдвинул табурет и взгромоздился на него основательнее, чем садятся в седло, стало быть, намечающийся разговор должен был стать долгим и мучительным. Только треволнений ранним утром мне и не хватало! Спасибо, дружище.

– Но ты пришел. А раз пришел, может, расскажешь, с какими вестями?

Борг шумно выдохнул, и воздух комнаты наполнился приторным ароматом, хранящим след недавно выпитого вина. Говорят, человек пьет только в двух случаях – на радостях и с горя, а на счастливца рыжий совсем не походил.

– У тебя что-то стряслось?

– Скажи, ты умеешь понимать людей?

Вот так вопрос. На него трудно отвечать в любом положении, но оставаться лежать как-то совсем уж неловко, так что придется сесть.

– Скорее я умею делать над собой усилие, чтобы попытаться понять.

И еще какое усилие! Безжалостно вгоняю сознание в чужие рамки, мну, чтобы придать ему несвойственные ранее формы, калечу, чтобы хоть несколько минут ощущать, чем живет и дышит тот, кто находится передо мной. Зачем я это делаю? Сила привычки, наверное, потому что никакого разумного основания для подобного издевательства над собой в голову не приходит.

– А ты мог бы понять… меня?

Не с утра пораньше, уж точно. Впрочем, Борг-то, похоже, не ложился, и вполне возможно, в его мире все еще продолжается вчерашний день.

– Вообще-то тебе самому это делать намного сподручнее. Рыжий отвернулся, упираясь взглядом в дверь.

– Я пробовал.

– И каковы результаты?

Разумеется, ответа не последовало, а значит, дело обстоит серьезнее, чем могло бы показаться. Когда взрослый мужчина начинает капризничать, как ребенок, он и правда находится в крайней степени отчаяния.

– Что именно ты хочешь понять в себе?

– Почему я изменился.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. На такие нелепые вопросы никогда не удается подобрать безболезненный ответ. Можно только попытаться уточнить:

– Что именно в тебе изменилось?

Борг повернулся к столу спиной и оперся о его край локтя-ми, оказавшись вполоборота ко мне.

– Я вдруг понял, что мне нравится то, что раньше никогда не нравилось.

– Это плохо? По-моему, хуже было бы, если бы произошло ровно наоборот. А то, что тебе нравилось, теперь вызывает отвращение?

Он честно задумался.

– Вроде нет.

– Тогда могу только поздравить: ты расширил пределы своего мира!

– Но как мне теперь узнать, каковы его пределы?

– Зачем это тебе?

– Любой мир нуждается в защите, а как я смогу защищать его границы, если не знаю, где они проходят?

Вот так, прямолинейно до глупости, но необъяснимо притягательно. Так, что не хочешь вдумываться в смысл сказанных слов, а спешишь всем сердцем поверить…

А ведь я завидую тебе, дружище. У моего мира никогда не было границ. Ни одной. Я могу вернуться назад, в дом, где появился на свет, и воспоминания прошлого полностью совпадут с ощущениями настоящего, Я могу двинуться вперед, неважно, в какую сторону, и даже в самом дальнем уголке земель не почувствую новизны, ни на минуту. Раньше все было немного иначе, раньше мне верилось в чудеса, таинственные, неизведанные, прячущиеся за каждым поворотом пути. А что теперь? Теперь я знаю, что мир – это плоть драконов, а если знаком с одним из моих родственников, можно считать, что знаком со всеми. Что же касается тех, кто ходит по Гобелену… Они всего лишь живые существа, а значит, подчиняются одним и тем же законам: воюют, влюбляются, растят детей, рождаются, умирают. Да, иногда они поступают удивительнейшим образом, но не перестают быть теми, кем являются, и даже на краю мира человек останется человеком, эльф эльфом, гном гномом. Наверное, так и должно быть. Один я не знаю, кем был и кем буду на следующий день.

– Значит, ты готовишься к войне? Подбородок рыжего заметно потяжелел.

– Я просто хочу защитить,

Следовало бы спросить, кого или что. Но разве это так уж и важно?

– И что тебе мешает осуществить свое желание?

– Я… Я не понимаю, есть ли у меня такое право.

– Если чего-то страстно желаешь, обычно не задумываешься о том, разрешено это или запрещено. Так настолько ли велико твое желание?

Карий взгляд, если бы смог, пригвоздил бы меня к постели.

– Ты все время смеешься.

– Разве? А мне казалось, что рыдаю.

– Можешь хоть несколько минут побыть серьезным? Зачем, дружище? Ты ведь прекрасно знаешь, что разговор

со мной, если только он не будет переведен в шутку, причинит тебе много боли. И все равно стремишься нарваться на удар? Не знаю точно, чего добиваешься ты, но если бы я сам действовал подобным образом, сие означало бы…

Ты ищешь боль снаружи, чтобы победить боль внутри.

– Лучше скажи прямо, что случилось.

Он посмотрел на меня, отвел взгляд, опустил голову, снова поднял:

– Я влюбился.

Замечательная новость! Кажется, так говорят люди друг другу, когда делятся схожими откровениями? Но мне почему-то не хочется радоваться. Впрочем, и горевать нет никакого проку.

– Бывает.

– Ты не понимаешь…

– Понимаю.

– Она… Она не для меня. Или я не для нее? Неважно! Это не должно было случиться, вот и все.

– Но случилось.

Я сполз с кровати, подошел к окну и пошире распахнул ставни. День снова будет жарким, может быть, даже жарче, чем предыдущий, потому что над городом уже поднимается белесая дымка. И когда же случается еще лучшее время любить, если не знойным летом?

– Я не знаю, что делать.

– Выждать время, если не уверен в своих чувствах.

– Но я… Я уверен.

– И давно это с тобой?

– Со вчерашнего вечера. Если размышлять логически, то вчера весь вечер Борг находился в штаб-квартире Опоры, занимаясь срисовыванием шачков шифрованного текста с белоснежной кожи сестры Королевского мага. Неужели…

– Кто она?

– Зачем спрашиваешь? Ты же и так все понял.

Хм. Значит, Роллена? Трудно было предположить. В самом деле трудно. Более неподходящую друг другу парочку невозможно представить. Но раз судьбе было угодно свести их имеете, они все равно какое-то время будут идти по одной троне. И уж лучше долго, нежели коротко.

– Вы… Уже?

Борг едва не поперхнулся:

– За кого ты меня принимаешь?

– За здорового и крепкого мужчину. Я не прав?

– Я же сказал, что влюбился! – Последнее слово он произнес с благоговением, которому позавидовали бы и боги.

– Влюбленность мешает соединению тел?

Он вскочил и со злостью хлопнул ладонями по столу.

– Со мной такого не случалось… никогда! Я… я боюсь даже дотронуться до нее и в то же время хочу прижать к себе и не отпускать ни на миг.

Какие знакомые слова. Вернее, какие знакомые чувства. Желать коснуться хоть кончиками пальцев и понимать, что не можешь себе этого позволить. Потому что она еще не сказала «да». Так и не сказала «да»…

– Я ведь много раз видел ее при дворе, издалека, правда, но мне и не хотелось подходить. Да, она красивая, очень красивая, но меня к ней, веришь, ни разу не тянуло, а вчера, когда она вдруг оказалась рядом… когда прижалась ко мне, словно прося о помощи… Я не знаю, что произошло. Не понимаю. И от этого мне больно, больно внутри, вот здесь, понимаешь? – Рыжий стукнул себя кулаком в грудь.

Понимаю. А еще догадываюсь, что, даже если предложить тебе быстрое и надежное избавление от такой боли, ты не согласишься. Ни за какие сокровища мира. И я не соглашусь.

– Нужно время, Борги. Немного времени. Или много.

– И что потом?

– Потом ты все поймешь точно.

– Уверен? Сам-то пробовал?

Не один раз. И, что забавно, с каждой новой попыткой словно самостоятельно набираясь опыта, промежуток, необходимый для принятия решения, сокращался все больше и больше, пока не стало достаточно одного-единственного взгляда.

Взгляда в пепельно-серые глаза. – Да.

– И как сейчас? Понимаешь, любишь или нет?

– Понимаю.

Утренний ветерок стих окончательно, и в наступившем безмолвии хрипловатое приветствие гройга прозвучало со двора, как гром:

– Доброго дня, прекрасная госпожа! Что вам угодно в моих скромных владениях?

– Мне угодно видеть моего супруга.

Смысл сказанного дошел до меня лишь спустя вечность, потому что звуки голоса, раздавшегося снизу, жили в трех временах одновременно.

В прошлом.

В настоящем.

В будущем.

«Мне угодно…» пронзило начало летнего дня, пронеслось сквозь и без того теплый воздух, еще сильнее раскаляя все, что успевало задеть своими стремительными крыльями.

«Видеть…» было напитано леностью рассеивающейся ночи, покорно сдающей бразды правления юному утру.

«Моего супруга…» ускользало, как дымка поднимающегося над водой тумана, который, кажется, еще чуть-чуть, и можно будет сжать в ладонях, но момент обретения никак не желает наступать, все дальше и дальше убегая к горизонту будущего, возможному и недоступному.

– Супруга? О ком вы говорите, прекрасная госпожа?

– Это ко мне!

Самому показалось, что крикнул, до ушей долетело что-то сдавленное, больше похожее на стон, но меня услышали, потому что вскоре на лестнице раздались шаги, легкие, неторопливые, нерешительные и все же не замедляющиеся.

Нужно было подбежать к двери, распахнуть ее, поклонить-

ся нежданной гостье, приветствовать… Словом, следовало выполнить множество действий, которые могли бы успешно скрыть замешательство и удивление. Обязательно нужно было. Но я никак не мог заставить себя сделать шаг из прошлого в настоящее. Тот шаг, на который решилась она.

Россыпь жемчужин в бездонной черноте волос, словно звезды на небе, но не те, что ярко мерцают в полуночи, а те, что мягко греют своим светом сердце, замершее в ожидании рассвета. Пепельно-голубой шелк платья окутывает стройную фигуру, как дым, и кажется, что стоит подуть, и его невесомые клочья улетят прочь, обнажая…

– Ты никогда не говорил, что женат, – оторопело укорил меня Борг, глядя на женщину, королевой переступившую порог комнаты.

Королевой, у которой мог быть и был всего лишь один подданный. Я.

Не говорил? Да я и сам не знал. Вернее, знал, но не верил. И сейчас не верю. Не могу.

– Договорим как-нибудь потом, хорошо?

Вопрос растворился в воздухе, так и не дождавшись ответа с моей стороны. Рыжий вспомнил навыки полевого агента и с крылся с глаз так стремительно, что я не заметил его исчезновения, но сразу почувствовал: мы остались наедине. Мы? Нет, псе еще не вместе, а по отдельности. Я и Шеррит. Шеррит и я.

– Почему ты…

Пришла? Дурацкий вопрос! Просто решила прийти, и никто не смог бы помешать ей. Никто бы не посмел помешать.

– Почему ты назвала меня…

Слово упорно не хочет слезать с языка, цепляется сотней крохотных крючков, и выдрать его из меня можно только с кровью, но женщина, пришедшая вместе с утром, почему-то не хочет кровопролития и спешит ответить:

– Потому что для тебя у меня нет другого слова.

Не любимый, не ненавистный, не презираемый, не драгоценный… Просто супруг. Бесстрастное, равнодушное, обязывающее и принуждающее. Но кого? Ее или меня? А может быть, нас обоих? Цепь, сковывающая навеки? Я больше не хочу оков! Ни для кого на свете. Я только-только получил возможность быть свободным, а на меня снова надевают ошейник?

Пусть. Согласен на все что угодно, если с глади глядящих на меня серых озер сойдет лед усталой обреченности. Но он только крепнет, тяжелея с каждой минутой…

– Тебе велели прийти?

– Разве это важно? Я не могла поступить иначе.

«Я не могла не попробовать тебя убить» – вот о чем она говорит, и я согласно киваю, прежде чем осознаю суть, прячущуюся за словами, а потом, уже зная и понимая, киваю еще раз, намного увереннее. Хотелось бы ободряюще кивнуть, сказать, что никто не мешает совершить еще одну попытку, которая непременно окажется удачной, ведь жертва будет вполне счастлива сознавать, что своей смертью освобождает убийцу от рабства… Хотелось бы. Но еще больше хочется смотреть в серые озера, спокойные, принявшие свою судьбу, смотреть и продолжать хотя бы надеяться, если верить по-прежнему невозможно.

– Я не хочу лишать тебя свободы.

– Это не в твоей власти. И не в моей.

Она права. Нити Гобелена переплелись причудливым узором, ставшим приговором на двоих. Но я привык терпеть боль, а почему должна страдать Шеррит? Почему в уголках ее глаз сверкнули… Слезы? Нет, ты не должна плакать, драгоценная! Ни сейчас, никогда!

Как говорил Борг?

Обнять, прижать к себе и не отпускать ни на миг? Я знаю границы моего мира. Я могу защитить их.

Я никому не позволю причинять боль моему миру!

Пустота рванулась наружу через двери, открытые яростью, наполнила пространство вокруг меня своими алчными языками, но не остановилась, как бывало прежде, послушная и покорная моей воле, а продолжила свой путь. Путь разрушения.

Вот невидимое лезвие чиркнуло по ножке стола, и тот начал заваливаться на сторону. Вот жалобно заскрипела, повиснув на одной петле, ставня. Вот в досках пола пролегли борозды, оставленные когтями зверя, никогда не виденного глазами живых.

Я смогу защитить мой мир!

Сотни вихрей, втягивающих в себя древесную труху, обрывки ниток и пыль штукатуренных стен, заплясали по комнате, сталкиваясь друг с другом, чтобы в конце концов слиться воедино, окружая меня и Шеррит. Шеррит…

Она не сводила с моего лица взгляда, в котором отчетливо читался страх. Ужас, нарастающий с каждой минутой. И все же дочь Дома Пронзающих не двигалась с места. А потом, словно достигнув последнего предела прочности, в какое-то незаметное ни миру, ни богам мгновение серые озера перестали бояться, превратившись… В зеркала, отразившие мой нзгляд.

Ярость. Боль. Отчаяние. Упрямство. Пусть все вокруг идет фрэллу под хвост, но сколько же можно убегать от себя? Сколько можно душить собственные желания и стремления? Все будет разрушено? Пусть! Но каждая пылинка руин будет нести на себе мой след, след моей души! Каждая горстка праха…

Край вихря прошел совсем близко от Шеррит, задевая подол платья, и в воздух взметнулся серый шелковый пепел. Пепел истины.

Я убиваю ее. Я убиваю нас обоих. И даже если моя супруга согласна разделить со мной один путь, я не хочу умирать, пока… Не научился любить.

Серые зеркала снова наполнились страхом, но теперь уже моим. Убранства комнаты на втором этаже трактира «Три пчелы» больше не существовало, и вихрь Пустоты жадно облизывал стены, пробираясь все дальше и дальше по Пластам реальности. Еще немного, и весь дом развалится на части, погребая под собой виновных и безвинных, но, что еще важнее, навсегда лишая меня шанса узнать что-то новое. И пусть отчаянная попытка потерпит неудачу, я должен попробовать, а не малодушно отказываться от нее.

Хватит! Прекрати! Вернись обратно!

Пустота повела сотнями ушей, мотнула десятками морд, но не остановила свою беспощадную жатву.

Возвращайся, кому сказал!

Вихрь игриво потерся о мои ноги, оставляя топорщащиеся обрывками нитей дыры на штанах.

Нет, мы не играем, время игр закончилось!

Пустота недовольно замедлила бег, но только чтобы в следующий миг начать новый танец, еще безумнее.

Я не буду больше просить тебя, не жди. Ты приходишь в этот мир по моей и только по моей воле, значит, я – твой господин, отныне и навеки, а слуга всегда знает свое… А ну, на место!

И Пустота расхохоталась. Победно, торжествующе, словно всю вечность от начала времен ждала именно такого приказа. А может быть, ждала, что однажды найдется тот, кто решится ей приказывать. Расхохоталась, распалась на множество крошечных вихрей и…

Ринулась ко мне, неся вместе с собой колкие слезы разрушенного настоящего.

Словно тысячи пчел вонзили свои жала, а потом выдернули, вспарывая мою кожу. Все вокруг горит. И я горю. Нужно потушить этот огонь, потушить… Но чем? Нужна вода? Вода… Что такое вода? Память ворочается медленно-медленно, скрипя, словно заржавевшие петли. Вода. Это что-то текучее, неугомонное, похожее на… Кровь.

Она брызнула сквозь бесчисленные порезы, долетая до изъеденного Пустотой платья Шеррит и оставляя на сером шелке темно-красные следы.

Прости меня, пожалуйста. Я не хотел тебя пугать, но это единственное, на что я способен…

Она протягивает руку, касается моей щеки, и на нежной коже белоснежных пальцев тоже проступает кровь. Ее кровь.

– Пожалуйста, уходи.

Я не трушу и не малодушничаю, не думай. Это самая искренняя и смиренная из просьб, когда-либо нуждавшихся в исполнении. У меня больше нет сил. Самый страшный зверь загнан в логово, но то, что осталось, все равно смертельно для магии твоей плоти и души, бесценная моя. Понадобятся замки и засовы, сложенные из расстояний и времени, чтобы все вернулось на круги своя. Хотя бы вернулось…

– Уходи.

Лужица крови на полу становится все больше и больше, и если я потеряю сознание…

– Уходи, прошу тебя.

– Повторенное трижды подлежит немедленному исполнению, – глухо замечает Ксаррон. – Тебе лучше уйти, Шерри. Сейчас лучше уйти.

Она хочет качнуть головой, не соглашаясь, но, видимо, находит во взгляде моего кузена ответ на незаданный вопрос, покорно поворачивается и распадается тремя призраками, каждый из которых живет лишь в своем времени. Ну разве можно быть таким беспечным?

Ксо подхватывает меня под руки, вглядывается в мои глаза перед которыми все плывет, качаясь на волнах усталости. Тебя хватит сейчас на Саван?

Хватит или нет, какая разница? Отправиться в небытие, носящее последние силы, все равно лучше, чем видеть, как Пустота покрывает узорами ран драконью плоть.

Слышишь, драгоценная?

«Слы… шу…».

Она ответила без малейшей паузы, но словно очутилась вдруг настолько далеко от меня, что голос больше походил на эхо, каким-то чудом все же пробравшееся сквозь бесчисленные Пласты пространства, хотя и потратившее на это путешествие едва ли не все силы.

Я должен был бы испугаться. Наверное. Но забытье успело захватать меня в плен раньше, чем страх.

Киан смахнул с кухонного стола несуществующую пыль и со всей возможной торжественностью спросил:

– Подать к бульону сушеные хлебцы?

Я представил, как щетина колючих крошек скребет мое горло изнутри, и отрицательно мотнул головой.

– Еще что-нибудь пожелаете?

Мне часто задавали подобные вопросы. Собственно говоря, любого из разумных существ, бродящих под лунами этого мира, время от времени спрашивают о желаниях, потому что способность нуждаться в чем-то неочевидном ни на первый, ни на второй взгляд, присуща только сознанию. С телом все обстоит гораздо проще: о необходимости утолять жажду, голод и прочие естественные потребности оно сообщает регулярно и без туманных намеков, рапортуя, как добросовестный служака. Но едва лишь право желать уступается сознанию, начинается полная неразбериха.

Я посмотрел на вечно сосредоточенного оборотня. Пожелаю? Пожалуй, да.

– Скажи, ты бывал влюблен? Киан совершенно серьезно кивнул: – Да.

– И тебе… отвечали взаимностью?

Глаза оборотня непонимающе мигнули. То ли он не представлял себе, как любовь может возникать без ответа, то ли удивился, что меня интересуют вещи, о которых, в общем-то, не слишком часто говорят вслух.

– Ты намерен опрашивать каждого, кто подвернется под руку? И с какой целью, позволь узнать? Будешь считать отказы и согласия?

Пока вопросы горохом скороговорки сыпались на мой затылок, Ксаррон, измотанный, но словно удовлетворенный тяжелой и продолжительной работой, успел плюхнуться на стул напротив меня и хитро сощуриться, ожидая ответной реплики и даже не допуская, что я могу промолчать или вовсе гордо и неприступно выйти из кухни.

Впрочем, куда и зачем мне уходить? Несколько часов назад открыв глаза в уже хорошо знакомой комнате ректорского особняка, я почувствовал себя виноватым. Нет, не в причинении вреда имуществу гройга. И не в нанесении ран собственной супруге, телесных и душевных. Я снова что-то сделал не так. Что-то неуловимое, необъяснимое, невероятное, но необходимое. Я знал; даже если вернуть прошлое и повторить все с самого начала, пройду точно той же тропкой, след в след, но именно это знание смущало, тревожило и теребило совесть. Иного дано не было, но, может быть, именно потому, что я попросту не представляю себе нечто по-настоящему иное?

Пустота внутри и снаружи настоятельно требует заполнения. К сожалению, в таких делах Ксаррон не советчик и не помощник, призвание моего кузена – крохотные стежки интриг, вьющиеся по ткани бытия, и все, на что я могу рассчитывать, это разрозненные сведения, полноту которых обычно надо проверять и перепроверять. Но раз уж мой предыдущий собеседник при первой же возможности охотно уступил свое место новому, придется довольствоваться тем, что есть.

– Считать? Это не приходило мне в голову… Но можно и посчитать. А ты, к примеру, ответишь?

Изумрудные глаза смешливо сверкнули: – Да.

Наступившее молчание предполагало следующим мой ход, который я покорно сделал, выжидательно приподняв брови: – И?

– Я ответил. Сразу на все заданные вопросы. И если ты хоть немного поразмыслишь, то поймешь, что такой ответ подходит на все случаи жизни. Ведь он не обязательно должен быть правдивым.

Ответил? Да.

Влюблен? Да.

Взаимно? Да.

И при этом одно, а может, вся троица коротких словечек только притворяется подтверждением, на самом деле означая обратное. Любопытно и познавательно смотреть, как кузен беседует со своей матушкой, а вот самостоятельно толковать иносказания Ксаррона – занятие весьма трудоемкое.

Итак, кузен мог солгать? Мог. Но я знаю, что он влюблен в мою сестру, значит, первый вопрос снимается с рассмотрения. Что же касается взаимности… Магрит не пускала бы рыжего насмешника на порог Дома, если бы не благоволила его шуткам. Итак, две победы на двух фронтах, и победитель получает… все?

– Ты хорошо знаешь женщин, Ксо?

Рыжие пряди всколыхнулись игривой волной.

– Ни один мужчина в здравом уме никогда не заявит, что знает женщин.

– А все же?

Ксаррон с удовольствием вдохнул пар, поднимающийся над чашкой бульона, принесенной оборотнем, и заключил фарфоровый бутон в замок своих ладоней.

– Тебя интересует что-то определенное, ведь так?

– Наверное.

– Что ж, попробую ответить. Если твой вопрос будет иметь смысл.

Еще одна неразрешимая задача? Для меня имеют смысл все вопросы, рожденные моим сознанием, даже те, ответ на которые возникает раньше, чем слова успевают слететь с языка. А вот для Ксо… Впрочем, я все равно ничего не теряю.

– Зачем приходила Шеррит?

Кузен задумчиво покатал глоток бульона во рту.

– Тебе виднее.

– Может быть. Должно быть. Но я не понимаю. Не могу понять.

– А хочешь?

Нет. Ни в коем случае. Никогда. Это знание относится к разряду запретных, и, став его обладателем, я уже не смогу вернуться к привычному блаженному неведению, а значит, окажусь… Счастливым или несчастным? Если бы можно было быть уверенным заранее!

И все же от прозрения никуда не спрятаться. Боль, радость, какая разница? В любом случае стены кухни покинет уже другой «я», неотличимый от прежнего только внешне. Потому что так надо.

– Мне нужно знать.

Ксаррон улыбнулся. Той самой улыбкой, которая, по словам Магрит, всегда означала, что кузен не просто задумал каверзу, но и продумал, какие последствия она за собой повлечет, а также заблаговременно просчитал меры, необходимые для устранения всего неприятного и нежелательного, что может получиться.

– Ты хорошо помнишь, что произошло в том захолустном поместье?

– Да. Помолвка Элрона.

– Не только. – Он сделал многозначительную паузу. – Еще до начала обряда ты сделал предложение Шеррит.

Разве? Помню водоворот ощущений, захвативший меня. Помню кровь, текущую по спрятанной за спину руке кузена. Помню… Все, кроме смысла происходящего.

– Предложение?

– Именно так.

Ксаррон откинулся на спинку стула и подставил рыжину своих слегка взлохмаченных волос под гребень в руках Киана.

– Но я же видел, как это делал Элрон! Ничего похожего со мной не происходило.

– А похожего и не могло быть. Все драконы разные, а ты разнее всех прочих.

– Ксо, это не смешно.

– Знаю. Но раз уж ты хочешь подробностей… – Сверкающий изумруд глаз скрылся под смеженными веками. – Драконы влюбляются только раз и любят всю жизнь. Кто-то из существ подлунного мира посчитал бы это скучным, а люди и вовсе возроптали бы от подобной несправедливости, но нам в самом деле не нужно большего. А знаешь почему? Что происходит, когда два дракона сливаются воедино?

– Если взять для примера другие расы, то… Рождают третьего?

Не просто третьего, – качнул головой Ксо. – Они расширяют мир.

Расширяют? Невероятно… Но может ли быть иначе? Гобелен состоит из плоти драконов, и когда появляется еще один, значит, нити нового утка начинают свой бег по основе, создавая доселе неведомый и не существовавший узор. С каждым новым рождением мир становится все больше и больше, больше и…

– Это часто происходит?

– Как видишь, нет.

– Но почему? Из-за страха появления Разрушителя? Так нот он я, давно уже здесь. Но сколько драконов родилось за это гремя?

– Только один, при рождении которого ты присутствовал.

– И все? В чем причина вашей медлительности? Вам же нечего бояться сейчас! Даже если завтра мне грозит смерть, вы всегда сможете укрыться в том из потоков, где время течет в сотни раз быстрее, и успеть…

– Расплодиться и размножиться, – бесстрастно закончил свою мысль кузен. – Да, мы сможем. Собственно говоря, мы бы так и поступили, если бы… Ты знаешь, из-за чего началась первая и единственная война драконов, унесшая сотни жизней?

– Нет. Во всех книгах библиотеки не было ни единого упо-минания.

– Еще бы! Кто ж доверит величайшую тайну иному носителю, чем память? – презрительно фыркнул Ксо. – Величайшую тайну и величайший стыд.

– Стыд?

– Мы ведь так и делали. Плодились, когда желали этого. Громоздили все новые и новые земли друг на друга, поднимались все в новые и новые небеса… Но однажды вдруг выясни-лось, что мир отнюдь не безграничен.

– И как все это относится к…

Кузен сцепил изящные пальцы в замок и сжал так, что костяшки не побелели, а посинели.

– Когда два дракона рождают третьего, они отдают ему каждый часть своей плоти, часть уже некогда связанных нитей Гобелена. Но это много меньше даже половины взрослого

существа, всего лишь кокон, хранящий искру сознания от ветров пространства, пока она основательно не разгорится, а остальную материю для своей плоти новорожденный забирает сам, сколько сможет или сочтет необходимым. Из Купели.

– Значит, там находятся…

– Свободные нити.

Но откуда они могли взяться? Ведь Ксаррон сказал, что война разгорелась именно из-за того, что драконам стало тесно в подлунном мире. А если он не врет…

– Эти нити, они…

– Останки поверженных.

Мечты. Надежды. Боли. Радости. Проклятия. Разочарования. Все, что не смогло, не захотело или насильно не было допущено к продолжению существования, свалено в общий котел. Питательная похлебочка, ничего не скажешь.