Текст книги "Кесари и боги (сб.)"

Автор книги: Вера Камша

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Часть третья
Срок милосердия

Доньидо

1587 год

Глава 1

1

Ночь колыхалась мертвой зыбью, Мария то затихала, послушно закрыв глаза, то начинала извиваться и стонать, Бенеро подходил, смотрел, что-то говорил, брался за руку, считал удары сердца.

Инес не помнила, сколько раз смачивала губку и проводила ей по лицу, шее, рукам корчащегося существа, из-за которого она потеряла брата и может потерять сына. В перерывах между схватками Инья прислушивалась, но двери не пропускали ни звука, а Бенеро молчал. Он даже не удосужился передать слова Хайме, а ведь брат хотел переговорить именно с ней, иначе не стучал бы условным стуком.

– Сеньора, прошу вас. – Врач отошел к столу, и Инес послушно занялась притихшей Марией, с трудом сдерживая злые слезы. Еще вчера она была вольна выйти замуж, уйти в монастырь, уехать в Ригаско, остаться в столице, это был ее выбор, теперь за нее решат другие. Брат, Торрихос, королева, то есть Фарагуандо. Для всесильного духовника, при жизни прозванного «святым Мартином», разврат и ложь хуже убийств. Потерять все из-за изовравшейся дурочки и ее любовника – это ли не глупость?!

Кое-как взяв себя в руки, Инья поправила подушки и смочила губы Марии каким-то зельем. Роженица больше не отбивалась. И Диего она тоже не звала, и монаха, словно не было ни любви, ни души, только боль, что вычерпывает до дна, не оставляя сил ни на что другое. Даже на жалобы. Это Инес хотелось кричать, бросаться упреками, вспоминать, что в жизни пошло не так.

– Сеньора, можно вас на минуту?

Инес оглянулась. Врач стоял у камина, сосредоточенно разглядывая бронзовую вазу. Инес, не говоря ни слова, отложила губку. Бенеро угодил в эту комнату по ее милости, он был единственным, на кого она не имела права злиться. И все-таки злилась.

– У нас сложности, – объявил врач. Инес промолчала, хотя могла бы сказать много. Все-таки она не разучилась собой владеть – Бенеро ничего не заметил, хотя, возможно, он просто не любил капризов. Как и Карлос. – Самое бо́льшее через час, сеньора, нам понадобится горячая вода.

– Сообщите об этом моему братцу. Он подумает. Часа ему как раз хватит.

– Сеньор инкверент не велел открывать дверь, – предпочел не понять Бенеро, – мне кажется, у него были основания. Как я успел заметить, дон Диего вел бой, и отнюдь не с альгвазилами. Тем не менее вода нам нужна.

– И что? – глупо пробормотала Инья. – Я не понимаю…

– Я тоже, – потер лоб суадит, – но отпирать нельзя. Воду придется греть в камине, к счастью, здесь есть две подходящие вазы. Я разорву простыни, через окно спущусь во двор и наберу воды в фонтане. Вы сможете втянуть ее наверх и заменить меня, пока я ломаю кресла?

– Конечно. – Инес с сомнением оглядела внушительную фигуру собеседника. – Но за водой пойду я. Вас простыни могут не выдержать, и потом… Лучше схватят меня, чем вас. Для всех лучше.

– Вы умеете лазать по окнам? – Бенеро хотел быть уверен, что она сделает то, за что берется.

– Сумею! – Инес вздернула подбородок. – А вот рвать простыни придется вам.

– Сеньорита!.. Сеньорита, откройте… Это я! Да откройте же!

– Гьомар! – взвизгнула Инес и прикрыла рот ладошкой. Колотила в дверь камеристка, но кто стоял за ее спиной?

– Погодите, сударыня. – Бенеро что-то взял со стола и неторопливо направился к двери. – Кто вы и зачем…

– Меня прислал дон Хайме, – прошипело из-за розовых створок, – помочь велел. От сеньориты толку, что от кошки.

– Когда вы видели дона Хайме? – «Нечто» в руке врача оказалось чем-то вроде стилета.

– Да сейчас и видела, – донеслось из приемной. – С сеньором одним… Велел к вам с сеньоритой бежать.

– Вы уверены, что ко мне? Сеньор назвал вам имя?

– Да к вам… Ой, что ж это я?! Запамятовала из-за покойников этих… Валяются тут, а дон Хайме мне перво-наперво имя велел назвать. Иначе, говорит, не пустят. Вы Хон… Хо… Хонабена…

– Можете называть меня Бенеро.

Врач отодвинул засов. Разумеется, неспешно.

2

Черное небо, звезды, луна… Вечность и спокойствие. Как странно возвращаться к ним после боя. Сонно зашелестели тополя, пролетела летучая мышь. Ночь пахла нардом и поздним жасмином. Неужели в Доньидо бывает так тихо?

– Никого! – Монах на летучих мышей не заглядывался. – Посмотрим, что на улице.

Брат Хуан искал своих альгвазилов, а Диего шел следом. Он честно пытался думать о том, что должен сказать, но мысли намертво прилипли к розовой двери, за которой осталась Мариита. Не во власти мужчины помочь женщине в ее главном труде. Можно только ждать и молиться, только много ли проку от твоих молитв? Не прошло и часа, как ты отправил к праотцам пару себе подобных, а сколько их было всего? Лоассцев, онсийцев, ромульянцев, хаммериан, мундиалитов, тех, кого ты знал, и тех, кого видел первый и последний раз? Донья Смерть танцует фламенко, и ты танцевал вместе с ней… Как ты посмел втянуть в эту пляску другую женщину? Слабую, одинокую, не способную себя защитить?

Если обойдется, он пойдет на все, чтобы Марииту не тронули… Ее? Их! Он опять забыл о ребенке, а ведь не будь его, нинье ничего бы не грозило.

– Дон Диего, – окликнул ушедший вперед брат Хуан, – посмотрите!

Еще один мертвец. Луна гладит надраенную кирасу, на усатой физиономии – непонимание.

– Бедный Гомес! – Монах опустился на колени и умело закрыл мертвые глаза. Лицо альгвазила сразу стало спокойным и значительным. – Вот что делает честность…

– Его убили? – Нет, ты решительно отупел. Такие дыры в горле сами собой не появляются.

– Гомес решил вернуться. – Импарсиалы глупых вопросов не задают и на них не отвечают. – Не сразу. Сначала поверил. Гомес знает… знал Арбусто, наверняка доложил все, как есть, а наш друг выслушал и спровадил альгвазилов в ближайшую таверну. И денег дал – смотрите…

Кошелек с мелочью и три новеньких реала… Для сержанта неплохие деньги.

– У него есть семья?

– Откуда мне знать?! – огрызнулся брат Хуан. – Хотя… Была у него семья! Видите кольцо?

Громко сказано. Не кольцо – колечко, но его не нужно скрывать. Почему Мариита упрямилась? Что ее держало в Доньидо? Ясно, что не богатство и не титул, она их боялась, она вообще всего боялась.

– Его убили совсем недавно. – Монах поднялся и теперь вытирал руки платком. – Остальные наверняка в какой-нибудь таверне у Панголы, а Гомес что-то вспомнил и решил вернуться. Он не был глупцом и трусом не был…

– Вас не затруднит передать кошелек вдове? Мне он вряд ли понадобится.

– Вы собираетесь умереть или уйти в аскезу? – холодно уточнил монах. Вот мы и начали разговор, брат Хуан. Или все-таки Хайме де Реваль?

– Я собираюсь предложить вам сделку. Я скажу все, что вам нужно.

– В обмен на защиту вашей любовницы?

– И вашей сестры.

– У импарсиала нет родичей, а судьба маркизы де Хенилья волнует меня лишь в той мере, в какой бросает тень на имя дона Гонсало. Чтобы ее спасти, одного вас мало.

– Хенилью убил я, Мариита ничего не знала.

– Допустим, но Орла Онсии не может убить любовник его жены. Это оскорбление для всех онсийцев. К несчастью, не считая меня и… герцогини де Ригаско, вас видел врач, четверо здравствующих альгвазилов и, самое малое, трое людей Арбусто. Я не знаю, куда они делись и что и кому успели разболтать, но здесь не место для разговора. Помогите мне отнести Гомеса в дом. Берите за плечи…

– Хорошо.

Тяжелое тело было теплым и гибким. Кажется, только сейчас бравый сержант пытался схватить преступника и остался без алебарды. Больше алебарда бедняге не понадобится. Как и деньги, кольцо, жена… Альгвазилов убивает отребье. И доблестные сеньоры из Протекты.

Монах, держа мертвеца за ноги, пятился назад. Замечательно, должно быть, они выглядят, хоть и не так, как в приемной Хенильи. Альгвазил мог быть еще жив, когда, переводя дыхание, они стояли друг перед другом.

Врагов больше не было, только тела на полу. Потом зашевелился капитан. Он пытался встать, выталкивая из горла какое-то проклятие, но слова сливались в непонятный, хриплый лай.

– Это ваш мертвец, – ледяным голосом произнес брат Хуан. Арбусто-дель-Бехо вновь захрипел. Он мог умереть через несколько часов или дней, а мог выжить. Врач сказал бы точнее. Диего поймал взгляд монаха, кивнул и потянулся за кинжалом…

Гомес дернулся, вырываясь из рук. Не стоит думать, когда несешь труп, и тем более не стоит вспоминать.

– Прошу простить, – извинился монах, перехватывая поудобней обтянутые вытертым сукном колени, – оступился… Проклятье!

– Я держу, – начал Диего и вдруг вспомнил это самое «прошу простить» и чашку со снадобьем у губ Марииты. Тень тополя упала на лицо монаха, закрыла темным плащом покойника. Они были возле самого дома.

– Кладите на ступеньки. Я открою дверь.

Это не первый мертвец в твоей жизни, дон Диего, и не главная твоя потеря, отчего же так муторно и так стыдно? Не перед монахом, перед альгвазилом.

– Я его внесу, только дверь придержите.

Гулкий вестибюль, еще не прогоревшие свечи, доспехи и гербы. У Гомеса нет герба, но он умер честно. Как и жил.

– Сеньор де Реваль, – глупо затевать такой разговор с убитым альгвазилом на руках, – я так и не объяснил, за что убил командора Сургоса и почему ждал пятнадцать лет.

3

Он ждал пятнадцать лет и только потом убил… Восхитительное начало, впрочем, и место подходящее. Уж лучше сейчас, чем в Сан-Федерико с Торрихосом и фидусьярами, да и свидетель из мертвого Гомеса хоть куда…

– Подождите. – Хайме с силой рванул очередную портьеру, разоряя еще и нижний вестибюль. Дон Диего спокойно принялся помогать; вдвоем они справились быстро. На алом бархате сержант в своей кирасе казался особой королевской крови. – Я вас слушаю.

– Сеньор де Реваль, – Диего подошел почти вплотную, – вы не хотите меня узнать?

– Вас? – Импарсиал честно вгляделся в чужое лицо. – Увы, желания не всегда совпадают с возможностями. Я вас не знаю.

– Вы ошибаетесь. – Убийца Хенильи замолк, словно подбирая слова, но пауза вышла недолгой. – Я – Леон-Диего де Гуальдо. Мы с вами встречались в Туторе-де-ла-Серроха почти семнадцать лет назад. Я был с отцом и дядей, вы – с герцогом де Ригаско. На следующий день вы одолжили мне коня. Это был гнедой трехлетка по кличке Пикаро.

– Вынужден вам поверить, – признал Хайме, не узнавая собственного голоса. Диего усмехнулся, шагнул назад, и все сомнения исчезли. Младший де Гуальдо не так уж и изменился, просто его появление было слишком невероятным, чтобы вспомнить.

– Теперь мы в равных условиях, – заметил убийца, словно не поставил только что весь мир с ног на голову. – Вы будете спрашивать или я буду говорить?

– Что означают ваши слова? – Привычка не выдавать удивления выручила и на этот раз. – Я имею в виду те пятнадцать лет, которые вы якобы ждали.

– Шла война… – Воскресший пожал плечами и присел на корточки спиной к мертвецу.

– И где же вы дожидались мира? В Альконье или, судя по вашим вывертам, в Ромулье?

– Я неудачно выразился, – извинился де Гуальдо, – и не до конца представился. Капитан Диего Монтес к вашим услугам.

– «Пятеро из Байгеле»? – Узел стягивался все туже и все опасней, но грош цена инкверенту, не желающему докопаться до истины.

– Представьте, – взгляд дона Диего стал жестким, – я мог убить Хенилью, когда он обнимал меня на глазах всей армии.

– Тогда вам не удалось бы сбежать.

– Вы всерьез так полагаете?

– Нет, черт вас побери! Вы – наглец, но не трус. Так почему вы отступились?

– Хенилья бил лоассцев, – ровным голосом объявил тот, кто был когда-то Леоном. – Что бы командор ни сделал со всеми нами, он был нужен Онсии живым. Я решил дождаться конца войны, ведь судьба могла распорядиться нами по-своему. Мог погибнуть я, – уверяю вас, я от смерти не бегал. Мог погибнуть командор. Смерть могла забрать и обоих, не забрала… У меня не осталось выбора, де Реваль.

– Я – брат Хуан, – зло поправил кто-то чужой голосом Хайме.

– Значит, дальнейшее вас не касается, – не стал спорить де Гуальдо. – Пока Мария не может подняться, я в вашем распоряжении, но память Альконьи принадлежит тем, кто дрался и выжил.

Больше он не скажет ничего. Инкверент повидал достаточно, чтобы это понять. Спасая любовницу, Диего возьмет на себя убийство и повторит любую чушь, но правду от него услышит только Хайме де Реваль и только сейчас. Другое дело, нужна ли она, эта правда, даже через годы обернувшаяся смертью.

Дон Диего молчал, его родичи тоже были неразговорчивы. Забавно, сдавшийся Святой Импарции преступник так и не отдал ни шпагу, ни кинжал. Когда сюда придут, будет не разобрать, кто у кого в плену. Когда сюда придут, спрашивать станет поздно… Что ж, многие знания есть многие печали, этим и успокоимся. Нужно думать о другом. О схватке с Протектой, в которой кто-то да останется без головы. Уцелевшие альгвазилы скажут правду, дон Диего солжет, а Пленилунья? Бросит на чашу весов все или откажется от Арбусто и его головорезов?

А может, сделать убийцей покойника? Капитан Арбусто-дель-Бехо по приказу вышестоящих убил слишком высоко взлетевшего Орла Онсии, а затем опять же по приказу усиленно ловил себя самого. Затем вдова растеряла добродетель, убийца об этом узнал и решил спрятаться за любовников. То, что успели заметить Коломбо и альгвазилы, этого не опровергнет. Леон – герой войны, лично обласканный Хенильей. Он мог нанести визит маркизе, это не преступление. Тогда вся вина Диего в неповиновении властям, сговоре с Инес и дурацкой записке, о которой знают только Торрихос и врач.

На таких позициях Импарция может дать бой Протекте, вернее, могла бы, потому что будут допросы. Диего выдержит, суадит скорее всего тоже. Остаются Инес и Мария, а Фарагуандо ненавидит зов плоти не меньше Коломбо. Насколько он благоволил к праведным вдовам, настолько он обрушится на грешниц. Инес еще можно представить жертвой, но Марию не спрячешь. Дурочка не из тех, кто способен молчать или врать, а Фарагуандо от личного допроса не откажется. Они все в западне, разве что Мария умрет родами, но тогда Диего будет свободен, и один дьявол знает, что он выкинет. Сбежит, скорее всего…

– Сеньор де Гуальдо.

– Я вас слушаю, святой отец!

Коломбо так и пропал, вряд ли надолго, но это надо использовать.

– Я хочу знать правду. Не как инкверент, как родич Карлоса. В конце концов, они с доном Гонсало лежат в одной церкви…

– Место дона Карлоса в Альконье.

– Так решил покойный король. Дон… – сейчас лучше звать его Леоном, – Леон, я не знаю, сколько у нас времени. Может, несколько часов, а может, и несколько минут. Если я без видимой причины вас перебью, не удивляйтесь.

– Я не буду брать с тебя клятву, – де Гуальдо зачем-то вытащил кинжал, – ты давно присягнул, хотя вряд ли об этом знаешь. Ты хорошо помнишь тот день? То, что было до схватки?

– Да, – он и в самом деле помнит все: лопнувшую перчатку, испятнанную камнями дорогу, сужающих круги птиц, отцветающий шиповник…

– Вы приняли бой, потому что солдаты не успевали, а не успевали они из-за гонца. То есть из-за меня.

– Каждый может упасть с лошади, – Хайме уже ничего не понимал, – но при чем здесь Хенилья?

– Не знаю, – свел брови Леон, – я до сих пор ничего не знаю, потому что доехал до Сургоса и передал письмо. Из рук в руки. Мы сидели с командором в его кабинете, он угощал меня вином, потом предложил вступить в армию. Я отказался – де Гуальдо не покидают Альконью, вернее, не покидали до меня. Предложение Хенильи и вкус вина – последнее, что я помню. Я очнулся в холмах, со мной была хитана, рядом бился покалеченный конь…

– Ты бывал раньше у Хенильи? – Нужно убить в себе выжившего в бойне мальчишку и дать волю инкверенту. Тогда можно будет хоть что-то понять.

– Один раз, – без колебаний признал де Гуальдо. – Думаешь, я не пытался сложить черепки иначе? Они не складывались, как я их ни вертел. Я мог потерять память, мог на время сойти с ума, но я не мог выдумать лицо, которое никогда не видел. В бреду, если это был бред, был слуга. Он взялся поводить Пикаро. На вторую ночь после боя он пробрался в гостиницу, где меня положили, и попытался меня убить. Тогда я и подумал, вернее, не я, Мигелито. Помнишь его?

– Конечно. – Если б не высокий хитано, вместо брата Хуана было бы надгробие в Ревальской церкви. – Что с ним сталось? Я хотел найти тех, кто дрался, но адуар исчез.

– Из-за меня, – уточнил Леон. – Мигелито сходил туда, где меня нашли. Он искал следы. Там было несколько лошадей с королевскими подковами. Они пришли со стороны Сургоса, потоптались на месте и вернулись назад. Один конь до разворота был навьючен, его подковы отпечатались глубже, потом он освободился от груза. Скорее всего, от меня.

– Ты думаешь, что тебя опоили и бросили в холмах, не забыв покалечить лошадь, а потом на всякий случай решили убить?

– Так выходит. – Леон легко поднялся и, не выпуская кинжала, прошел к лестнице. Он не мог думать только о прошлом. Хайме тоже б не смог, будь у него женщина и окажись она в беде. Из страха за Инес он едва не потерял голову, а возлюбленные дороже сестер. Должны быть дороже! – Извини! – Де Гуальдо резко отвернулся от всё еще залитых светом ступеней. Сколько продлятся роды? Инья мучилась больше суток, но с ней ничего не вытворяли… – Я не узнал, чего добивался командор, – вернулся в прошлое Леон, – и я пришел к нему, чтобы спросить. Он опять меня не узнал. Сперва не узнал.

– Хенилья не мог быть в сговоре с «белолобыми», – пробормотал Хайме, – иначе это бы всплыло. Лоасс измен не прощает.

– Я тоже так думаю, – согласился де Гуальдо, – я видел командора в деле. Он воевал за Онсию, и он себя не жалел.

– И все-таки ты его убил.

– Это вышло случайно, но хитано назвали эту смерть судьбой.

– Как он умер? – Проклятая привычка вникать в мелочи, но если знать, то знать все.

– Командор не стал звать слуг, – Леон, словно вспоминая, прикрыл глаза, – он хотел меня убить, а я хотел знать, почему меня бросили в холмах. В том, что это сделал Хенилья, я больше не сомневался.

– Похоже на то, – кивнул импарсиал, – я бы тоже хотел знать, но мертвые не говорят даже в Сан-Федерико. Гонсало не сказал совсем ничего?

– Он обещал меня убить, а я хотел его ранить, но он споткнулся… На прощанье послал меня к дьяволу.

А чего ты ждал? Романса на двенадцать строф? Это не песня, это жизнь.

– Верно говорят, пошлют к дьяволу, найдешь женщину, – попробовал пошутить Хайме. – Зачем ты совратил вдову? Хотел отомстить?

Дурацкая история без начала и конца, но выбираться из нее как-то надо. Командор давно мертв, Карлос тоже, а что делать с этим живым камнем? С Инес? С суадитом, наконец…

– Я готов поверить, – уточнил Хайме, глядя в бешеные глаза, – что затем ты влюбился.

– Я люблю ее, – невпопад ответил Диего, Леон или черт знает как эту каналью называть, – а так мстить… Мне бы это и в голову не пришло, но, конечно, я не монах.

– В таком случае ты недоговариваешь. Ты видел Марию до убийства. Если ты ее любил, то, расправляясь с мужем, не мог не думать о жене. О том, что она станет свободна.

– Хайме, – негромко произнес Леон, – а ты успел?

– Успел? – переспросил импарсиал, потирая виски – бессонная ночь и безумные откровения брали свое. – Что я должен был успеть?

– Полюбить. – Леон де Гуальдо вновь опустился на корточки у холодного камина. – Если нет, я тебе ничего не объясню… И никто не объяснит.

Глава 2

1

Гьомар, едва не опрокинув подвернувшуюся под ноги герцогиню, приволокла кипяток, водрузила чан между креслом и постелью и чуть ли не вырвала из рук Инес чистое полотенце.

– Шли бы вы к дону Хайме, сеньорита, – объявила камеристка, – нечего вам на эту, прости Господи, глядеть. Мы с сеньором Бенеро управимся.

– Конечно, сеньора, – рассеянно пробормотал врач, протирая что-то похожее на две поварские ложки для переворачивания мяса в подливе. – Объяснитесь с сеньором инкверентом. Он этого заслуживает.

– Не собираюсь! – огрызнулась герцогиня, отступая от исходящего паром чана. Всем завладела Гьомар. Она и впрямь все делала лучше, не забывая при этом ворчать и причитать. Бенеро новую помощницу принял со всегдашним спокойствием, Мария вряд ли что-то соображала, и Инья стала никому не нужна. Оставалось не мешать, и она не мешала, но выйти к Хайме ее не заставят. Пусть братец сто раз прав, а Мария с любовником кругом виноваты, Хайме повел себя мерзко, хотя она тоже хороша! Нашла, ради кого рисковать будущим Карлоса… Это при покойном Альфонсе смотрели на человека, сейчас видят имя и добродетель, будь она неладна. Хенилья был последним, кто поднялся благодаря делам и славе, теперь не поднимаются, теперь падают, а она споткнулась, и сильно…

Взвизгнули дверные петли, и женщина невольно вздрогнула, но это всего лишь заявился юнец. Тот самый, которому Мария отдала письмо. Надо было оттащить его к окну и расспросить о том, что творится в прихожей, но Инес отчего-то этого не сделала, и парень выскочил вон, держа на вытянутых руках ком грязного белья. Роженица вновь закричала, Бенеро раздраженно повел плечами, Гьомар плеснула горячей воды в откуда-то взявшийся кухонный таз.

Стоя у окна, Инья слышала стоны, бурчание служанки и редкие слова Бенеро. Сколько это продолжалось и сколько еще продлится, женщина не знала, но ночь все еще тянулась. Когда-то Карлос показывал ей созвездия и объяснял, когда они восходят, но годы вымели из памяти небесную науку. Ушло слишком многое, зато набившимся в туфли песком остались мелочи, они заносили память, хороня то, что и было жизнью. Мария коротко вскрикнула – не так, как раньше, что-то по-своему буркнул Бенеро. Он говорил, что часа через полтора начнется. Неужели они истекли? Наконец-то… Инес не звали, но она бросилась к алькову навстречу растущему крику.

Простыни были сброшены на пол. Гьомар придерживала Марии ноги, та корчилась и вопила. Аквамариновые глаза стали красными и круглыми, словно у кролика. Неужели она была такой же? Но она почти не кричала. Не могла из-за Фарагуандо.

«Господь услышал наши молитвы. Род де Ригаско не будет прерван…» Так сказал духовник тогда еще инфанты, едва ли не сутки просидевший в углу комнаты. Она рожала, и все это время Фарагуандо был рядом. Он нес утешение, так потом говорили все. Инес тоже так говорила, но темная фигура под распятием пугала. Как же она хотела, чтоб павлианец вышел, она даже попросила об этом сначала врача, потом мать. Но врач не услышал, а мать испуганно замотала головой. Карлос бы ее понял, и Бенеро. Этот выставит хоть святого, хоть короля, впрочем, у суадитов нет ни тех, ни других.

Инья могла сто раз выйти или отвести взгляд, но зачем-то смотрела, вспоминая то, что шестнадцать лет назад творилось с ней самой. Волны боли, врача-ромульянца, расписанный нюнюфарами потолок, который то опускался, то уходил ввысь, и неожиданный кошачий писк. Она так и не поверила, что это закричал ее сын. Потом Карлос ни разу так не плакал, хотя спокойным его назвать было трудно…

– Ох ты! – вздохнуло рядом. Инес увидела закусившего губу парня и вдруг вспомнила его имя – Пепе. Пепе, уставясь в пол, забормотал молитву, Инес хотела последовать его примеру, но не могла оторвать взгляда от разворошенной постели.

– Тужьтесь, сеньора! Тужьтесь!

– Нет! – У нее не только глаза кролика, у нее кроличий взгляд!

– Тужьтесь!

– Тужься, кому говорят! – визжит Гьомар. Роженица мотает головой, она ничего не слышит и не понимает. Ничего! «Dominus tecum: benedicta tu in mulieribus», – звенит под ухом, и губы сами собой повторяют: «Et benedictus fructus ventris tui…» Неважно, что Мария врала, неважно, кто убил Гонсало, неважно, что думает Хайме, только бы обошлось!

Господи, сделай так, чтобы все обошлось с обоими – и с Мариитой, и с маленьким! Ты же дал мне Карлоса, помоги и этой несчастной дурочке… Она полюбила, а любовь не может быть грехом! Маленький неповинен ни в чем, так подари ему жизнь, Господи, и спаси от Сан-Федерико мать и врача…

– Идет, сеньор! Идет!

Бенеро молчит, но Инес видит измазанный слизью шарик… Шарик поднимается наверх и замирает, можно разглядеть слипшиеся волоски.

– Тужьтесь сеньора. Да тужьтесь же!

– Тужься! Слышишь, что сеньор говорит?! Святая Дева, ну и овца!

– Сеньора, старайтесь!

Не понимает… Даже кричать перестала, и глаза закатились. Неужели конец? После всего?! После того, что для нее сделали?!

– Мария! Да очнись ты! Вспомни Диего! Он ждет… Он же из-за тебя, и Бенеро…

– Диего, – в кроличьих глазах зажигается какая-то искра, – я хочу… Это из-за него!.. Все из-за него! Ай!

– Мария!

– Отставьте, сеньора, – сводит брови врач, – она больше не может. Утомилась.

– Утомилась?!

Не слышит. Смотрит на роженицу, а они с Гьомар смотрят на него.

– Гьомар! – Голос Бенеро был громким и резким. – Давите. Сверху! Вот так, поняли?

– Да, сеньор, – сквозь крик роженицы откликнулась служанка, нажимая обеими руками на верх живота.

Шарик чуть приближается и замирает, как застрявший в печной трубе котенок. По лбу Гьомар течет пот, губы роженицы искусаны в кровь, Бенеро что-то делает, но разве разглядишь…

– Не выродит, – пророчит служанка, – куда ей! Грешница слабосильная…

– Держи ноги, – рявкает Бенеро. – Щипцы, сеньора!

Инес сдувает к раскрытому сундуку. Никаких щипцов там и близко нет, но зачем-то врач разглядывал эти ложки. Инес хватает обе, бросается назад. Бенеро вырывает одну из рук. Значит, она угадала, но кто додумался назвать этот ужас щипцами?!

– Держи! – это не ей, это Гьомар.

Инес замирает, сжимая вторую «ложку». Пепе под ухом в который раз бубнит «Pater noster». Гьомар держит задыхающуюся Марию, что творит Бенеро, можно лишь догадываться. Шаг вправо, и она увидит все, но ноги словно приклеились к ковру, а глаза – к напряженной шее врача. Лучше б Васкес написал разрушающего храм Самсона вот так же, со спины…

– Вторую! – не оборачиваясь, потребовал «Самсон». Инес торопливо сунула в окровавленные пальцы вторую железку. Ковер под ногами качнулся, перед глазами замерцало и тут же погасло, зато по затекшей спине побежали мурашки. Схватившись за горло, Инес следила за чужими руками, копающимися в женском теле, из-под которого расплывалось кровавое пятно. Такое не смоешь…

– …ата, Адонай Элокейну, борэ аолам! – отчетливо произнес врач, на алое выпали темные сгустки, и Инес все-таки зажмурилась, пытаясь молиться, но знакомые с детства слова рассыпались порванными четками, а потом раздался тоненький писк, утонувший в крике Гьомар.

– Сеньор! – служанка таращилась на врача и на то, что он яростно тряс. – Что вы…

Писк повторился. Гьомар осеклась на полуслове и всплеснула руками.

– Возьми, – коротко велел Бенеро, сунув служанке то, что только что тряс, – обмой. Ей нужно тепло.

– Сейчас, сеньор. – Гьомар ринулась вперед, она еще никого так не слушалась. – Пепе, воду давай!

«Надо помочь, – приказала себе Инес, – я должна помочь. Подержать, полить… Карлос кричал громче, но так же…»

– Гьомар, – герцогиня шагнула к суетящейся у таза камеристке, – я…

– Спорынью! – рыкнуло сзади. – Желтая склянка.

Инес в который раз за эту ночь отшвырнуло назад. Слава Господу, желтая склянка сразу бросилась в глаза. Женщина выхватила ее, едва не опрокинув две другие.

– Спасибо, – не забыл поблагодарить Бенеро, в руках которого что-то блеснуло, – теперь тампон. Помните?

Она помнила. Руки были заняты, ковер больше не качался. За спиной снова мяукнуло, на сей раз громче. Стукнуло железо о железо, налетела на помощника Гьомар, но все это было до безумия далеко. Настоящим были только раскрытый сундук, голос, требующий то одно, то другое, и жадные руки. Инес носилась от стола к постели, сама не понимая, как узнает все эти склянки и инструменты. Тошнота и дрожь прошли, остался лишь страх не понять, напутать, но она раз за разом угадывала. Сунув врачу очередной флакон, женщина замерла, боясь пропустить новый приказ, но Бенеро молчал, и Инес не выдержала.

– Сеньор, – окликнула герцогиня, – что я должна делать?

– Здесь – ничего. – Врач тяжело опустился на чистый край постели. – Вы вольны не говорить с братом, но там дон Диего. Он ждет. Скажите ему, что у него дочь… И что сеньоре лучше второй раз не рожать.

2

Монах как уселся вечность назад под портретом Марииты и командора, так и сидел, уставившись в пол. Называть седого человека в кресле Хайме де Ревалем у Диего не получалось даже про себя. Меняются все, не все умирают и родятся заново в том же теле. Хайме не стал бы угрожать сестре Импарцией и не ударил бы в спину даже врага, а брат Хуан расхаживает со стилетом в рукаве и меняет ложь про мужчин на жизнь женщины. Спасибо, хоть отстал с расспросами о том, почему Леон де Гуальдо ушел с хитано, а не побежал под хвост к де Ригаско и Альфоркам и каким образом Хенилья его не узнал… Можно подумать, сеньор инкверент узнал молоденького горца, которому одолжил коня, хотя импарсиал есть импарсиал. Туда идут не все, и идут, чтобы спрашивать…

– Дон Диего… Дон Диего, вы здесь?

Женщина в атласном платье и странной белой косынке держалась за дверной косяк, словно боялась упасть. Герцогиня де Ригаско… Обещала помочь и помогла, теперь его черед спасать сестру от брата, чем бы все ни кончилось, но почему она молчит? Цепляется за дверь и молчит… Ребенок родился мертвым, это ясно, а Мариита?!

– Сеньора, я понимаю, что… – Первые три слова прозвучали внятно, но дальше горло перехватило. – Кто из них? Скажите… Кто?..

– Девочка. – Женщина широко раскрыла обведенные темными кругами глаза.

– Значит… это была девочка? – Не все ли равно, кем он был, этот ребенок, если его… ее нет и не будет.

– Господи, какая же я глупая! – всплеснула руками вдова Карлоса. – Простите, я немного не в себе. Ваша дочь жива. Недоношена, но жива и будет жить. И с Марией все хорошо. Бенеро – волшебник или святой…

– Бенеро – суадит, герцогиня, – брат Хуан уже стоял рядом, – он не может быть святым. Роженица в сознании?

– Да, святой отец, – Инес де Ригаско и не думала скрывать отвращения, – но вряд ли вашими молитвами.

– Вы правы, – подтвердил монах, направляясь в спальню, – у меня были другие дела.

– Роженице нужен покой, – крикнула в сутуловатую спину герцогиня, – Бенеро говорит…

Брат Хуан, не снизойдя до ответа, скрылся в спальне, герцогиня рванулась следом. Мелькнуло платье, взвизгнула, захлопываясь, дверь, а Диего не мог сделать и шага. Он помнил, что у него дочь, а Мариита жива, знал, что из этого дома у него одна дорога – в Сан-Федерико, но даже это было не главным. Навалившаяся усталость заволокла прошлое и будущее тошнотворным чадом, мир стал смутным и неверным, словно покойный альгвазил таки врезал нахальному сеньору по голове.

– Дон Диего, – кто-то тронул за рукав… Пепе! – Дон Диего, что с вами?

– Ничего. Пепе, я тебя прошу, что бы я ни сделал, не удивляйся. Понял?

– Понял, – сверкнул глазами внук Мигелито. – Пожалуйте реал, сеньор. У вас дочь!

– Лови! – Диего заставил себя усмехнуться и войти в спальню. Монах уже стоял у постели. Ничего, подождет.