Текст книги "Туманный берег"

Автор книги: Вера Русанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Впрочем, Лиле сейчас было не до свекрови и не до тонкостей внутрисемейных отношений. В кафе "Камелия" она влетела уже без пяти восемь. Влетела, как полоумная – кафе было почти пустым. Села за дальний столик, заказала шампанского. Официант с явным удивлением смотрел на её плащ и очки.

Никто не приехал ни в девять, ни в десять, ни в одиннадцать. В двенадцать Лиля вышла в холл и на память набрала продиктованный номер. Никто не ответил. Она сверилась с бумажкой и набрала номер ещё раз. И снова длинные гудки...

Теперь народу в зале было уже довольно много. Она пробиралась к своему столику, похожая в плаще и очках на героиню комиксов, под пьяными и просто веселыми взглядами многочисленных посетителей.

В два часа ночи Лиле уже страшно хотелось спать. Чуть позже усатый официантик предложил кофе. Она подумала, что кофе заказывать, вроде, никто не запрещал, и согласилась. Как ни странно, в ту ночь она почти не думала о краже. Только о "Турбуленсе" и комочке ваты с кофейным отпечатком чужих губ. Утро наступило быстро...

Дочку от свекрови забрал Вадим. О ночном загуле невестки та поведала ему в самых туманных выражениях. Вадим напрягся только при упоминании о подруге: подумал, что Лиля встречалась с кем-то из старых друзей. Она соврала про девушку, с которой вместе катали коляски в парке, он успокоился. Зато сама Лиля ужасно нервничала, обкусывала ногти и пила таблетки. Вместо обычных двух часов смогла прогулять с Оленькой едва ли полчаса.

Зашла в квартиру, усадила дочку на диван, включила телевизор и снова подумала, что сходит с ума. С экрана смотрело строгое и тревожное лицо Олеси, потом появилась фотография блеклого мужчины в очках.

– Подданые Ее Величества Королевы Великобритании, супруги Райдеры убиты в ночь с двенадцатого на тринадцатое июля на одной из подмосковных дач, – скорбно сообщила девушка-диктор. – Олеся Кузнецова, бывшая гражданка России, вышла замуж за английского бизнесмена менее двух лет назад...

В голове всплыло и перевернулось памятное по детективам слово "алиби". К нему с двух сторон попытались подцепиться слова "очки" и "плащ" – ничего не получалось. Лиля отчего-то сразу поняла, что пропала. Сразу. С необыкновенной ясностью.

Но, видимо, она все ещё на что-то надеялась, потому что подошла к телефону и набрала номер с того изжульканного уже листочка.

– Да! – раздраженно крикнули в трубку.

– Мне бы Леру, – попросила она.

– Какую Леру? Вы куда звоните? – в слове "звоните" ударение сделали на первый слог.

– А куда я попала?

– В химчистку, девушка, в химчистку. И никакая Лера здесь не работает.

– Спасибо, – проговорила она и опустилась на пол, подтянув к подбородку колени. Совсем, как Олеся, на той фотографии...

* * *

Экзема с кистей так и не сходила. Розовато-серые корочки мокли, подсыхали и появлялись вновь. В этот раз было хуже, чем обычно. Чего, собственно, и следовало ожидать...

Тамаре снились кошмары: то расползающиеся и рваные, как туман над болотом, то совершенно конкретные. Сегодня под утро она ясно увидела незнакомую женщину с перекошенным ртом, кричащую прямо в лицо: "Убей ее!" От этого дикого вопля Тамара и проснулась. Валеры уже не было: он ушел на работу. Сердце гулко колотилось в ямочке между ключицами, под мышками набухали тяжелые капли холодного пота.

Она перевела взгляд на видеомагнитофон: зелеными прямоугольными цифрами высвечивалось десять тридцать утра, поняла, что давным-давно пора вставать, быстро накинула халат и побросала в ящик дивана скомканное постельное белье.

В дверь позвонили уже в одиннадцать, Тамара не успела выпить даже чашки кофе. Она открыла и увидела эту женщину, прозаичную, как кусок хозяйственного мыла. И такую же серую. Дешевые летние тапочки, черные в мелкий белый горошек, из тех, что чуть ли ни на вес продают на всех рынках кавказцы, китайское платье из дешевого трикотажа, перетянутое в талии пояском, да ещё и шляпа на голове. Маленькая шляпа из белой соломки с тремя ромашками на тулье.

– Здравствуйте, – церемонно сказала женщина: она всегда разговаривала только на "вы" – и, не дожидаясь приглашения, вошла в квартиру.

– Здравствуйте, – пролепетала Тамара, отступая. Теперь она её боялась. Боялась даже больше, чем рваного тумана над болотом.

Тапочки свои гостья сняла и осталась в телесного цвета подследниках. Прошлепала в комнату, сразу уселась на диван. Она не рассматривала фотографии на стенах, не пялилась на кувшины – она уже была здесь. Один раз.

Тамара метнулась сначала к чайнику, подняла рычажок, не сразу услышав, как начала шуметь вода. С ужасом поняла, что халвы осталось едва на дне пакета, да и рулет уже черствый. Заглянула в комнату:

– Вы извините, к чаю у меня нет почти ничего...

– Милая, я не чаи к вам пришла распивать! – женщина удивленно приподняла тонкие выщипанные брови. – Садитесь уж, поговорим...

Пришлось сесть с ней на один диван, вжавшись спиной в подлокотник, и забормотать униженным, дрожащим от страха голосом:

– Понимаете, у нас с деньгами сложилась такая ситуация, что я прямо сию секунду не могу заплатить. Но это ни в коем случае не значит, что я отказываюсь! Вы же меня знаете? Я не обману. Просто и у меня заказов почти не было: руки вон в полную негодность пришли, и у мужа что-то зарплату задерживают... Да и потом, вы же знаете?..

– Знаю-знаю, милая, – женщина, наконец, сняла шляпу и взбила пальцами редкие, пересушенные химической завивкой волосы, – но что же вы хотели? Что хотели, то и получили. Правильно?

– Но я же не предполагала, что это так отразится на Валере! Его по допросам чуть ли не каждый день таскают... Дача эта чертова! Я даже представить себе не могла...

– А надо было. Я вас разве не предупреждала: подумайте хорошенько, это вам не шуточки!.. Не верили, да?

Она призналась, что не верила. Гостья мельком глянула на часы: дешевый черный ремешок плотно обхватывал её смуглое запястье:

– Так что делать будем? У меня тоже не монетный двор, деньги я не рисую.

– Вы можете подождать?

– Нет, милая, к сожалению, не могу. Мы с вами договаривались.

Тамара с содроганием вспомнила о волосах, оставленных на расческе в прихожей, о носовом платке, который, вроде бы, валялся под стулом, и которого теперь нет...

– Да, договаривались! – Выкрикнула она с отчаянием, сжимая пальцами собственные колени и принимаясь быстро раскачиваться вперед-назад. Договаривались! Но не так же? Вы уж тоже палку перегибаете. Да если бы я все до конца знала... А покой в семье? Ну, какой это покой, если муж стал просто дистрофик конченный! Он же просто весь на нервы изошел. А скандалы у нас с ним из-за этого?.. А со свечками этими? Я думала, если он их во второй раз найдет, то просто об голову мне сломает!

– Чего вы кричите, милая? – Гостья обиженно поджала губы. Самые обычные губы, подкрашенные какой-то блеклой, неяркой помадой. – Не надо на меня кричать, я этого не люблю. Ваши семейные скандалы меня не касаются. Я сделала так, как вы просили, и хочу получить за это деньги.

– Не так вы сделали! Не так! Если уж честно говорить... Ну, давайте по-честному? Какую вы с меня сумму требуете? За что? Я вовсе не этого у вас просила!

– Значит, расплачиваться не будем? – Женщина поднялась с дивана, и Тамару снова окатило волной липкого страха. Вся её недавняя истеричная решимость растаяла, как остатки черного снега под солнцем.

– Будем. Будем, конечно же... Ну, возьмите сколько у меня сейчас есть. Или, если хотите, я сошью вам что-нибудь на лето? Бесплатно, разумеется. У меня и отрезы лежат, лен очень хороший, хлопок есть, вискоза... Не посмотрите?

– Не посмотрю, – та снова водрузила шляпку на голову. – Меня вполне устраивает мой гардероб. Три дня вам еще. Ищите деньги. Иначе пожалеете вы меня знаете!

В тапочки она влезла уже молча, так же молча открыла и с силой захлопнула за собой дверь. От полотка откололся кусок побелки. Тамара присела на корточки, собрала крошащуюся известку в ладонь и заплакала...

* * *

Кассета оказалась старой и бракованной в нескольких местах. Сплошное шипение на фоне черно-белых полос шло и в том месте, где девочка учится стрелять холостыми по прохожим, и там, где Леон вбегает в полицейское управление. В общем-то, фильм, как оказалось, Андрей помнил почти наизусть, так что потерял он немногое. И все равно странное, зудящее ощущение того, что упускается что-то главное, не проходило...

С чего это началось? С сообщения ли о том, что Лилия Бокарева исчезла? С допроса ли, на котором Валерий Киселев, здоровый мужик, со здоровыми кулаками и красным лицом, вдруг расплакался, приговаривая: "Ну, зачем вы это делаете? Клянусь вам, не встречался я с Лилькой! И не такой она человек, чтобы кому-то даже просто плохо сделать – не то что убить!"

Андрей тысячу раз видел и слезы, и сопли, и по-совиному краснеющие мужские глаза, и женщин, бьющихся в истерике. Он все это видел, он все это знал, и все же...

Или, как всегда, подсиропил Володька Груздев, с интересом выслушавший версию про львенка, а потом ехидно заметивший:

– Как все-таки хорошо, что в "Леоне" не играл, например Щварценеггер! Вся логическая цепочка к чертям собачьим бы развалилась. Ну, нету "болезни Шварценеггера", хоть ты что тут делай! Нету!

Красовский принялся доказывать, что никакой логической цепочки тут и не было: просто так в мозгу быстрее замкнулось на тему того, что имела ввиду Кузнецова, когда рисовала львенка, да ещё и подписывала внизу "ЛЕВ". Володька сказал, что он и не спорит: все прекрасно, но Андрею отчего-то стало тревожно.

Все было правильно и логично до безобразия. На классический вопрос: "Кому выгодно", теперь легко находился ответ. Ей выгодно. Ей, Лилии Владимировне Бокаревой. И ещё её мужу. Но если муж являет собой воплощенное недоумение и непонимание происходящего, то она исчезла вместе с ребенком... Ее темные очки, её плащ, способный довольно сносно замаскировать фигуру, её черные волосы, распущенные по плечам... Женщина с болезнью либо синдромом Рено, подменившая её в кафе... Ее волос на теле убитой Олеси... Ее встречи с Киселевым.

Иногда он думал, что косвенных улик против Бокаревой-Муратовой даже слишком много, подозрительно много, но потом заставлял себя вспоминать все с начала и относительно успокаивался. И в самом деле, не прояви такую супружескую бдительность Тамара Киселева, не случись с подельницей ужасно несвоевременный и все испортивший приступ, Муратову просто не на чем было бы поймать... И все-таки черные очки, и все-таки плащ...

А ещё Андрей часто думал о заболевшем саксофонисте и не мигавших в ту ночь лампочках цветомузыки. Сам не понимая почему, он никак не мог отвязаться от этих мыслей... Освещенный круг... Стойка бара... Рука с посиневшими пальцами, едва не смахивающая фужеры...

Наталья Слюсарева, кстати, оказалась дамой, на редкость здоровой. Речи там, похоже, не шло не только о болезни Рено, но даже о банальном ОРЗ. А расследование покушения на неё – настоящего ли, мнимого ли – так и не продвинулось ни на шаг...

Он нажал на кнопку быстрой перемотки и прокрутил кассету почти до самых титров... Леон. Лион. Лев... Жан Рено в бронежилете, взрывающий перед лицом полицейского гранату... Девочка, прижимающая к груди цветок в горшке... Убийца рядом с ребенком... Медицинская карточка Оли Бокаревой... Болезнь Рено. Опять болезнь Рено...

Пингвин в углу глухо заворочался. Он уже два дня ничего не ел, смотрел прямо перед собой равнодушными тусклыми глазками и, видимо, заболевал. Птичку было жалко.

Андрей собрал волосы на затылке, потянулся, поднялся с дивана. Фильм ещё не закончился, но досматривать его не было ни малейшего желания. Прошел на кухню, достал из холодильника горбушу, купленную специально для Эммануила, принес на тарелке прямо в комнату.

Есть Птичка не хотел, а спать не мог. Светлые полосы от фар проезжающих внизу машин ползали по потолку прямо над его головой. Желтые перья на макушке пингвина блестели, делая его похожим на маленького плешивого мужичка.

Катю Андрей сегодня уже не ждал, поэтому изрядно удивился, услышав звонок в дверь. Но, тем не менее, это была она, маленькая, тоненькая и, как всегда, ужасно деловая. Поохала над Эммануилом, в очередной раз адресовала все известные ей бранные слова знакомому, сказала, что пингвина нужно везти в ветеринарную клинику зоопарка и собралась уходить.

– Катя, это детский сад, – сказал Андрей, не оборачиваясь. Он стоял у книжного шкафа и видел её отражение в стекле. – Почему ты не можешь остаться? Ты же не из-за Птички приходишь.

– Из-за Птички, – он затылком чувствовал, как она покраснела.

– Давай не будем делать друг из друга идиотов? Это же смешно... Да, я тебе благодарен за пингвина, за то, что ты с ним нянчишься...

Она молчала.

– ...Но все это – дурь страшная. Ты не понимаешь? Нет?.. Останься, Кать. Я тебя прошу.

– И что будет?

Теперь уже промолчал он.

– ... Щурок, ты хоть сам знаешь, что дальше будет? Так, по крайней мере... Впрочем, ты прав: извини, я не должна была приходить. Просто я думала... Извини.

Там, в стеклянных дверцах книжного шкафа, отразилась открывающаяся и закрывающаяся дверь в комнату. В прихожей шоркнули по полу Катины босоножки на платформах. Щелкнул замок на входной двери.

Он почувствовал себя конченой сволочью. И потому что все испортил, и потому что не предложил её проводить, и потому что даже в этот момент подумал о том, что Лиля Бокарева, наверное, ушла из квартиры так же тихо, серой тенью выскользнув в сумрак подъезда...

* * *

Лиля сидела перед старым трюмо и расчесывала волосы, теперь ставшие короткими и рыжеватыми. Сколько раз ей приходилось читать во всевозможных романах о том, каким чудесным образом преображает женщину новая прическа! Однако, особых изменений в своей внешности она почему-то не наблюдала. Те же чуть широковатые скулы, те же глаза с загнутыми кверху кукольными ресницами, те же крупные передние зубы и беличий подбородок. Темные тени для век делали лицо больным, яркая помада привлекала излишнее и совершенно ненужное внимание. Длинные полые серьги в ушах были похожи на кладбищенские колокола.

Она чувствовала, что её узнает и остановит первый же милиционер (интересно, расклеена ли уже на щитах её фотография с заголовком "Их разыскивает милиция"?), а уж если начнут проверять документы, то и вовсе пиши – пропало.

"А проверять непременно начнут", – неприятно зудел внутренний голос. "Потому что с такой шевелюрой и макияжем ты, дорогая, напоминаешь молдаванку, подпольно торгующую сливами и помидорами возле булочной".

Кира Петровна, взвалившая на себя изрядную часть её проблем, ушла гулять с Оленькой, а Лиля размышляла о том, что только что прочла в толстом учебнике по наследственному праву (опять же принесенном откуда-то бывшей квартирной хозяйкой).

За погибшим Тимом Райдером наследует жена, то есть, Олеся, за Олесей её единственная дочь Оленька, а дальше... Дальше нетрудно догадаться, что деньги, по идее, должны были попасть к ней и Вадиму. Страшная, убийственная логика...

Кто-то успел изрядно проштудировать некоторые пункты российского и англосаксонского наследственного права, которые, в общем, и не слишком разнятся. Кстати, этот "кто-то" знал, вообще, слишком много. Знал о той, давней краже денег из сейфа, знал о том, что Оленька – не родная дочь, о том, чья она дочь, на самом деле, а также о том, что у нее, у Лили, не может быть детей. Ведь не зря же появилась в кафе эта женщина с синими пальцами?

Лиля чувствовала её логику так же, как проклятый, ненавистный запах "Турбуленса". Продемонстрировать свою дефективную руку не только для того, чтобы привлечь внимание следствия (стоп, другая женщина!), но и для того, чтобы заставить оперов залезть в медицинскую карточку и понять, обалдевая от сделанного открытия: у Лилии Владимировны Бокаревой-Муратовой не может быть детей! Далее, выписка из обменной карты, клиника, где появилась на свет Оленька, наверняка, допрос Аллы... Определенно, этот "кто-то" знал столько, что становилось страшно.

А особенно нехорошо делалось при мысли о том, что про Оленьку, вообще, знало не так много людей. Можно сосчитать по пальцам: она сама, кое-кто из медперсонала клиники, Вадим... И снова Лилины ноздри расширялись, вбирая в себя несуществующий аромат "Турбуленса", и снова она отказывалась верить в то, что понимала слишком хорошо. Перевернутое белье в шкафу, клочок ваты, испачканный помадой, волосы, которые легко можно было взять с её собственной, Лилиной, расчески. Тихий смех в телефонной трубке. Это была она – Его любовница, Его женщина, другая. Та другая, которая, действительно, могла знать все.

Страшная догадка заставила Лилю без сил опуститься на стул ещё в тот день, когда она вернулась с допроса. Любовница! Ну, конечно, любовница. И Вадим... Несчастных Райдеров убивают, вину легко сваливают на неё (она ведь дурочка, она пойдет в это кафе, она просидит там целых двенадцать часов, как последняя идиотка!), и все – два зайца убиты одним выстрелом. Наследует все равно Оленька, а значит, и Вадим. Есть "кровавый убийца", который отвечает за содеянное, да ещё и нелюбимая жена в тюрьме – не нужен ни развод, ни разбирательства на тему, с кем же должен остаться ребенок...

Именно тогда она сообразила, что оставлять здесь Оленьку ни в коем случае нельзя. Подумала еще, что, в случае чего, в государственную поликлинику не сунешься – карточка у следователя, покидала в сумку колготки и трусики...

Вадим... Имел ли он, на самом деле, отношение к той давней краже, или это был всего лишь трюк с целью выманить её из дома? В любом случае, все сходилось на Вадиме. Или на ком-то, кто работал вместе с ними, на ком-то, кто знал, мог знать или догадываться. А если?..

Мысль была такой неожиданной и такой ошеломляющей, что кровь бросилась Лиле в лицо. А если Вадим тут, вообще, ни при чем? Нет, эта женщина, по-свински разбрасывающая за собой вату и хрипло смеющаяся в трубку, конечно, существует. От этого никуда не денешься, это просто нужно принять как факт. Но Вадим... Вряд ли он стал бы делиться с любовницей таким позорным фактом из своей биографии? Зачем ей знать о краже? Тем более, о краже, совершенной ради другой женщины? Не укладывается это в голове. Абсолютно не укладывается!.. Лиля в волнении поднялась, пригладила волосы на рыжеватых висках и, обхватив себя за плечи, зашагала туда-сюда по комнате... Все правильно: любовница может знать от Вадима и о том, что девочка приемная, и о её, Лилиных, болячках, но о краже она вполне могла узнать сама. Узнала ли, придумала ли, но использовала эту информацию втайне от Вадима! Это мог быть целиком её план! Только ее! Убрать с дороги неугодную жену, самой выйти замуж за Бокарева, удочерить Оленьку, получить деньги...

Она остановилась и, не сдержав тоскливого стона, закрыла лицо руками. Такими жалкими, такими надуманными вдруг показались ей собственные умопостроения. Вадим рассказывает своей новой пассии обо всем, включая то, что он фактически украл живого ребенка, но зато умалчивает о краже паре тысчонок долларов! Надо же! Застыдился! Ха-ха-ха...

С детской площадки доносился веселый гомон. Лиля выглянула в окно, отыскала взглядом Киру Петровну, за ручку ведущую Оленьку по низенькой скамейке, и снова вернулась к трюмо. С яростью, чуть не порвав мочки, выдернула из ушей серьги, мазанула салфеткой по лицу, стирая губную помаду. Испуганная рыжая белка с тонкой шеей смотрела на неё из зеркала. Та девушка в зеркале боялась больше, потому что яснее понимала, что времени осталось мало: нельзя скрываться до бесконечности, не спрячешься на всю оставшуюся жизнь в заполненном всяким хламом шифоньере Киры Петровны. Купить фальшивый паспорт? Навсегда отказаться от права видеться с родителями? С Вадимом?..

След алой помады протянулся от уголка губ к самому подбородку. Лиля стерла его кончиком пальца. Она совсем не была уверена в том, что хочет сейчас видеть Вадима. Она просто хотела найти его любовницу...

Около часа дня невысокая стриженная шатенка в светлых брюках и с белой сумкой через плечо вышла из подъезда панельного девятиэтажного дома. Глаз её не было видно за тонированными стеклами очков, в ушах покачивались крупные серьги-кольца. Шатенка дошла до автобусной остановки, пропустив два автобуса, села на третий и сошла четыре остановки спустя. Ноги у неё были стройные, талия тонкая. Какой-то стриженный парень, мывший во дворе машину, скользнул по её фигуре в меру заинтересованным взглядом, но почти тут же и забыл.

А девушка, тем временем, вошла в подъезд белой "свечки", поднялась на лифте и позвонила в дверь с массивной бронзовой ручкой тремя замочными скважинами. Из квартиры долгое время не доносилось ни звука. Она уже успела с досадой подумать о том, что сегодня воскресенье, и хозяева запросто могут быть на даче, когда, наконец, раздалось торопливое шлепанье босых ног. Сонный голос протянул:

– Кто-о там?

И она попросила:

– Открой, это я – Лиля. Лиля Муратова... Открой, пожалуйста.

Маринка, казалось, не удивилась и не обрадовалась. Распахнула дверь во всю ширь, равнодушно пожала плечами:

– Заходи...

Сама поковыляла вглубь квартиры, по пути загоняя ногой пыль под плинтус Она почти не изменилась: те же полноватые ноги, те же узкие, хрупкие плечи, те же густые волосы, лежащие на плечах естественными каштановыми локонами.

– ...Так и будешь на лестничной клетке стоять?

Лиля вошла. Марина остановилась у входа в комнату и теперь смотрела на неё с нескрываемым раздражением:

– ... Особое приглашение надо? Так ты объясни сначала, как с тобой обращаться. А то полтора года – ни слуху, ни духу, может ты у нас королевой заделалась?

– Марин, – она не очень уверенно спустила ремешок сумки с плеча, – мне поговорить с тобой надо, но если ты так сильно обижаешься, я могу уйти. Я тебя понимаю.

– Еще скажи "прекрасно". Прекрасно, мол, понимаю! И трагически склони голову к плечу, глядя на меня мудрыми глазами. Психологиня, блин!..

Лиля чувствовала себя просто ужасно. Когда-то Маринка была её ближайшей, едва ли не единственного подругой, и вот теперь все то, что их когда-то соединяло, было разрушено до основания.

Странное замужество, Оленька, через неделю после свадьбы привезенная из клиники, жесткое требование Вадима оборвать все прежние связи... Она, действительно, полностью порвала с прошлым, хотела даже выкинуть записную книжку, но в последний момент остановилась. И вот теперь бывшая подруга смотрела на неё глазами, полными не обиды даже, а какого-то холодного равнодушия.

Ей захотелось немедленно развернуться и уйти, и никогда больше сюда не возвращаться, но мысль об Оленьке и о Вадиме удержала.

– Марина, прости меня, пожалуйста, дай мне возможность объяснить тебе и...

– Да ладно уж, – та махнула рукой, – заходи в комнату. Чай пить будем и торт есть. Мать вчера постряпала...

Лиля довольно быстро поняла, что подруга до сих пор не замужем. Те же календари на стенах, тот же "малогабаритный" диванчик, та же одинокая полочка с косметикой и никаких вещей, указывающих на то, что в комнате обитает ещё и мужчина. Впрочем, Маринка нисколько не выглядела несчастной, пожалуй, только излишне сосредоточенной. Сосредоточенно разливала заварку в чашки, так же сосредоточенно отламывала серебряной ложкой кусочки торта. В глаза бывшей приятельнице старалась не смотреть. Прошло уже полчаса с момента, когда Лиля позвонила в дверь, а они так и не сказали друг другу ничего мало-мальски существенного. "Как живешь?" – "Нормально". "А ты?" "И у меня все хорошо". "Родители на даче?" – "Да, на даче". "А ты, значит, так в Москве и живешь?" – "В Москве".

В конце концов, Лиля не выдержала, провела указательным пальцем по покрытому позолотой краю блюдца и, как бы между прочим, проговорила:

– Марин, а я замужем за Бокаревым.

– Ну и как тебе такой "замуж"? – та отхлебнула немного чая. Нравится? Получила то, что хотела? Стоило оно таких слез и переживаний?

Она как будто совсем и не удивилась. Лиля почувствовала что-то похожее на тревогу:

– Марин, а ты знала, что ли?

Марина медлила всего несколько секунд:

– Да... А тебе это кажется удивительным? Ну, конечно! Ты же тогда была вся такая из себя таинственная... Да все поняли, если хочешь знать! Тут семи пядей во лбу быть не надо. Сначала Олеся эта шариться по офису перестает, потом Бокарев в глубокий запойный штопор уходит, потом вы синхронно увольняетесь. И все! Ни того, ни другого. Пропали! Сгинули!

– И какие же версии ходили в нашем коллективе?

– Ты, знаешь, разнообразием они как-то не отличались. Может я, конечно, тебя сейчас и обижу, но ты не сильно переживала, когда меня обижала. Причем после того, что я, как дура распоследняя, с тобой нянчилась!.. В общем, говорили, что Вадечка наш с горя поджениться решил все равно на ком: лишь бы его любили и сопли ему жидкие подтирали. Вот и выбрал тебя. Ты же у нас одна из "чуйств" в обморок падала.

Лиля сняла с верхнего коржа засахарившуюся вишенку, рассеяно положила её в рот. Подумалось отчего-то, что по сути Маринка права. По сути, но не в деталях:

– Ну да... В принципе, так оно и было. Только хуже.

Та мгновенно насторожилась:

– Что значит, хуже?.. Вы разводиться, поди, собираетесь? Он тебя обижает? С бабами гуляет? Или Олеся его вернуться решила?

От имени "Олеся" неприятно захолонуло сердце.

– Нет, не то... Хотя, неизвестно, что было бы лучше. Я тебе расскажу, наверное, но ней сейчас. Позже... Марин, а я знаешь, о чем хотела с тобой поговорить? О той краже. Помнишь, у шефа ящик с деньгами взломали? Две с лишним тысячи баксов ещё унесли? Что по этому поводу, вообще, не работе говорили? Я тогда как-то особенно не прислушивалась: голова была другим занята.

– А сейчас тебе на фига это сдалось? Не нашли же никого. Да, мне кажется, и не сильно искали. Во всяком случае, с ног никто не сбивался и землю носом не рыл... Ты вспомни сама-то! Ну, пришли менты, ну, полазали по кабинету, отпечатки поснимали, охрану подопрашивали...

– Это-то я как раз и помню. И то что охранники ничего вразумительного сказать не смогли. Мол, никуда не отходили, никого не запускали...

– Ай, слушай их больше! – Маринка поморщилась. – "Не отходили", как же! И за пивом в киоск, наверное, не бегали? И за сигаретами? И этот, который конопатый, книжку в туалете не читал? А сейф сам собой взломался, от внутреннего пренапряжения. – Она вдруг замолчала, откинулась на спинку дивана. – Может все-таки объяснишь, зачем тебе это надо? Или так и будем играть в светский разговор?

Лиля прикусила губу. Что она могла объяснить Маринке? Ну, что? Ей и самой не было до конца ясно, что может дать в результате эта информация... Связывают ли в кулуарных сплетнях ту давнюю кражу с именем Вадима? Если да, то, вроде бы, круг подозреваемых расширяется. Любовницей Бокарева могла стать одна из бывших сослуживиц, в конце концов, эта любовница могла просто близко общаться с кем-то из коллег.

– Марин, я постараюсь тебе объяснить... В общем, скажи: никак фамилию Бокарева в связи с этим делом не склоняли?

Марина как-то странно повела шеей и изобразила крайнее недоумение:

– А с какой бы радости? Бокарев-то тут при чем? Или ты думаешь, что шеф наш, душка, на него и вовсе всех собак собирался повесить?.. Нет, Лиль, тут ты уже загибаешь: это же уголовщина, не стал бы босс связываться.

– Значит, никто ничего не говорил, и даже подозрений в его сторону никаких?

– Совсем ты мать, как я погляжу, с ума сошла... Или, может, я идиотка? Может это ты теперь Вадечку за какие-то дела засадить хочешь?

С минуту они смотрели друг на друга неуверенно и тревожно. Ни одна не знала, как себя теперь вести. Лиля чувствовала, что коленки её под столом мелко постукивают друг о друга, как в нервном тике, в животе было пусто и холодно, точно падаешь вниз в оборвавшемся лифте.

– Нет, Марина, – через силу проговорила она, глядя в фарфоровое блюдце, – не я его хочу засадить. Он... Я не хочу верить, что Вадим к этому впрямую причастен, но посадить хотят меня. За убийство.

– Та-ак! – Марина встала. Как ни странно, переварив эту, явно шокирующую информацию, она стала значительно больше напоминать себя прежнюю. – Я чувствую, вы с Бокаревым эти полтора года не скучали. А я ведь предупреждала! Только никто меня, умную, не слушал. Говорила тебе: выходи за Валерку. Жила бы сейчас и как сыр в масле каталась. Уж, во всяком случае, не шастала бы по городу, крашенная под линючего клоуна и в очках на пол лица.

Сбегала в гостиную, вернулась с наполовину пустой бутылкой коньяка и двумя водочными стопками. Себе налила полную, Лиле плеснула на самое донышко, с оттенком оскорбленной гордости заявив, что помнит и о её болезнях, и о том, что пить при гипертонии почти нельзя. Молча выпила, закусила все тем же тортом, подперла подбородок обеими руками и объявила:

– Слушаю!..

Она поверила сразу. Во все, с начала и до конца, ни на секунду не засомневавшись в непричастности Лили к двойному кровавому убийству. Правда, насчет Бокарева у неё такой уверенности совсем не было.

– Вольно тебе его выгораживать! – Маринка курила, стряхивая пепел на край блюдечка. – Только он, небось, за тебя рубаху на груди не рвет. И другие места своего тела тоже... Вот ты все правильно рассказала, логично, четко. Есть любовница, есть Вадечка, есть девочка – наследница шарашных денег. И что тебе не нравится? Вытащи Бокарева из этой схемы и все развалится! Слишком многое она о вас знает! Слишком! Знаешь, как-то очень подозрительно, что он ей рассказывает такие вещи, а потом вдруг оказывается невинным барашком в то время, как эта стервоза за его спиной действует-злодействует.

Лиля качала головой и не отнимала от лица ладоней, сложенных домиком:

– Я все понимаю. Все! Но ты бы, на моем месте, как к этому относилась? Ты бы вот так, запросто, поверила, что твой муж спокойно решил засадить тебя на пятнадцать лет?

– По-твоему, есть другое объяснение?

– Должно быть.

– А вот это ты уже гонишь полную дурь! Знаешь, я бы тебя поутешала в какой-нибудь другой ситуации, но не тогда, когда вопрос идет о жизни и смерти. Правде, Лилечка, надо смотреть в глаза... Была у вас особая любовь, когда вы женились?

Лиля судорожно повела плечами:

– Нет, не было.

– А потом вдруг откуда-то взялась? Ты мне это хочешь доказать, да? Нет, бывают, конечно, ситуации, когда женятся люди без любви, а потом чувства просыпаются. Но к вам с Бокаревым это, извини, не относится.

Она спросила "почему" автоматически, прекрасно зная, какой будет ответ.

– Потому! – Марина раздавила окурок о край блюдца. – Потому что окончание на "у"! Во-первых, эта его безумная страсть с Олесей, во-вторых его киношно слащавая рожа и твоя, прости, довольно обыкновенная. А в-третьих... Я бы ещё поняла, я бы поверила. А что? Всякое бывает. Иногда, вообще, баба страшнее ядерной войны, а мужик-красавец с неё пылинки сдувает. Но твой Бокарев – эгоист до мозга костей. Он никого, кроме себя, любить не способен. В принципе!