Текст книги ""Сага о халруджи". Компиляция. Книги 1-9 (СИ)"

Автор книги: Вера Петрук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 89 (всего у книги 228 страниц) [доступный отрывок для чтения: 92 страниц]

***

Потянулись длинные, жаркие дни, полные ожидания, притворства, неуверенности, боли от плохо заживающей раны и тоски по Магде, которая накрывала его каждый раз, когда он оказывался в пустыне.

Это были земли Восточного Такыра. На второй день Арлинг услышал далекий вой Каньона Поющих Душ, и уловил запах свежего ветра с вершин Малого Исфахана. Узнавание придало сил, но не подарило надежду. Проклятые, забытые всеми, кроме керхов, места. Он запомнит их навсегда и больше никогда не свернет в них для того, чтобы сократить путь.

И хотя Арлинг не впервые пересекал пустыню, путешествие с керхами отличалось от всех его прежних переходов. Караваны кучеяров плыли по пескам, как деревяшка в океане, которую мотало волнами из стороны в сторону, пока не прибивало к берегу. Керхи же не просто шли по пустыне – они в ней жили.

Регарди не знал, где находилась большая стоянка кочевников, но ему казалось, что они двигались к ней вечность. Керхи не спешили, не выставляли охрану на ночь и не высылали разведчиков на многие сали вперед – все это было странно. Их маленький отряд шел неторопливо, подолгу останавливаясь в самые неподходящие, по мнению Арлинга, часы для отдыха, когда солнце уже садилось, а ночной холод еще не проснулся. В такое время идти бы, да идти, сокращая расстояние, отделяющее его от новостей о Сейфуллахе, однако керхи разбивали лагерь и принимались готовить ужин, чтобы снова отправится в путь часа через три, когда от холода зубы выбивали нечеткий ритм, а пальцы не хотелось вынимать из густой шерсти верблюда.

Прежде халруджи приходилось встречаться с керхами. Его друг из Школы Белого Петуха – Сахар – был родом из кочевников. Иман часто брал Арлинга на встречи с детьми пустыни и заставлял учить их язык и обычаи, однако те несколько дней, что Регарди провел с людьми Цибеллы, изменили его представления об этом странном народе. Жестокие и хитрые разбойники, грабившие караваны и убивающие любого, оказавшегося на их землях, могли быть остроумными, гостеприимными и любознательными людьми. Нисколько не идеализируя тех, к кому он попал в плен, Арлинг с интересом подмечал черты, которые не замечал у тех кочевников, которые приезжали торговать в Балидет или встречались на караванных тропах – как враги или торговцы.

Керхи из отряда Цибеллы были худыми и мускулистыми. От них исходило тепло, хранившееся в складках грязных бурнусов, которые гордо ниспадали с их плеч, напоминая мантии жрецов. Они легко переносили усталость, обладали богатым воображением и быстро соображали. Керхи любили украшения и носили множество браслетов на руках и ногах. Их запястья были украшены крупинками золота и камней, вживленными под кожу в детстве. Они были религиозны, и большая часть остановок предназначалась для исполнения ритуалов. Однако если кучеяры чтили богов и духов, то керхи поклонялись верблюду, мечу и солнцу. Боги играли у них незначительную роль, хотя и пользовались почтением.

Немалую часть времени кочевники тратили на «хозяйственные дела», как назвал их Арлинг. Он и не предполагал, что на такыре могли встречаться солончаки, однако их следы керхи находили регулярно.

В таких местах остановки были длиннее. Керхи откалывали соляные корки, удаляли с них грязь и грузили на верблюдов. Какие-то куски соляных пластов они продавали племенам, которые встречались по пути, остальные везли к большой стоянке. Цибелла объяснила, что для того чтобы получить соль потребуется еще долго выпаривать их на костре, пока не выделятся чистые кристаллы. Они высоко ценились и часто использовались у кочевников вместо денег. Теперь Арлинг вспомнил, что керхская соль в Балидете всегда стоила дороже соли из Муссавората или Шибана. Однако попробовав ее на язык, он не понял, чем именно она отличалась. Соль как соль… С этим минералом у него были связаны не самые приятные воспоминания, в первую очередь, из-за клятвы халруджи, поэтому Регарди всегда с нетерпением ждал, когда кочевники нагрузят верблюдов и снова тронутся в путь.

Помимо добычи соли керхи заходили в финиковые рощи. Оказалось, что в Восточном Такыре тоже были оазисы. В двух рощах им не повезло, так как урожай с пальм собрало другое племя, однако в третьем оазисе деревья были густо усыпаны гроздями фиников, и они набрали полные корзины.

Впрочем, керхи не только собирали дары природы, но и охотились. Дети пустыни ели все, даже ядовитых змей и насекомых. В одном из оазисов они нашли колонию саранчи. Жирные твари съели всю листву, но и сами были обречены. Арлинг с удивлением узнал, что саранча рождалась без крыльев, однако если на ее личинку попадал дождь, она начинала летать. Он хорошо помнил одно лето в Балидете, когда город подвергся нападению саранчи, которая уничтожила все сады и посевы.

Благодаря Цибелле Регарди не пришлось много притворяться. Керхи придумывали все сами, а ему оставалось только подыгрывать. Следуя совету знахарки, он объяснил, что помнил лишь, как очнулся на могильнике, где осознал свое предназначение. Он – навьял и должен помогать керхам. Кочевникам этого оказалось достаточно. Остальное делали его татуировка, которую разглядывали на каждой остановке, и сладкие речи Цибеллы о подвигах навьялов.

И хотя он был многим обязан бывшей Скользящей, из всех керхов она казалась ему наиболее опасной. Арлинг до сих пор не понял истинных мотивов ее помощи, поэтому старался быть осторожным. Играть бывшего серкета было сложнее, чем притворяться духом героя, воплотившегося в человека. К тому же Цибеллу слушались другие кочевники, и это тоже настораживало. Обычно положение женщин у керхов было не лучше, чем у беременных верблюдиц. За ними ухаживали, их кормили, одевали и украшали, но как только они переставали давать потомство, то превращались в рабочую силу. Цибелла же не только не готовила еду и не занималась детьми, но раздавала указания, которые выполнялись безоговорочно. Поэтому Регарди старался следить за своими словами и не говорить лишнего.

Он ехал в повозке, когда-то груженной мертвецами, а сейчас – тюками с солью, финиками и товарами, выменянными у встречных керхов. От него ничего не требовали и не просили. Цибелла, как могла, лечила его ногу, но рана заживала плохо, и знахарка не раз обещала ее отрезать. Арлинг молчал, но про себя решил, что если дело дойдет до ножа, он сбежит. Халруджи с трудом переносил мысль о том, что останется хромым (а в этом Цибелла даже не сомневалась), поэтому вероятность лишения ноги заставляла его обливаться холодным потом.

К его слепоте керхи отнеслись настороженно, но именно она окончательно убедила их в том, что он был истинным навьялом. Как-то на привале кочевники увлеклись игрой в кам-кам и не заметили, как в тюки с одеялами попыталась заползти эфа. Регарди услышал ее приближение и решил использовать бедолагу в своих целях. Когда эфа переползла линию, которую халруджи мысленно прочертил вокруг стоянки, она была обречена. Арлинг убил ее миской с водой, которую оставила ему Цибелла. Другого оружия не было, но глиняная посудина хорошо справилась с задачей, попав змее в голову. И хотя ему было жаль, как эфу, так и воду, демонстрация достигла цели.

Кочевники оценили не только его меткость, но и мясо гадины, которую приготовили на ужин.

«Простой человек не может попасть в змею на расстоянии десяти салей с закрытыми глазами. Он точно навьял», – говорили керхи.

«Простой – нет, – соглашался про себя Арлинг, скромно отмалчиваясь. – Только тот, кто четверть века провел на Огненном Круге в школе имана».

Из всех керхов наибольший интерес к нему проявлял Аршак, ученик Цибеллы. Он был сыном вождя племени, в стоянку которого они направлялись. Такое полезное знакомство нельзя было игнорировать, и Регарди старался не разочаровать молодого керха. К тому же, несмотря на заверения Цибеллы, Аршак был уверен, что Арлинг – воплощенный дух Сих-Гарана, знаменитого героя из керхских мифов, который сражался с богами, в том числе, и с Некрабаем. Кому как не ему мог покориться самум, порожденный Индиговым Богом? Аршак был тем самым кочевником, который хотел застрелить Регарди на могильнике, и уверял всех, что лично видел, как буря повернула назад, когда навьял Амру стал читать заклинания.

Что касалось Арлинга, то со временем он убедил себя, что никакой мистики, связанной с татуировкой на спине, не было. Просто ветер резко сменил направление – такое в пустыне бывало. Ведь случалось же, что барханы вырастали на месте плодородных оазисов. Так почему бы песчаной буре не залететь в такыр?

– Пустыня похожа на море, – рассказывал Аршак, устроившись рядом с ним на повозке. – Можно пойти в любую сторону, главное – знать дорогу. Как ты думаешь, чему мы учим своих детей в первую очередь? Нет, не держать оружие, хотя саблю дарят мальчику уже в три года. Мы учим их запоминать дорогу, находить ее там, где один песок с глиной. Если бы ты был зрячим, я бы спросил тебя: «Что ты видишь перед собой?». Ты наверняка бы ответил: «Сухую глину и камни», а я бы усмехнулся и сказал: «То не камни, Амру, а брод, который виднеется в пучине застывших волн земли». Я лишь однажды был на берегу моря, но хотел бы посмотреть на него еще раз. Море, пустыня и солнце. Они могучи и непредсказуемы. Могут уничтожить тебя в мгновение, а могут подарить жизнь. Удивителен миг счастья, когда ты понимаешь, что еще жив.

Странно было слышать, как керх, дитя песков и ветра, рассуждает о море, но Арлинг уже понял, что Аршак отличался от соплеменников.

Он воспринимал все горячо, быстро и с азартом, у него часто менялись настроения, но, тем не менее, в нем чувствовалась приверженность какому-то скрытому принципу, смыслу, возможно, гордому духу свободы познания, который был знаком Регарди.

– Знаешь, Амру, в нашем языке нет слова «пустыня», – учил его Аршак. – Его взяли у кучеяров. То, что окружает нас, называется иначе. Мы зовем это «Землей Великой Жажды». Вода здесь не причем. «Жажда» – это непреодолимое стремление к безграничному, тайному и великому. Желание, которое никогда не утолить. Мы кочуем из пустыни в пустыню, от одного бархана к другому, по узбоям и глиняным тропам из-за нее – жажды. Ни один керх не способен утолить ее, поэтому он идет всю жизнь, пока его кости не превратятся в дорогу для его детей и потомков.

Арлингу приходилось слышать, как кучеяры-караванщики тепло отзывались о пустыне, но говорить о ней с такой любовью могли только ее дети – керхи.

– Почему вы не любите кучеяров? – спросил как-то Регарди, воспользовавшись разговорчивым настроением керха. Он рисковал, но любопытство было сильнее.

– Когда сияет солнце, звезды исчезают, – гордо ответил Аршак. – Но не мы их не любим. Их не любит пустыня, а мы ее защищаем. Она – наш дом, а кучеяры хотят разрушить его стены. С тех пор как они стали повсюду строить свои города, ни одно племя керхов не может чувствовать себя в безопасности. Раньше мы уходили в глубины песков и прятались, но тем временам пришел конец.

– Но Древние тоже строили города. Кучеяры просто заняли то, что существовало до них.

– Городов Древних не так уж много, – заявил Аршак, проявив удивительные для керха познания в области истории Сикелии. – Балидет, Хорасон, Иштувэга. По пальцам можно пересчитать. Керхи мирно жили с Древними не один век. А потом пришли кучеяры и стали возводить новые крепости, прокладывать дороги для своих караванов по могилам наших предков, пытаться углубить реки и рыть новые колодцы. Пустыня не стала терпеть и ответила. Многие оазисы были засыпаны песком, а старые источники, из которых черпало воду не одно поколение керхов, пересохли. Кучеяры убивают пустыню, а мы убиваем их.

Арлинг с трудом удержался, чтобы не усмехнуться. Наверное, Аршак удивился, если узнал бы, что, по мнению кучеяров, в гибели оазисов и наступлении пустыни, виноваты керхи, которые веками пасли скот на плодородных землях, тем самым уничтожая их.

– К тому же, как можно любить и уважать тех, кто сморкается в куски из красивой ткани и складывает их потом в карман? – добавил кочевник и брезгливо повел плечами.

На этот раз Регарди не сдержал улыбки, спрятав ее в рукав. И это говорил тот, кто мыл волосы мочой верблюда и втирал в них пальмовое масло, чтобы в них не завелись вши.

Кочевник нахмурился, и Арлинг поспешно добавил:

– Страны и города гибнут, а пустыни остаются. Вы пережили Древних, переживете и кучеяров.

Аршак довольно кивнул, и больше они на эту тему не разговаривали.

Как-то ночью Регарди разбудили приглушенные голоса. Керхи только недавно разбили лагерь, но не прошло и часа, как они снова куда-то собирались. Впрочем, Цибелла оставалась на месте, и кочевник, которого укусил скорпион, тоже. Зато другие керхи поспешно седлали верблюдов и готовили оружие. В их движениях чувствовался восторг и ожидание, знакомые Арлингу. То было предвкушение битвы, крови и вызова перед встречей с противником. Или с жертвой.

Керхи умчались прочь, но сон пропал. Регарди долго ворочался, слушал храп Цибеллы и больного кочевника и думал о тех, кому не повезло отправиться через земли Восточного Такыра и привлечь внимание керхов. Кто они? Купцы, которые решили сократить путь, чтобы быстрее попасть в долину Мианэ? Или разведчики, посланные наместником Самрии на поиски пропавшей группы Евгениуса? А может, то были выжившие члены их отряда, которым удалось убежать от кочевников?

Долго ждать ответа не пришлось. Керхи во главе с Аршаком явились под утро – довольные и с добычей.

– Глупые шибанцы, – пропыхтел Аршак, разворачивая на сухой корке такыра толстый рулон ковра. Арлингу не нужны были глаза, чтобы понять его ценность. Так мог пахнуть только фардосский «золотой» шелк. В кабинете учителя висел гобелен, изготовленный умельцами из Ткацкого Ордена Фардоса. Иман, ценитель дорогих вещей и антиквариата, получил его в подарок от фардосского наместника за какую-то услугу, которую он в шутку называл «бесценной». Ковер, небрежно брошенный на глину, пах так же. Вспомнив о школе, Регарди тут же пожалел о своей неосмотрительности. Это было подобно тому, как умирая от жажды в пустыне, вспоминать о том, какой вкус у настоящего кучеярского чая.

– Хотели откупиться медяками, думая, что мы не заглянем в сундуки, – хвастливо продолжал Аршак. – Отец будет доволен. Таких богатых халатов у него еще не было.

– Там были только шибанцы? – осторожно спросил Регарди.

– Пятеро – да, остальные – наемники. С этими пришлось повозиться, но мы все равно отправили их к предкам.

Запах крови, который Арлинг почувствовал на саблях керхов, получил объяснение, но спокойнее не стало. События ночи лишь напомнили о том, кем были кочевники на самом деле. Они могли сколько угодно рассуждать о любви к пустыне и ее тайнам, но оставались разбойниками и убийцами.

«А ты сам разве не такой?», – спросил себя Регарди и задумался. Когда-то слово «убить» имело для него не больше значения, чем слова «принести воду из колодца» или «выучить северный диалект кучеярского». Когда-то все было по-другому.

И хотя Аршак часто ехал рядом с его повозкой и подолгу болтал с ним на привалах, узнать о том, откуда взялась белая верблюдица, Арлингу удалось не сразу. Халруджи пришлось не раз повторить вопрос о животном, прежде чем он сумел получить ответ, которого с нетерпением ждал. Аршак не знал, как в их караване появилась альбиноска, но один из керхов вспомнил, что ее привел с охоты Белый Ящер пару недель назад. Он выменял ее у керхов недалеко от Большого Каньона на пять бурдюков воды и золотой браслет. Цена, конечно, высока, но верблюдица того стоила. Белый Ящер подарил ее Аршаку на день рождения, чем молодой керх очень гордился.

– Кто такой Белый Ящер? – переспросил Аршак и улыбнулся. – Его знают все в Восточном Такыре. Он мой старший брат и самый могучий воин племени. Когда мой отец умрет, Белый Ящер станет нашим вождем.

Итак, все указывало на то, что Арлинг шел верным путем. Длинным, медленным, но верным. Халруджи надеялся, что он закончится встречей с живым Сейфуллахом, а не Дорогой Молчания, которая, как писал Махди, начиналась неподалеку от Восточного Такыра.

***

– Если будешь мешать мне, я привяжу тебя к пальме и оставлю на ночь муравьям, – пригрозила Цибелла, меняя повязку на ноге Арлинга.

Это был их последний привал перед большой стоянкой, до которой оставались сутки пути. Регарди был охвачен нетерпением и тревогой. Время утекало, а он не приблизился к Сейфуллаху ни на шаг. Если его подсчеты были верны, они шли уже девять дней. При этом он не знал, сколько прошло времени до того, как очнулся на могильнике.

В оазисе, где керхи разбили лагерь, нашлись буйные заросли заразихи, и кочевники уже час собирали ее в корзины с финиками, которые успели засушить во время пути. Охапки ароматных веток с листвой укладывали поверх сладких плодов. Если кучеяры использовали только клубни заразихи, и то, когда есть было больше нечего, то керхи оказались ее большими ценителями. Из гибкой древесины они делали шесты для палаток, плели попоны для верблюдов, мастерили украшения и строгали древки для стрел. Из листьев получали едкую, плохо смываемую краску ядовитого зеленого цвета и варили лакомство под названием «бай-бай», что на керхар-нараге означало «ешь, пока горячо». Как краска сочеталась с едой, Арлинг не знал, но пробовать сваренную Цибеллой сладость, на всякий случай, отказался.

Несмотря на старания Скользящей, рана заживала плохо. Регарди с трудом стоял на ногах, а о том, чтобы ходить без палки, даже не думал. Иногда ему становилось смешно. Будучи слепым, он редко пользовался тростью, но теперь она была необходима из-за какого-то пореза, который не мог затянуться.

Они прошли многие ары, однако Регарди казалось, что он топтался на месте. Старик Махди писал, что халруджи должен быть упорен и решителен в своих целях. Даже если ему отсекут голову, он обязан уподобиться мстительному духу и не умереть, пока не разрешит господин. Арлингу всего лишь порезали ногу, но он чувствовал себя так, словно Дорога Молчания ожидала его уже завтра.

Регарди уже твердо поверил в чудесную смену ветра на могильнике керхов, который заставил бурю повернуть, когда однажды ночью температура воздуха резко повысилась, а дежуривший керх принялся всех будить с криками:

– Самум! Самум!

Ему можно было не надрываться, потому что вихри из пыли, клочков травы и комков глины служили лучшим предупреждением. И это было только начало. Арлинг давно слышал странный звук, но принял его за голоса миражей из Каньона Поющих Душ. Теперь было понятно, что то скребли по такыру гигантские столбы песка, гонимые жарким ветром.

Все произошло быстро. Керхи принялись наспех укреплять палатки и заматывать морды верблюдам, когда вмешалась Цибелла.

– С нами навьял, идиоты! – закричала она. – Где ваша вера? Он здесь, чтобы помогать нам, не оскорбляйте его неверием.

Арлинг не знал, какой бес вселился в женщину, но когда она велела поставить повозку с ним на пути самума, решил, что знахарка сошла с ума. Из всех вариантов, что у него были – уползти и быть убитым мстительными керхами, просить о пощаде и снова быть убитым кочевниками – халруджи решил остаться в повозке, закрыть лицо головным платком и положиться на удачу. До сих пор она не оставляла его.

И хотя Регарди надеялся на чудо, когда случилось то, что произошло на могильнике, ему стало не по себе. Едва песчаные вихри коснулись повозки, ветер резко сменил направление, словно ударился о стену, простирающуюся от горизонта до горизонта и так высоко в небо, что шансов перелететь эту высоту не было даже у него. Самум уполз столь же быстро, как и появился. Он напомнил Арлингу трупного беса Назу, который спешил спрятаться от лучей солнца в земляной норе, с трудом втискивая в нее жирное тело. Как и в первый раз, от бури остались лишь кучи песка, которые странно смотрелись на глиняной корке такыра.

С тех пор отношение к халруджи стало еще почтительней, а сам Арлинг понял, что должен избавиться от татуировки как можно скорее. Убедить себя в совпадении было сложно, но другого выхода не оставалось. Регарди не верил в магию и считал, что всему можно найти объяснение. Он отыщет его позже. Просто для некоторых вещей требовалось больше времени.

Впрочем, его отношения со временем были сложными. Его или не хватало, или было слишком много.

К примеру, сейчас его было с избытком. Пока керхи собирали заразиху, а Цибелла варила на костре крокс, Арлинг пытался не умереть со скуки и заставить себя ходить. Раненая нога не слушалась, плохо сгибалась и была похожа на ветку дерева, которая начала гнить изнутри, но снаружи все еще была покрыта подобием коры. Ему потребовалось девятнадцать лет, чтобы примириться со слепотой. Сколько понадобится времени, чтобы научиться ходить, бегать и прыгать на одной ноге, он не знал. К тому же рядом был не иман, а бывшая Скользящая, в здравом рассудке которой он сомневался.

– Ты похож на орла, который вместо того, чтобы вспомнить, как летать, пытается подражать курице, – изрекла Цибелла, подавая ему чашку крокса.

Керхи варили его из сока чингиля, верблюжьего молока и перца, но вкус у напитка, несмотря на странные ингредиенты, был приятен – в отличие от других блюд керхской кухни, которые Арлингу приходилось в себя запихивать. Очевидно, что те керхи, которые приезжали в Балидет торговать знаменитыми масляными лепешками, исказили первоначальный рецепт под вкусы кучеяров. По крайней мере, их можно было есть, а то, что пекли кочевники из отряда Цибеллы, больше походило на лепешки из песка и глины, сдобренные солью.

Регарди принял напиток и, оставив попытки подняться, вернулся на свое место у костра.

– Сколько тебе лет? – спросил он Цибеллу, чтобы заполнить молчание. Он не боялся оскорбить ее вопросом, потому что керхийки иначе относились к красоте женщины, чем драганки. У кочевников считалась красивой та женщина, которая могла рожать детей. Остальное – молодость, фигура, ум, лицо – не имело значение. К тому же Скользящая не отвечала на те вопросы, которые ей не нравились.

– Восемьдесят или девяносто, – наконец, произнесла она, и Арлинг понял, что задержка была вызвана не смущением, а подсчетом годов. Он едва не поперхнулся кроксом. Регарди задал вопрос просто так, от нечего делать, не ожидая, что Скользящая его удивит. Она казалась ему молодой, да и старостью от нее не пахло.

– Мы хоть и бывшие, но серкеты, – раздраженно пояснила Цибелла, заметив его реакцию. – Ты такой же. Выглядишь на тридцать, а сам, наверное, разменял пятый десяток. Года идут быстрее, чем мы успеваем их посчитать.

– Почему ты ушла из Пустоши? – этот вопрос Арлинг собирался задать давно, но почему-то спросил сейчас, хотя был и не самый подходящий момент. – Можешь, не говорить, я пойму.

Но Цибелла ответила:

– Человек никогда не поймет тайного и непостижимого. Все, что он знает, – поверхностно. Серкеты думают, что проникли в суть мира, что Нехебкай открыл для них тайну из тайн. Глупцы. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– О солукрае? – осторожно предположил Регарди, чувствуя, как запретное слово жжет язык, словно разжеванная горошина перца.

– «Последний Танец Изгнанного», – кивнула Цибелла. – Сколько великих имен было дано этому бесценному подарку бога. Когда-то я грезила солукраем. Сокровенное знание, могучее оружие, смысл жизни. Не знаю, кем в Пустоши был ты, но я поднималась с самых низин. Я была молодой, упрямой, талантливой. Многие старшие мастера предлагали взять меня в ученики, но я искала его – обладателя истинного солукрая. Наша встреча была неизбежной. Я прошла Испытание Смертью и должна была стать его Индиговой Ученицей. Но случилось худшее. Мы влюбились друг в друга. Впрочем, моя любовь кончилась в тот момент, когда он заявил, что не станет обучать меня солукраю, потому что это знание может убить меня. Наверное, я была слепа, потому что только тогда разглядела, насколько он безумен. Мой возлюбленный считал, что великий дар бога нужно предать забвению. «Это знание опасно, потому что стало оружием Подобного, – говорил он мне. – Серкеты не смогут удержать его в тайне, а люди к нему не готовы. Нам нужно забыть о нем». Я сказала, что если он так поступит, то станет величайшим злодеем мира, на что он ответил: «Солукрай не умрет, потому что живет в сердце каждого из нас. Его надо лишь найти в себе, и тогда он возродится – в новом, чистом виде». Тот серкет предал меня, и я ушла из Пустоши, убедив себя, что все наши знания – неглубоки и поверхностны.

– Возможно, человек, которого ты полюбила, вовсе не знал солукрая? – предположил Регарди. – Может, он просто хотел завоевать твою любовь?

Слова Цибеллы напомнили ему тот памятный вечер после Боев Салаграна, когда он согласился стать халруджи. «Солукрай был обречен на поражение, потому что люди к нему не готовы, – сказал тогда учитель. – Для большинства он так и остался упражнениями без смысла». Когда Регарди спросил, зачем иман обучил его солукраю, нарушив законы серкетов, учитель ответил: «Я не учил. Солукрай уже был в тебе. Я просто помог вспомнить». Был ли солукрай, который Арлинг получил от имана истинным или искаженным подобием оригинала, Регарди не знал, да и не стремился узнать. После того, что случилось в руинах храма Бхудке, он был согласен, что солукрай – ложный или настоящий – стоило предать забвению.

– Нет, он не лгал мне, – помолчав, ответила Цибелла. – Многие в Пустоши изучали солукрай, но у него он был истинным. Сейчас объясню. К примеру, взять твою рану, которая оставит тебя хромым на всю жизнь. Если бы ты знал настоящий солукрай, то она зажила бы без следов за пару дней. Помнишь Цикл о Семи Сферах, которому обучают в Пустоши тех, кто прошел Испытание Смерти? Там еще такие слова: «Солнечный свет укрепляет сердце, темнота усиливает чувства, ветер увеличивает силу, дождь очищает, холод укрепляет волю…» и так далее. Так вот, то, чему обучали нас – лишь подобие настоящего Цикла из настоящего солукрая. Как-то на учителя напали. У него было много врагов, и он всегда был настороже, но в тот раз они застали его врасплох. Он отбился, но получил серьезную рану. Мышца икры была почти полностью срезана, там даже пришивать было нечего. И тогда он показал мне чудо – истинный Цикл о Семи Сферах, который заживил рану за какие-то три дня. А ведь мы считали Цикл лишь красивым стихом да сложным упражнением для ног. Если бы ты знал настоящий Цикл о Семи Сферах, то моя помощь тебе была бы не нужна. Теперь ты понимаешь, почему я ушла от серкетов? В лице моего учителя они стали предателями. Они присвоили себе то, что предназначалось для всех людей. То, что могло помочь нам сделать огромный шаг вперед. Я не радею за человечество, я жалею себя. Если бы он обучил меня солукраю, все было бы иначе.

Женщина вздохнула. И хотя Арлингу очень сильно хотелось спросить, почему Цибелла решила провести остаток дней среди кочевников, он сдержал любопытство. Слишком тяжелый вздох получился у бывшей Скользящей.

– Теперь твоя очередь, – произнесла она. – Почему ты покинул Пустошь?

«Настало время расплаты», – с досадой подумал халруджи, но постарался ответить искренне. Лгать Цибелле не хотелось.

– Тоже из-за предательства, – осторожно ответил он. – Я, как и ты, полюбил одного человека. Но в моем случае предал не он, а я.

– Продолжай.

Глупо было надеяться, что Цибеллу удовлетворят общие фразы, поэтому пришлось отвечать:

– Думаю, ты слышала о Боях Салаграна. Так вот я принял в них участие, несмотря на запрет учителя. Предал его доверие.

– Но ты выжил.

– Я дошел до третьего круга, где попал в ловушку. Меня должно было перемолоть камнями, но я выбрался и убежал с боев, чтобы больше никогда не вспоминать о них.

– Счастливчик, – кивнула ему Цибелла. Похоже, ложь Регарди пришлась ей по душе. – Мой сын тоже дрался на третьем круге.

Услышав печаль в голосе женщины, Арлинг пожалел, что затронул эту тему. Сын Цибеллы наверняка погиб, потому что в Боях Салаграна оставался только один победитель.

«Умерь свое любопытство», – велел себе Регарди и попробовал сменить тему, но ушел недалеко:

– А ты знаешь, что стало с тем человеком, который владел истинным солукраем? С тем, кто тебя предал?

– Кое-что мне рассказывали, – снова вздохнула Цибелла. – Говорили, что он тоже ушел из Пустоши, поссорившись с настоятелем. Это неудивительно. У него был скверный характер. Слышала, что он осел где-то в южных городах кучеяров и занялся торговлей. Я за ним не следила. Пути безумца меня не интересуют. Воспоминания – это хорошо, но давай лучше спать, завтра тяжелый переход. Спи спокойно, «предатель».

– И тебе хороших снов, «преданная», – ответил ей Арлинг и захромал к повозке. За разговором время пролетело незаметно. Другие керхи уже давно закончили собирать заразиху и растянулись на одеялах вокруг костра. Все набирались сил перед последним переходом до Большой Стоянки.

Но Арлинг не мог заснуть еще долго. Ему вспоминался рассказ Цибеллы. Загадочный серкет, который отказался обучать ее солукраю, показался знакомым. Иман рассказывал, что только Воины Нехебкая знали солукрай, а им было запрещено вступать в связь с женщиной. Значит, серкет предал не только ее, но и орден. Не удивительно, что ему пришлось уйти из Пустоши. Скользящие не терпели измены, и, скорее всего, собирались убить обоих. Возможно, Цибелла не была до конца откровенной. Возможно, эти двое еще любили друг друга, но вынуждены были скрываться, чтобы не привлечь внимания серкетов.

А еще Арлинг думал о Цикле Семи Сфер. Он не проходил Испытание Смертью, но иман, конечно, рассказывал о нем. Регарди потратил не один месяц, чтобы выучить эти «красивые слова и сложные упражнения для ног», как выразилась Цибелла. Учитель относился к его обучению серьезно, и Арлинг до сих пор помнил каждое слово и движение. Он мысленно повторил их несколько раз, но ничего чудодейственного в них не почувствовал.

И хотя искра доверия, вспыхнувшая между ним и Цибеллой, стала ярче, они стояли на разных берегах пропасти. Она ушла от серкетов, но сохранила веру в их магию. Арлинг ушел от имана, но, получив от него знания Скользящих, не сумел поверить в их силу.

– Только красивые слова, – прошептал он, как всегда выбирая тот путь, где надежды не было.