Текст книги "Пышка в разводе. Пончик будет дуться! (СИ)"

Автор книги: Вера Ланская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Глава 10

Лариса

Слона в штанах не удержал – сам и стыдись.

Утро настигло меня так, как налоговая – предпринимателя в августе.

Без объявления, без пощады, в лицо и с песком.

Я лежала поперёк кровати.

Подушка была уехавшая, на ней – песок, в ушах – песок, между пальцами ног – песок.

Судя по запаху, в волосах – смесь дыни, дыма и позора.

Ну, не позора. Просто… дыма.

Я открыла один глаз.

На прикроватной тумбочке – ничего.

На второй – тапочки.

Стоят ровненько.

Кто-то поставил.

Кто-то… заботился.

Скорее всего – не Мехмет.

Повернулась лицом к стене.

Там тоже песок.

Как он попал туда, загадка.

Я что, каталась ночью? Возможно.

Голова гудела, как чайник, забытый на плите.

Где-то за стенкой щебетали птицы. Или это был кондиционер. Или у меня шоу в ушах открылось – я не уверена.

И вдруг…

Тихо.

Осторожно.

В комнату заглянул Айхан.

Младший брат моего йодового мужа.

На вид – двадцать, на повадкам – все тридцать.

И в руках у него – стакан с чем-то холодненьким.

– Для тебя, – сказал он по-русски, с очаровательным акцентом. – Традиция. Похмелье лечить.

Я приподнялась. Как мумия. Но только живая.

Взяла стакан. Сделала глоток.

Ммм.

Что это?

Холод. Немного кисло. Немного – жизнь возвращается.

– Ты хорошо плясала, – добавил он с улыбкой и исчез.

А я?

Я легла обратно, уставившись в потолок, и… улыбнулась.

Глупо.

Счастливо.

Да, я вчера была на пляже в шляпе с надписью «Пончик queen».

Да, я кричала про предателей.

Да, я собирала хороводы и кидалась лукумом.

И да – в три часа ночи я, вероятно, обнималась с лежаком.

Но знаете что?

Мне не стыдно.

Стыдно должно быть тем, кто своего слона в штанах не удержал, кто променял свою женщину с руками, голосом, парео и характером на молчаливую тушку с пушапом.

Мне не стыдно.

Мне жарко, мне сушняк, но не стыдно.

Потому что я – Лариса.

Юрист по разводам.

И богиня пляжной свободы.

Хух.

Я вышла на террасу в шортах с фламинго и растянутой майке, которую в Туле берегла «на дачу», а тут – как вторая кожа. Удобная. Простая.

И – никого.

Дом был тихим, как будто все умерли или решили обнулиться.

Ни маминых вздохов, ни пончикового бормотания, ни запаха жареной фасоли.

Я заглянула на кухню – пусто.

На тапочках, стоящих у порога, лежала записка. Почерк – тревожно-витиеватый, в стиле «нас увозят, не ищи»:

«Поехали с мамой к дедушке. Вернёмся вечером. Тебя решили оставить отдыхать после… твоего дня.

P.S. Там, где ты плясала, остался один шлепанец. Айхан нашёл.

Не теряйся. П.»

Я усмехнулась.

– После моего дня, говорите? Правильно. Нечего мне среди скуки светить своим талантом.

И тут снова братишка его.

– Доброе утро, Ларисочка, – сказал он, будто и не виделись, – Поедем на рынок?

– А чего нет? – потянулась я, – Сейчас клубника, персики, черешня… наберу и буду как принцесса: лежать в гамаке и откусывать по ягодке. Может, кого ещё укушу. Если под руку попадётся.

Айхан лыбу выдавил.

– Там базар шумный. Людей много. Ты будешь звезда.

– Я всегда звезда, просто не всегда в свете софитов, – пожала я плечами, – А сейчас как раз самое время выйти в народ.

Пять минут – и я уже была при параде. Ну, почти.

Очки на голове, сумка с надписью «Мама сказала – бери две дыни», губы чуть подкрашены, настроение – выше среднего.

– А мама с моим мужем далеко уехали? – спросила я, пока Айхан закрывал ворота.

– К дедушке. За город. Говорили, ты вчера утомилась. Не захотели будить. Мама вообще просила не тревожить.

– Вот и отлично, – ухмыльнулась я, – Пусть дышат чистым воздухом. А я подышу... запахом клубнички, огурчиков и свободы.

Мы сели в машину.

Айхан включил музыку – не громко, так, чтобы фоном.

Я смотрела в окно, как проплывают дома, пальмы, дети с мороженым.

И думала:

Может, и хорошо, что я вчера отожгла. Может, это и был нужный срыв. Чтобы теперь – просто пожить?

Пусть пончик варится в собственном соку.

А я – на рынок.

И в гамак.

На солнышке.

Без шорт, без упреков, без понтов и мужа предателя рядом.

Глава 11

Лариса

Турецкий рынок – это как река. Шумит, плещется, пахнет жареным, специями и тем, что дома тебе запрещали на ужин.

Мы с Айханом только вошли, и меня уже будто окатило арбузной волной.

Крики, фрукты, запах дыни, дети с кукурузой, мужчины с тележками, женщины с глазами «сейчас я выторгую душу у этого торговца».

И тут…

Моя сцена.

Мой звёздный час.

Я врываюсь, как пыльная буря из Тулы в тапочках.

– Мераба! – гаркнула я бодро, подходя к первому прилавку, – Хош гелдинис!

– Хош булдук, абла! – улыбнулся мне мужчина с усами как у Буратино и предложил дыню. – Татлы! Сладкая!

– Я тоже сладкая, братан, – ответила я и подмигнула, – Но себя же не продаю.

Он засмеялся.

– Сколько клубника?

– Беш лира!

Я округлила глаза.

– Беш?! За это? За вот это вот? Она ж как мои бывшие – красивая, но внутри уже не очень.

Мужчина хохотал.

Айхан вежливо прикрыл лицо рукой – переводчик не выдерживает.

– Я дам три, – заявила я.

– Абла, это грех! Клубника – как любовь! Она стоит дороже!

– Ага, особенно если потом расстройство желудка и слёзы на подушке. Даю три! Или… ухожу! Вон туда! Где персики и мужчина с ресницами длиннее, чем у вашей клубники!

Он капитулировал.

Мы обнялись.

Я ушла с пакетом и чувством торжествующей справедливости.

У следующей лавки я увидела черешню.

– Хууууу! – воскликнула я, – Боже мой! Это же она! Моя любовь! Моя терапия! Моя витаминизированная мечта!

– Татлы чериш! Очень свежа! – подскочил парень, молодой, симпатичный. – Для тебя – шесть лира!

Я кинула на него фирменный взгляд Ларисы.

Тот самый, от которого бывшие сразу вспоминали алименты.

– Сынок. Ты мне тут не заигрывай. Я вчера на пляже людей в транс вогнала. А если дам шесть – мне потом на обратный билет придётся в инстаграме подписчиков просить.

Он рассмеялся.

– Пять?

– Четыре и бесплатное "ты сегодня самая красивая женщина на базаре".

– Амаан…

– Amaannn, согласна, я чудо, – закончила я за него, – Давай сюда.

Черешня – моя.

Люди – улыбаются.

Айхан – несёт сумку.

А я – иду вперёд, с гордо поднятой головой, будто не ягоды купила, а землю под рынок приватизировала.

Мы завернули за угол, и я увидела огромную связку чеснока.

– Стой! – приказала я, – Это в подарок свекрови.

– Почему чеснок? – удивился Айхан.

– Чтобы в следующий раз, когда начнёт рассказывать про то, как её Мехмет к медведям добрый был, я ей – хоп – чесночком: "Чтобы язык твой знал меру!"

Мы оба засмеялись.

И вот оно – чувство.

Свежий воздух.

Пакеты, полные добра.

Айхан рядом.

И я – снова я.

Немного шальная.

Немного уставшая.

Но живая.

Яркая.

И непобедимая, если рядом ягоды, шляпа и цена не выше четырёх лир.

– Айхан, стой. Стой-стой-стой! – я схватила его за рукав, чуть не уронив пакет с черешней, – Вот это! Вот это срочно примерь!

Он посмотрел, куда я показываю.

А я тыкала пальцем в…

огромные цветастые штаны. Такие, знаете, с мотыльками, слонами, и ощущением, что внутри обязательно надо сидеть в позе лотоса.

– Не, – замотал головой он, – это для туристов.

– А ты кто? Туземец, что ли?

– Я местный…

– А я – кризис среднего возраста на каникулы. Быстро надел!

Он засмеялся, взял штаны и нырнул за тканевую перегородку примерочной.

Я ждала с видом строгого стилиста с Первого канала, оценивающего силуэт.

Вышел.

Ну…

– Боже мой, Айхан! – ахнула я, – Ты выглядишь как йога-тренер на пенсии, который влюбился в повариху из Антальи!

– Слишком узко? – он оглянулся через плечо.

– Слишком эротично! Я щас сюда всех наших из хоровода подтяну – они от тебя не отлипнут!

Он засмеялся, вернулся переодеться, но я уже приметила следующую цель: белую панамку с ананасом.

– Надевай!

– Зачем?

– Будешь выглядеть как гламурный ананасик. А рядом с тобой я – сочная клубничка. Представь заголовок: «Сладкая парочка покоряет базар».

Айхан подчинился. Панама села идеально.

– Вот теперь смотри, – сказала я, отойдя на шаг. – Была бы я помоложе – я бы с тобой отожгла. Увезла бы в Тулу, показала бы тебе наши бани, Сбербанк и бабушку Зину.

– И что бы было?

– А фиг его знает! Может, сгорели бы в страсти, а может, купили бы вместе стиральную машину в кредит.

Он рассмеялся.

– А если бы я был постарше?

– Тогда бы я тебя не подпустила. Потому что зачем мне два Мехмета в жизни? Одного – достаточно. Второй – только если с функцией «варит кофе, не врёт и делает массаж».

Мы ещё походили.

Он терпеливо мерил то рубашку с кокосами, то очки в форме сердец, а я хлопала в ладоши и восклицала:

– Это оно! Вот в этом ты пойдёшь встречать свою судьбу в лице женщины с характером!

А потом мы нашли палатку с сувенирами.

Там была футболка с надписью «Sorry girls, I love my Turkish wife».

Я взяла её, протянула Айхану и подмигнула:

– Возьми. Наденешь. Мехмету покажешь. Пусть нервничает. Надо ж как-то компенсировать его бронзовое пузо.

Айхан хохотал.

А я думала, что вот он, может, и младше, но рядом с ним – легко.

Просто.

Человечно.

Как будто не на базаре я, а на свидании с самой собой, прежней.

Глава 12

Лариса

Сад был погружён в вечер. Воздух – тёплый, как ванна. Цветы пахли слишком сладко.

Слишком… невинно.

А я вот – вся из соли, уксуса и подозрений.

И шла я не просто так, а целенаправленно.

Вон он, мой йодовый. Лежит в шезлонге, полулёжа, будто султан.

В руках – стаканчик с чаем, в мыслях, судя по взгляду в небо – наверное, сценарий, как объясниться, если вдруг что-то вскроется.

– Ты чего такая тихая? – спросил он, когда я подошла.

– Просто думаю, – сказала я, присаживаясь рядом, – О жизни. О любви. О хирургии.

Он сделал глоток и напрягся.

– А скажи-ка, Мехмет… – протянула я медленно, будто тяну за хвост кота, у которого в зубах компромат, – Ты меня вообще… любишь?

Он застыл.

Смотрит на меня, будто я сейчас достану из-под платья топор.

Ха.

– Конечно, люблю, пончик мой, – выдал он, но голос чуть дрогнул.

– А у тебя кто-то есть?

– Что? Нет! Ты что такое говоришь?

Я наклонилась ближе, почти носом к носу.

Смотрела в его глаза, как в брешь улик.

И прошипела нежно, но зловеще:

– Послушай меня внимательно, Мехмет.

Если я хоть одним боком, одной ресничкой, одним тараканом в голове узнаю, что ты мне изменяешь. Я тебя кастрирую. Не просто обрежу. Ты будешь евнухом. Понял? С мандаринками вместо гроздья.

Он выпучил глаза.

Реально испугался.

– Пончик, ты чего?! Это шутка?

Я выпрямилась, облизнула губы и показала ему язык, как будто я просто девочка с ватной сахарной палочкой на карнавале.

– Ничего, милый. Всё хорошо.

Цветы, чай, романтика.

Он сглотнул.

– Может, тебе воды?

– Нет, спасибо. Я просто напомнила, – хлопнула его по коленке и встала, – Спокойной ночи, султан. Пусть тебе приснится кастрюля без крышки.

И пошла.

Лёгкой походкой.

Улыбаясь.

Потому что иногда главное – не доказательства.

А интонация угрозы.

Глава 13

Лариса

Мало тебе пышки? Так найди другую, козёл!

Утро началось мирно.

Подозрительно мирно.

Никто не спрашивал, как спалось. Никто не уговаривал выпить чай.

И даже свекровь после связки чеснока, обычно носившаяся по кухне, как турецкий циклон, сегодня тихо шепталась с какой-то дамочкой у самовара.

Я вышла в сарафане.

Лёгком, белом, с таким вырезом, что даже чайник на плите засвистел.

Пока проходила мимо зеркала – подмигнула себе.

– Иди, Лариса. Устрой им тут сериал "Пышка возвращается".

На террасе сидел Мехмет.

И та самая соседка.

Худая. С загаром "я весь день ничего не делаю, кроме как хорошо выгляжу".

Ногти – длинные. Губы – глянцевые.

А смеялась так, будто рассказывала анекдот про бедную русскую жену.

Ага.

Я остановилась.

Выдохнула.

И включила режим «ревнивый сюрприз».

– Ага, – протянула я с леденцовым голосом, – Значит, при живой жене глазоньками туда-сюда? На чужих женщин глазки строим, да?

Соседка – оп! – прикусила губу и понеслась в закат.

Ну или на кухню.

Мехмет поднял голову, как пёс, которого застукали с колбасой во рту.

– Пончик, это не то, что ты думаешь…

– О! А что же это, по-твоему?! – я подошла ближе, руки на бёдра, голос пошёл на второй акт пьесы. —

Я тут, значит, борщами кормлю, клубнику тебе мою, угождаю как могу, волосы укладываю в три слоя, а ты тут с губастой Марией-Шакирой сидишь, хвостом виляешь?!

Он встал, потянулся ко мне.

– Пышечка моя, ну хватит, не устраивай сцен…

– Пышечка?!

Вот это и бесит!

Пышечка, пончик, пампушка…

– Найди себе другую пышку, раз тебе эта уже в печёнках!

И ушла.

Нет, вырвала себя драматически, расправив плечи, тряхнув сарафаном, как знаменем независимости.

Шлёпанцы – шлёп-шлёп-шлёп.

Спина прямая.

Голова высоко.

Выражение лица – "женщина, у которой есть алиментный расчёт и чемодан в Туле".

Зашла за угол.

Оперлась о колонну.

Закрыла рот ладонью и…

заржала.

– Господи, какие ж они… – хихикала я, – такие предсказуемые, такие… мальчики.

Сделай губы, покажи ключицу – и он уже в ступоре.

А потом, значит, я – ведьма, сцены устраиваю.

Смех прошёл.

Я выдохнула.

Посмотрела на цветущую ветку.

На синее небо.

На то, как Айхан проходит мимо с кастрюлей и притворяется, что ничего не слышал.

– Видал, брат своего брата? – крикнула я ему, – Не муж, а сыр в тесте. Плывёт, растекается, но невкусный!

– Я всё слышал, – ответил он и хихикнул, – Вам в кино надо.

– Мне в кино поздно. Мне в суд! А пока… пойду чай попью. С мёдом.

Для сладкой, независимой женщины.

И пошла.

Потому что это не драма.

Это репетиция.

Айхан сегодня был точно как хвостик, ей богу, как тонкий психолог и стратег семейного уровня, появился на террасе не громко, но эффектно – с выражением лица "у меня миссия, но я не вмешиваюсь".

– Ларисочка, – спроизнес он мягко, как будто просит не кричать, – Остыла уже? Ну ты чего, он же тебя любит.

Я сидела на лавке, макая клубнику в банку с вареньем, потому что я заслужила.

Если не любовь, то хотя бы сахар.

– Я знаю, Айхан. Верю я. Просто… вспылила. Актёрская у меня душа, понимаешь?

Он сел рядом, улыбнулся:

– Ты вспылила так, что у меня даже Wi-Fi отключился от вибрации.

– Ну и правильно, – вздохнула я, – Пусть помнит, что я могу и кастрюлю с борщом перевернуть. Я женщина, а не табуретка. Хочется, чтобы любили, а не смотрели по сторонам, как на базаре: это хочу, то хочу, а это... пусть полежит на полке.

Айхан кивнул, как старший брат на семейном совете.

Я хлопнула себя по коленям и встала.

– Ладно. Пора становиться хозяйкой.

Пойду сварю всем кофе. Пусть думают, что я успокоилась.

А я, может, и правда… почти.

Он пошёл за дом.

А я на кухню.

Одна.

Свобода.

Месть.

Кофемашина и… та самая маленькая баночка, что я привезла ещё из Тулы.

В аптеке спросила:

– Самое лёгкое слабительное, чтобы не убить, а так…

Чтобы поняли.

Что у каждой пышки есть тёмная сторона булочки. Подгоревшая на солышке слегка.

Раз, два, три таблетки – в молотый кофе.

Мешаю.

Пою себе под нос.

"Сладкий аромат, ложечка отравы…"

Разлила по чашкам.

На каждой – пенка как в рекламе.

Улыбка – тоже.

Выхожу на террасу.

– А вот и кофеёк от русской богини! – воскликнула я, – Пейте, родные мои. Пейте на здоровье. На очищение души и… всего остального.

Свекровь взяла чашку первая.

– Какой запах! – восторгалась она, – Сынок, у тебя жена – золото.

– Ага, – кивнул Мехмет, всё ещё виноватый, – золото с перцем.

Я села рядом.

Взяла себе без ничего.

Смотрела, как пьют.

Как улыбаются.

Как благодарят.

И думала:

«Минут через двадцать начнётся веселье.

А пока… пусть почувствуют вкус любви.

И легкого... очищения.»

Глава 14

Лариса

Пляж. Последние денёчки. Прощай, Турция, прощай, муженька.

Ну что, выгуливаем наши тела и надувные круги.

Я в шляпе – как пицца в соломенной упаковке. Он – в своих вечных шлёпанцах и с кругом в виде арбуза, который подозрительно похож на его живот. Даже полоски совпадают.

Идём к воде.

Солнце фигачит в темечко так, будто это не Турция, а административный ад для бывших жён.

Но я держусь. У меня миссия.

Сегодня я собираюсь ему все высказать. И сделаю это красиво. На фоне моря. С загаром. С песочком между пальчиков.

– Хорошо тут, да? – вздыхает Мехмет, щурясь на горизонт.

– Ну да, – говорю, будто мимоходом, – Воздух свежий, море тёплое, развод в голове оформлен. Прелесть.

Он и ухом не ведёт.

– Может, вернёмся сюда жить? – мечтательно так, романтично, – Построим домик, откроем шашлычную… мама будет рядом, Айхан тоже. А ты откроешь свою юридическую контору. Будешь местных баб от мужей избавлять.

– А ты бы хотел сюда насовсем? – спрашиваю, глядя как бы в море, но больше в будущее без него.

Он кивает с жаром:

– Очень хочу. Домой скучаю. На родине всё по-другому… проще.

– Ну вот и езжай, – произношу я с такой интонацией, будто только что пожелала ему приятного аппетита.

Он завис.

– Что?

– Да шучу я, милый, – иду дальше, оборачиваюсь, – просто выглядело так, будто ты уже собрался. Вот я и подтвердила.

Улыбаюсь.

Так, чтобы и он понял, и не понял одновременно.

Спецэффект: «улыбка бывшей жены, у которой в сумке уже готова повестка в суд».

Спускаюсь к воде.

Песок в шлёпки. Песок в сердце. Но ничего.

Это последние мои дни на этом пляже.

Больше я сюда точно не приеду.

Я же не идиотка. Второй раз в одну и ту же Турцию не наступаю.

– Вот это прощальный отпуск, – думаю я, расправляя круг в форме пончика, который подозрительно напоминает меня до диеты, – надо выжать из него всё. И солнце, и селёдку, и скандал.

Мехмет сзади возится, дышит тяжело, как бегемот, надувающий матрас.

А я стою по колено в воде и думаю:

«Вот как меня всё достало.

Вот как я тебя переоценила.

Вот как красиво я с тобой разведусь.

И не забудь прихватить арбузик, милый,

чтобы не утонуть в своей тупости».

Волна подкатывает.

Моё тело качается на круге, а душа – на качелях между «порвать его» и «забыть его».

Наверное, начну с первого.

Слышу за спиной:

– Пончик, подожди, я тоже иду.

Ага, иди. Только не путай направление.

Пляж там. Развод – сюда.

Лариска в воде, Лариска в себе

Лежу я, значит, на воде.

На спине. На круге. На грани, можно сказать.

Вокруг – ласковое, тёплое море. Солнце щекочет пятки, вода поддерживает, как подружка в ЗАГСе, когда идёшь разводиться. Волны качают меня, как будто убаюкивают: «Всё хорошо, Ларочка, ты не дура, ты просто слишком любила».

Я глубоко вдыхаю. Соль в нос. И жизнь – в груди.

Вот она, свобода. Жарю свои жилочки на солнце, как шашлык на мангале. Впитываю витамин D, как губка. Наслаждаюсь каждым моментом. Ведь это мой последний заезд в Турцию.

Поглядываю в небо.

Ни облачка.

Голубизна такая, что аж стыдно, что душа внутри в это время матерится.

– Весёлая, однако, штука – жизнь, – бормочу себе под нос.

– Кто бы мог подумать, что начнётся с любви, а закончится с йодом в пиде.

А я ведь верила.

Как девочка.

Вот идиотка.

Вот не зря у меня диплом висит не «доверчивой дурочки», а юриста по разводам. Я же вижу их насквозь, этих милашек с глазами, как у кота из "Шрека".

Знаешь, кто самые изворотливые создания в мире?

Мужики.

Им не надо быть гибкими, как змея. У них это в крови. Изогнутся, извиваются, извиняются. Всё лишь бы свой стручок засунуть туда, где тепло и комплименты.

А потом ещё обижаются, когда их за яйца в суде держишь.

Я перекатываюсь на живот, смотрю в воду.

Прозрачная.

Вот бы так же было видно в людях, что у них внутри: или душа, или слизь.

– А ведь говорят, женщины меркантильные, – мыслю я, булькая подбородком. – Это потому что мы хоть что-то планируем. Хотим семью, стабильность, тапочки рядом с кроватью, а не чтобы их каждую неделю выносили другой бабе.

А мужики?

Они просто вернулись к животному состоянию.

Понюхал, увидел, прыгнул.

Поздравляю, Мехмет.

Ты теперь не муж. Ты теперь – инстинкт.

Я фыркаю, плюю в сторону медузки (простите, медузка, ты не виновата), и снова ложусь на спину.

Круг покачивает меня, как будто говорит: «Ты держись, Лариса. Ты – сила. Ты – пончик с сюрпризом. Уйдёт он, а ты всё равно будешь вкусная».

Я улыбаюсь.

– А знаешь, что, море? Пусть теперь он сам догоняет. А я устала. Пойду, пожалуй, напишу новый кодекс – «Как уйти красиво и пусть он потом рыдает в халате».

И, знаешь, так хорошо стало.

Как будто я не плыву, а лечу.

Прямо к новой жизни.

Сама.

Без стручков.

С мозгами.

И с юмором.

Глава 15

Лариса

После моря я вернулась в дом в таком настроении, будто меня не волны качали, а сама жизнь за плечи потрясла и сказала: «Лариса, хватит валяться в соплях, ты женщина или мокрый пирожок?» Я была солёная, загорелая, с волосами, которые после пляжа решили жить отдельно от меня, и с лицом человека, который вроде бы отдыхает, но в голове уже разложил план преступления по пунктам, подпунктам и приложению номер один.

Мехмет где-то во дворе чесал своё йодовое пузо и разговаривал с каким-то соседским дядькой, свекровь носилась по кухне, Айхан ел арбуз под навесом с видом философа, которому открылась истина через семечки, а я прошла мимо всех такая милая, домашняя, жена-жена, не подкопаешься. Даже улыбнулась. Даже рукой махнула.

Внутри, правда, сидела маленькая ведьма в халате и точила пилочку для ногтей. Я зашла в спальню, закрыла дверь, посмотрела на кровать, на шкаф, на его брошенную футболку, на зарядку у тумбочки и увидела телефон. Вот он. Лежит. Экран вниз. Как невинная рыбка на рынке. Ага, рыбка. Только пахнет от неё тухлым браком.

Я взяла телефон двумя пальцами, будто это не телефон, а улика с места преступления. Пароль я знала, конечно. Все жёны знают пароль. Просто одни делают вид, что не знают, другие проверяют раз в неделю, а третьи, как я, ждут правильного момента, чтобы открыть этот сундук и не упасть туда лицом. Разблокировала.

Сердце стукнуло так, будто я не переписку собиралась читать, а лезла в сейф турецкой мафии. Сначала открыла мессенджер. Там чатики. Работа, мама, Айхан, какие-то мужики, группа «Рыбалка брат» – вот это особенно смешно, потому что единственная рыба, которую Мехмет ловил последнее время, была блондинка с губами. Листаю дальше. И вот она. Имя сохранено как «Анна салон». Салон, значит. Ну конечно. Что же ещё.

У мужиков любовницы всегда то «Саша автомойка», то «Катя бухгалтерия», то «Игорь сантехник», который почему-то пишет сердечки в два часа ночи. Открываю. И тишина такая внутри наступает, неприятная, вязкая, как манка с комками. Потому что я вижу фото. То самое кафе.

То самое платье на ней. Его рука. Её ногти. Смайлики. «Скучаю». «Когда увидимся?» «Ты уехал с женой?» И он, мой доблестный спасатель, мой турецкий рыцарь с дырявыми ананасами, отвечает: «Не переживай, скоро вернусь. Она ничего не знает».

Я даже села. Не потому что сил не стало. А чтобы не начать бегать по комнате кругами и не искать сковородку. «Она ничего не знает». Ох, милый. Она знает.

Она уже знает так много, что тебе пора не крем от загара покупать, а бронировать место в мужском монастыре. Листаю дальше. Там прям сериал. Фоточки. Он ей пишет, что с ней ему легко. Что она красивая. Что в России ему одиноко. Что жена хорошая, но «другая». Другая! Я аж хмыкнула. Конечно, другая. Я, например, документы подаю так, что мужики потом три года слово «иск» слышат и дергаются. Я борщ могу сварить, слабительное подсыпать и в суде имущество отжать, не размазав тушь. Конечно, я другая.

Не силиконовая рыбка в коктейльном бокале, а женщина, у которой в сумке всегда паспорт, влажные салфетки и моральная готовность к войне.

Я начала быстро пересылать себе всё. Фото. Скрины. Сообщения. Видео, где он, видимо, отправляет ей воздушный поцелуй. Тут я уже не выдержала и прошептала: – Господи, Мехмет, ну ты хоть целуешься в камеру как человек, а не как карась у стекла. Сохранила. Всё сохранила. Каждую соплю. Каждое сердечко. Каждое его «моя сладкая». Особенно это. Моя сладкая, значит. А я кто? Диабет второго типа? Я сидела с его телефоном минут двадцать и чувствовала, как во мне вместо боли разгорается весёлый, злой азарт.

Вот такой, знаете, когда уже не плачешь, а начинаешь придумывать, как красиво поставить финальную точку, чтобы даже соседи потом пересказывали: «Была у нас тут одна русская. Ох и женщина. До сих пор Мехмет по ночам просыпается».

Я вернула телефон на место так же, как лежал. Даже угол наклона проверила. Юрист по разводам, детка. Улики надо брать так, чтобы объект пока не понял, что уже покойник в брачном смысле. Потом открыла свой телефон, посмотрела на папку с фотографиями и поняла: в телефоне это хорошо, но мало. Электронный формат – для суда.

А для семейного ужина нужно что-то душевное. Бумажное. Чтобы свекровь могла взять в руки, поднести к глазам, охнуть, приложить к груди и сказать что-нибудь трагическое на турецком. Чтобы Мехмет побледнел не только лицом, но и всеми своими обманными частями. Чтобы Айхан подавился чаем и потом сказал: «Ларисочка, ты гениальная». Короче, мне нужна была печать.

Я быстро переоделась, натянула сарафан, собрала волосы в пучок, который выглядел как «женщина идёт не за хлебом, а за справедливостью», и вышла из дома. Во дворе меня перехватила свекровь.

– Лариса, куда? – спросила она подозрительно.

Вот эта женщина могла бы работать в таможне. У неё взгляд сразу вскрывает чемоданы, карманы и моральный облик.

– Погулять, – сказала я и улыбнулась. – Голова жарко.

Она посмотрела на мою голову, потом на сарафан, потом на сумку. Видно было, что ей хочется спросить ещё, но тут на кухне что-то зашипело, и она понеслась спасать семейный ужин. Я перекрестилась внутренне всеми доступными мне органами и вышла за ворота.

На улице было жарко так, будто солнце решило лично участвовать в моём разводе и поджарить всех виновных заранее. Я шла по дороге, телефон в руке, фото в папке, сердце где-то между злостью и весёлым предвкушением. По пути меня обогнал дедушка на мопеде, крикнул что-то бодрое. Я ему махнула. Хороший человек. Не изменял мне. Уже плюс.

Потом прошла мимо лавки с фруктами, где вчера торговец пытался продать мне клубнику по цене моральной компенсации. Он меня узнал, поднял руку. Я крикнула: – Сонра! Потом! Сейчас развод! Он, конечно, ничего не понял, но уважительно кивнул. Вот что мне нравится в турках – даже если ты несёшь ерунду, они кивают так, будто ты сказала древнюю мудрость.

Копировальный центр нашёлся возле рынка. Маленький, душный, с вывеской, на которой я поняла только слово «foto». Этого достаточно. Захожу. Внутри женщина за стойкой, лет сорока, в очках, с лицом человека, который видел паспорта, визы, свадебные фото и, возможно, человеческие трагедии в формате 10 на 15.

Я подхожу, кладу телефон на стойку и начинаю объяснять. По-русски. Потому что когда женщина в ярости, она говорит на родном языке, а мир пусть подстраивается. – Мне надо распечатать фотографии. Вот эти. Много. Все. Она смотрит на меня. Я смотрю на неё. Она говорит что-то по-турецки. Я киваю так, будто понимаю. Потом понимаю, что не понимаю вообще. Открываю переводчик.

Пишу: «Мне нужно распечатать фотографии мужа с любовницей для семейного ужина». Переводчик думает. Потом выдаёт по-турецки такую длинную фразу, что мне самой стало страшно. Женщина читает. Медленно поднимает глаза. Смотрит на меня. Потом на мою руку. Видит кольцо.

Потом снова на фото, где Мехмет держит блондинку за руку. И вот тут у неё лицо меняется. Всё. Контакт установлен.

Международный женский союз сработал без визы.

Она берёт телефон, начинает листать фото, и чем дальше листает, тем выше у неё брови. На одном снимке Анна салон делает губки уточкой, на другом Мехмет улыбается так, будто выиграл конкурс «самый тупой муж месяца». Женщина цокает языком.

Потом смотрит на меня и что-то спрашивает. Я пожимаю плечами, показываю на кольцо, потом на фото, потом изображаю руками взрыв.

– Бум, – говорю. – Семья бум. Муж козёл.

Она, кажется, слово «козёл» не поняла, но по интонации уловила. Женщины вообще интонацию предательства понимают без слов. Она кивнула, поджала губы и начала печатать. Принтер зажужжал. Первая фотография вылезла медленно, торжественно, как приговор.

Я взяла её в руки и даже залюбовалась. Отличное качество. Видно всё. Его руку. Её маникюр. Его враньё на лице. Прямо семейная открытка: «Привет из Тулы, я испортил себе жизнь».

Пока печатались остальные, женщина изредка поглядывала на меня. Не осуждающе. Скорее с интересом. Может, думала, что русские женщины вообще приходят в копицентр как на войну: с телефоном, кольцом и глазами «сейчас будет весело». Я ей по-русски начала рассказывать, потому что молчать было невозможно.

– Понимаете, я его из воды, можно сказать, сердцем приняла. Он меня спас, я дурочка влюбилась. Свекровь терпела. Язык терпела. Айран этот кислый терпела. А он мне что? Анну салон! Салон, понимаете? Я юрист по разводам, я таких Анн салонов пачками в судах видела. Они сначала губки дуют, потом имущество делят так, будто сами ипотеку платили.

Женщина ничего не понимала, но кивала всё активнее. В какой-то момент даже принесла мне стакан воды. Вот. Не зря говорят: в женской беде язык не важен. Важны фото, кольцо и лицо мужика, которому скоро конец.

Когда пачка была готова, она сложила фотографии в конверт. Я посмотрела на толщину и довольно улыбнулась. Хорошая пачка. Сочная.

Для суда маловато, для ужина идеально. Я ещё попросила папку. Показала руками: открывается, закрывается. Она достала розовую папку с цветочками. Я аж просияла.

– Вот! – говорю. – То, что надо.

Десерт должен быть красивым.

Женщина улыбнулась впервые. Даже хихикнула. Потом что-то сказала и показала кулак. Видимо, пожелала удачи. Или предложила ударить его. В любом случае я была согласна.

Обратно я шла уже не как женщина, у которой муж завёл любовницу, а как режиссёр финальной сцены. В сумке лежала розовая папочка, а в ней – сладкое к ужину.

Я представляла, как все садятся за стол. Свекровь приносит пахлаву, чай, орешки. Мехмет улыбается, делает вид, что всё у нас хорошо. Айхан смотрит на меня своими глазами «Ларисочка, что ты опять придумала?».

А я такая встаю, поправляю сарафан и говорю: «А теперь десерт от русской невестки». И выкладываю фотографии. Одну. Вторую. Третью. Как карты таро. Вот карта «дурак». Вот карта «любовница». Вот карта «развод». Вот карта «мама, держите сердце».

Я даже остановилась у фруктовой лавки и купила коробочку рахат-лукума. Потому что нельзя же подавать голый скандал. Скандал должен идти с сахарной пудрой.

Торговец спросил что-то, я сказала:

– Для мужа. Последний сладкий подарок.

Он улыбнулся, видно, подумал романтика. Ага. Романтика. С начинкой из предательства и юридической практики.

Когда я вошла во двор, солнце уже опускалось, дом гудел вечерними звуками, где-то брякала посуда, свекровь командовала кухней, Мехмет смеялся во дворе.

Я остановилась у калитки и посмотрела на него. На красивого, загорелого, такого домашнего среди своих. Сердце на секунду всё-таки кольнуло. Потому что я ведь не робот. Я не папка с иском.

Я женщина. Я правда его любила. И, может, ещё где-то там, в самом глупом углу души, любила того мужчину, который вытаскивал меня из воды в Аланье, заворачивал в полотенце и говорил: «Не бойся, я рядом».