Текст книги "Пышка в разводе. Пончик будет дуться! (СИ)"

Автор книги: Вера Ланская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Глава 6

Лариса

Он вернулся поздно.

Пьяный, как лектор после корпоратива.

С порога повалился в прихожую с видом победителя и прошептал:

– Пончик… прости… научили на свою голову русскую водку пить…

Я стояла с чашкой чая и смотрела на него сверху вниз, как мама на ребёнка, который решил выпить мыльный раствор.

– Учись, – не могла не ухмыльнуться я, – Скоро у тебя будет диплом.

Он шлёпнулся на диван, ботинки с него сползли сами.

Я выключила свет и пошла спать.

Даже не глядя в его сторону.

Всё равно завтра самолёт.

А в самолёте я хочу быть выспавшейся и при памяти.

В отличие от некоторых.

Время пролетает бешено, сборы эти и дороги всегда так.

Аэропорт встречает кондиционером, нервами и запахом кофе.

Я в свободном платье, с чемоданом и взглядом, как у Джеймса Бонда перед взрывом.

Всё собрано.

Всё рассчитано.

Включая моральное разрушение турецкой семейной системы.

Он идёт рядом, держит рюкзак, улыбается – как будто всё нормально.

Как будто вчера не лежал лицом в ковёр и не звал меня «моя пышка, давай чаю сделаю».

Бодрый.

Румяный.

Печень, видимо, стальная.

Или просто совесть не напрягает – легче жить.

– Как настроение? – спрашивает он, заглядывая мне в лицо.

– Отличное, – говорю я, поправляя волосы, – Сегодня я, наконец, оторвусь.

Он усмехается:

– О, да. Отдохнём по полной. Море, пляж, моя мама…

И вот тут мне становится по-настоящему хорошо.

Свекровушка. Ах, свекровушка.

Женщина, которая по турецким обычаям должна была меня полюбить, но вместо этого разглядывала мои ногти с таким видом, будто я приехала съесть их сына и всё золото в доме.

– Что такое? – спрашивает он, заметив мою улыбку.

– Ничего, – на выдохе выдаю, – Просто уже вижу лицо твоей мамы, когда мы приедем.

Он улыбается.

Думает, я про платье.

Про помаду.

Про маникюр.

А я – про чемодан.

Про дырки.

Про винную футболку.

Про записку, аккуратно положенную рядом с шортами.

Пусть встречают невестку. А получат – сюрприз.

– Посадка началась. Пойдём?

– Пойдём, Мехмет. Полетим.

Я как раз за этим и собралась – расправить крылья.

Ну и тебе подрезать.

Чтобы не улетел слишком далеко.

Самолёт набрал высоту, и я наконец надела наушники.

Мехмет рядом, полулежит, дремлет, как будто за его спиной не половина сюжета турецкой мелодрамы.

А я… я смотрю турецкую мелодраму.

Скачала заранее.

Новая серия, всё как надо: длинные ресницы, влажные глаза, герой в чёрной рубашке и драматическое молчание.

"Любовь – это когда даже в тишине ты слышишь её сердце", – шепчет он ей на фоне минарета.

Я пихаю в рот жвачку и фыркаю.

Какая, к чёрту, любовь.

Хотя…

А я ведь тоже любила.

Ну, или думала, что это любовь.

Когда он познакомил меня со своей мамой – я была уверена, что это знак. Что всё серьёзно.

И, пожалуй, это действительно был знак. Просто я его не поняла.

Воспоминание всплывает яркое, как пятно от кофе на белых джинсах.

Турция.

Домик с террасой, виноградом над входом и мамой.

Мамой, которая не говорит по-русски вообще.

И я – которая по-турецки говорит, в лучшем случае, на уровне "магазин, здравствуйте, булка".

Я нарядилась, как будто иду на вручение премии: платье, каблуки, макияж.

Мы подходим к двери, я волнуюсь, он жмёт мою руку и говорит:

– Моя мама тебя очень ждёт. Она полюбит тебя сразу.

Я делаю шаг… и ломаю каблук.

Прямо у порога.

Хруст, кривой корпус, меня ведёт вбок, я цепляюсь за дверной косяк и вваливаюсь в дом, как гостья из мексиканского ситкома.

Мама сидит на диване.

Вся такая сдержанная, в платке, глаза – как у директора школы.

Я ей улыбаюсь. Она мне – нет.

Мы сели за стол.

Женщина со сдвинутыми бровями – напротив, я – чуть боком, чтобы не видно было сломанную шпильку, которую я стыдливо поджала под стул.

Мехмет что-то говорит по-турецки, я киваю.

Потом мама говорит что-то, явно обращаясь ко мне.

Я смотрю на него.

Он переводит:

– Мама спрашивает, хочешь ли ты айран.

Я радостно киваю.

– Айран, да! Айран очень вкусно! Айран супер!

Хозяйка кивает, но не улыбается.

Наступает неловкая пауза. Я в отчаянии достаю телефон, открываю переводчик и набираю:

"Спасибо, всё хорошо."

Нажимаю на озвучку. Телефон громко говорит что-то по-турецки.

Мама смотрит на меня, потом на телефон.

Тут срабатывает реклама.

"Качайте Яндекс. Переводчик – и больше никто не будет вас не понимать!"

Где-то внутри меня что-то умерло.

Мы так и сидели.

Молча.

Смотрели друг на друга через тарелку с фаршированным перцем и пытались не вызвать международный конфликт.

Когда мы вышли, я спросила:

– Ну что она сказала?

– Она сказала… ничего. Просто посмотрела.

Ага. Посмотрела. Так, будто оценила сразу: фигура нестабильна, турецкий мёртв, айран хвалила слишком громко.

Я вернулась в самолёт мыслями.

Экран передо мной снова показал главного героя, который нежно прижимал свою возлюбленную к груди, на фоне заката.

Я сделала потише.

Мне хватило своего кино.

Сюжет покруче.

Финал – пока открытый.

Когда приехала пахло свежей выпечкой, специями и чем-то ещё – немного враждебным.

Он не описывается словами, но им пропитывается всё – воздух, стены, взгляды.

Особенно – взгляды.

Мы сели за низкий столик во дворе.

Фонарики на террасе, плетущаяся зелень, тарелки, заполненные до краёв: мясо, рис, овощи, лепёшки.

Праздник живота и проверка на выносливость.

Мехмет сиял. Свекровушка бегала между кухней и столом, как капитан на корабле. Чайники, подносы, баночки.

Наливала, подносила, хлопала сына по плечу.

Я сидела, как положено – с улыбкой.

В халате в душе, но в платье – здесь.

– А ты готовишь ему хоть? – спрашивает она резко, обратившись ко мне, с тем выражением, когда человек заранее уверен, что ответа нет.

– Конечно готовлю, – кивнула я, – Особенно солёное. Очень. Прямо чтобы надолго запомнил.

Уголки губ дрогнули.

У Мехмета покраснели щеки.

Он быстро поднёс ко рту стакан с водой, кашлянул и ничего не сказал.

Но я помню, как он давился тем пиде.

А я помню, как потом ел макароны, не солёные вообще, с таким выражением, будто наконец понял, что такое жизнь.

– Молодец, – прорычала женщина.

Она принесла сладости – пахлава, лукум, печенье с кунжутом. Подошла к каждому, налила чай.

Всё чётко, без слов, как будто в голове у неё таблица: «кто сколько съел и что о нём подумать».

Мехмет заулыбался ещё шире.

Откинулся на подушку.

– Мне нравится жить в России. Всё хорошо. Работа есть. Стабильно. И рядом… Лариса.

Я подняла глаза.

Он сказал это с такой интонацией, будто я – это главный бонус к жизни в холодной стране.

Он посмотрел на меня, как бы между делом, а я улыбнулась.

Широко.

Почти искренне.

– Ну конечно, – подтвердила я, – Всё как нельзя лучше.

И потянулась за пахлавой.

Внутри меня уже булькало от сахара, усталости и желания достать чемодан, но я держалась.

Глава 7

Лариса

Утро в турецком доме началось как по расписанию: петух где-то крикнул, кондиционер тарахтел в полудрёме, во дворе уже пекло.

Я проснулась раньше него.

Сидела на краешке кровати, в пижаме с надписью "Sweet dreams, liar", потягивала воду из бутылки и ждала.

Ждала свой момент.

Мехмет проснулся довольный.

Потянулся, зевнул, поцеловал меня в щёку – уже с привычкой.

Словно ничего не было.

Как будто это и правда наша совместная романтическая поездка, а не медовый удар по нервам.

– Сегодня на море? – спросил он потом, как школьник, которому пообещали мороженое.

– Конечно, – ответила я. – Отдохнём, загорим… Освежимся.

Он засуетился.

Начал рыться в вещах.

– Где мои плавки? Красные. С ананасами. Ты, кажется, паковала…

Я встала, открыла чемодан, вытащила аккуратно сложенные вещи. Передала ему шорты.

Смотрю в глаза.

Молчу.

Он берёт, разворачивает…

И замолкает.

Тишина.

Шорты всё ещё красные.

Всё те же ананасы.

Но теперь – с вентиляцией.

Аккуратные дырки по обеим сторонам, ровно там, где мужская уверенность особенно уязвима.

Прямо на яичках.

Сквознячок из истины.

– Что это?.. – спрашивает он глухо.

– Моль, – отвечаю с выражением лица женщины, пережившей гораздо больше, чем кулинарные курсы, – Съела.

Или турецкая карма.

Кто разберёт?

Он поднимает взгляд.

Я улыбаюсь.

Не злорадно.

Спокойно.

Как врач, сообщающий диагноз.

– А футболка?.. – Он судорожно роется в чемодане. – Белая. Любимая…

Достаёт. Видит пятно. От вина. Размытое, тёмное, как совесть.

И рядом записка.

Маленькая. Аккуратная.

"Носи с гордостью. А лучше – не носи вообще."

Он молчит.

Присел на кровать. Смотрит в шорты.

В лицо читается много чувств. Основное – ступор.

– Лариса… это что?..

– Это правда, Мехмет. В компактной, удобной упаковке. Ты же любишь комфорт.

Я встаю.

Потягиваюсь.

Берусь за солнцезащитные очки и широкополую шляпу.

– Ты идёшь? Или будешь пересчитывать ананасы?

Он снова смотрит на шорты. Переваривает.

Я слышу, как его мама зовёт снизу:

– Меееехмеет! Завтрак готов!

– Передай ей, – говорю я, – что у её сына сегодня лёгкий сквозняк в жизни. Пусть не простынет.

Я выхожу на террасу.

Солнце светит ярко.

У меня хорошее настроение.

Очень.

Пожалуй, лучшее за последние полгода.

А у него – дырки.

В шортах.

И в иллюзиях.

Не успела я спуститься на террасу и налить себе чаю, как сверху донёсся нервный возглас:

– Лариса!

Секунда паузы.

– Ларисааааааа!

Я вздохнула. Медленно повернула голову.

На лестнице стояла она.

Турецкая мама.

В халате, с поджатыми губами и выражением на лице, как будто я лично разбила ей фарфоровую вазу времён Османской империи.

– Это что такое?! – взвизгнула она, вытягивая перед собой…

Да.

Эти самые шорты.

С дырками.

В двух стратегических местах.

За ней маячил Мехмет, бледный, как айран в стакане, с таким видом, будто он хочет исчезнуть в ковёр и стать частью узора.

– Это… – она дрожащим голосом обратилась то ли к шортам, то ли к небу, – это же те самые трусики! Я ему покупала! С ананасами! С любовью!

Я поставила чашку на блюдце. Очень аккуратно.

Смотрю. Молчу.

– Кто?! Кто это сделал?! – продолжала мама, вжав в ткань руки, как будто пытается реанимировать добродетель. – Это же… это же оскорбление! Преступление против сына! Сквозные раны! В плавках!

Мехмет сделал робкий шаг вперёд:

– Мама… пожалуйста…

– Нет! – отрезала она, повернувшись к нему с такой страстью, будто сейчас отшлёпает невестку тапком. – Это не ты сделал! Ты не мог!

Это она! – и ткнула пальцем в меня. – Она! Почему?! Почему?!

Я встала.

И подошла ближе.

Смотрю ей прямо в глаза.

– Знаете, а я думала, вы заметите. Там, между прочим, работа тонкая. Почти ювелирная. Ножнички, аккуратность, тепло души. И, знаете, это не трусики. Это предупреждение, что я его как тузик грелку.

Мама села. Просто опустилась на подушку, как опера на третий акт.

Подхватилась за сердце.

– Ах… у меня давление… я это чувствовала…

Он изменился. Он стал… резкий. Секущий.

Мехмет пытался как-то шептать, что «всё хорошо», «мама, не надо», но было поздно.

Сцена шла.

И зрители – соседи за забором – уже, возможно, слушали.

– Я его растила! С любовью! Кормииила! А он… а теперь… теперь дырки! КАК….

Я подошла ближе, положила шорты на стол рядом с её блюдцем.

– Пусть будут в доме. На память. Как символ. Он вам потом объяснит. Если решится.

Мехмет молчал.

Он знал.

Знал, что началось.

А я?

Я улыбнулась.

Взяла себе ещё пахлавы.

И вернулась на террасу.

Отличное утро.

Драма. Комедия.

А я – в главной роли.

Глава 8

Лариса

Ночь. Турецкая.

Звёзды как вырезанные дырки в чёрной ткани.

Воздух стал хоть немного терпимее, и я вышла на террасу – проветрить голову после дня, полного дыр, театра и сладкого, которое не заедает обиду.

Села на лавку у ворот.

Тихо. Пахнет пылью, жаром и жасмином.

Сижу, думаю.

На душе странно – вроде легче, но и щемит.

Не от любви – от всего.

От ситуации, от усталости, от того, что даже моя собственная месть пахнет маминой драмой.

Рядом скрипнула калитка.

Выходит он – младший брат Мехмета.

Айхан, двадцать лет, вечно с наушниками, в майке со Стичем.

Он подошёл молча, сел рядом.

Минуту просто сидел, как будто тоже курил душой.

– Не спится? – решила спросить я.

– Нет… Я часто выхожу ночью. Ночью люди тише.

Кивнула.

Логично. Все же спят.

– Ты… – он замялся, потом посмотрел в сторону, потом снова на меня. – Ты не грусти, Ларисочка…

Он так протянул моё имя – «Ларисо-о-очка», будто пробовал его на вкус.

– Ты хорошая… Мне всегда ты нравилась.

Я чуть не подавилась воздухом.

– Чего?

Он вздохнул.

– По секрету. Мехмет не ценит. Он… как сказать… тормоз. Ты сильная, ты светишься, а он – не видит. Не смотрит. Только говорит. Всегда говорит. Но не слышит. А ты смешная… и… ты пахнешь лимоном.

– Ты нюхал меня?! – не выдержала я от шока.

Он покраснел.

– Я просто… замечаю. Я для тебя даже русский учить стал! Это труднааа…

Я рассмеялась.

Я тоже турецкий учила с репетитором, чтобы слушать свекровь и понимать о чем с ней муж по телефону говорит.

Да вот пригодилось.

Вот так, среди ночи, с видом на трассу и далёкие огни посёлка, сижу с философом в смешной футболке, который признаётся мне в симпатии и жалуется на брата.

Шок контент.

– Айхан, – ухмыльнулась я, – хочешь, будешь моим вторым мужем?

Он смотрит на меня с расширенными глазами.

– Я… давай! Только я ещё учусь…

– Ну ничего, – вздохнула, – Я тоже. Всё ещё учусь. Жить с мужчинами. Правда, каждый раз на пересдаче.

Мы оба рассмеялись.

Он подал мне бутылку воды.

– Держи. А то ещё будешь жечь кого-нибудь. Лучше остудиться.

– Мудро, – киваю я, – С тебя точно толк будет.

И сижу дальше.

Смотрю на трассу.

А внутри – чуть теплее.

Но это до поры до времени, пока снова не наступил завтрак.

Мы сидели за столом со свекровушкой.

Чай остывал, а мама Мехмета всё не унималась.

– Он у меня… особенный. Мужчина настоящий. Гордый. Боевитый. Ещё в детстве, если что не так – кулаком по столу! Даже когда суп ему не понравился!

– Да-да, – кивнула я, – в России он так и делает. Однажды, между прочим, в столовой ударил по столу, когда ему подали пельмени с укропом.

– И что?

– Стол сломался.

– Что ты говоришь! – мама всплеснула руками.

– Но это ещё не всё, – продолжила я невозмутимо, – У нас же в России, сами понимаете, с медведями сложно.

– В смысле?..

– Ну как, – пожала я плечами, – Почти каждый день приходится с ними разбираться. С утра идёт на работу – а там у подъезда стоит. Медведь. Иногда – с балалайкой.

– Астагфирулла… – прошептала она, вцепившись в чайник, вот такого слова я не учила еще, – Это же не правда?

– Конечно, правда, – ответила я серьёзно, – Один раз, представляете, медведь зашёл прямо в офис. Сел. Смотрит. А Мехмет ему: «Ты чего?» А медведь ему: «Расслабься, я по объявлению».

– АААА! – мама прижала руку к груди, – В офис?! Медведь?! В офис?!

– Да, – подтвердила я, – В шапке-ушанке. И с резюме. Мы таких у себя берём охранять склад.

Мама молчала.

Реально молчала.

Глаза – как два турецких блюдца, в которых кто-то забыл чай и добавил каплю страха.

– Но он же… – она сглотнула, – Он же живой? Он… он в порядке?

– Ну конечно, – я отпила чай и кивнула, – Он крепкий. Только один раз испугался, когда медведь ему в маршрутке сказал «подвинься». Но Мехмет у нас не из робких. Он и на медведя с ананасами бы пошёл.

– Господи… – прошептала она, – Это всё от русской еды…

– Да. Борщ – страшная штука. Особенно если он с перцем. Там, знаете ли, не только кишечник, но и характер меняется.

Мы сидели молча секунд десять.

Я – сдерживая смех.

Она – реально переживая.

Потом я наклонилась, глянула ей в глаза и шепнула:

– Я шучу.

– Что?! – мама моргнула.

– Медведь был один. В костюме. Это был корпоратив.

Пауза.

– А… – она моргнула. – Ааааа… Аллах велик… Я уж думала…

– Мехмет у вас – молодец. И медведи в России его уважают. Особенно после истории с шортами.

Она смотрела на меня долго. Потом вдруг хихикнула на мое удивление.

– Ты… страшная женщина.

– Я – страшная сила, – поправила я.

Глава 9

Лариса

После завтрака все были бодры кроме меня. Я была прекрасна.

Натянула парео, очки в форме сердца и надела свою "пляжную маску лица", в которой – ни злости, ни драмы, только лёгкий флирт и настроение «а мне можно всё».

Я все-таки сюда приехала в отпуск, чтобы оставить здесь любимого муженька и отдохнуть.

Нечего ему делать у нас с ним дома.

Разведемся и поделом.

Отдохну только, что деньгам пропадать.

Мы вышли всей семьёй на пляж.

Свекровь осталась дома «отлежать давление», Мехмет был в предвкушении теплого песочка и громких аплодисментов со стороны случайных прохожих, которые, по его мнению, должны каждый раз ахать, когда он снимает футболку.

Ну… снял. Ну… пузо.

Зато довольный.

Он устроился под зонтиком, выложил на полотенце тапки, очки, бутылочку с маслом и тут же врубил свой режим «морской тюлень».

– Пончик, – сказал он, – намажешь меня?

– Конечно, любимый, – ответила я, доставая заранее подготовленную бутылочку. – Уже бегу.

Кстати, я вам не рассказала.

В маслице, которое я заботливо набрызгала в баночку, плескалось две ложечки йода.

Ну, совсем чуть-чуть. Совсем… чтобы точно загорел мой сладкий. Чтобы не просто «был на солнце», а стал его частью.

Пусть потом в зеркало посмотрит – и порадуется, какой он теперь кофейный мальчик с оттенком кирпича.

– Всё, готово, – улыбнулась я, промазав его спину, живот и аккуратно покрутив круговыми движениями в районе лопаток.

Он сладко выдохнул и заурчал.

– Ммм… тепло… как я люблю…

– Угу, – сказала я и повернулась к морю, – Сейчас будет ещё теплее.

Обернулась.

На спасательной вышке стоял он.

Красивый.

Высокий.

Весь в белом.

Как если бы турецкий сериал случайно материализовался на пляже.

Мускулы – как будто отдельной строкой в его паспорте.

Загар – ровный.

Улыбка – под стать.

И вот я иду после своей маленькой шалости.

Нет, я не изменяю.

Я восстанавливаю психологический баланс в браке через лёгкий визуальный диалог с мускулатурой третьих лиц.

– Мераба, – произношу я, подходя.

Он кивает, улыбается.

– Hello, miss.

– А у вас, – говорю, поправляя очки, – тут жарко не только из-за климата, да?

Он засмеялся. Видимо мой акцент меня выдает.

– Maybe. You want water?

– I want justice,(хочу справедливости) – отвечаю я и оглядываюсь. – Но и вода подойдёт.

Он протянул бутылочку.

Я сделала глоток, смотря прямо в его глаза.

Пляжный флирт – искусство, и я, между прочим, на курсы ходила. Называются «жизнь».

С пляжа донеслось храпящее «Пончик!», и я бросила спасателю:

– Sorry, duty calls. (долг зовет)

Он кивнул, а я пошла обратно, немного покачивая бёдрами, не потому что кокетничаю, а потому что у меня ноги от солнца прилипли к песку.

Вернулась.

Мехмет перевернулся на спину, пузо блестит.

– Как я? – спрашивает, глядя в небо.

– Уже румянка пошла, – говорю я с усмешкой, – Скоро будешь как гриль. С хрустящей корочкой.

Он довольно кивнул и закрыл глаза.

А я снова оглянулась на вышку.

И подумала:

А может, мне ещё раз попить воды? Чисто чтобы освежиться?

Хм..

Солнце клонится к закату, пляж дышит теплом, песок – как свежевыпеченный лаваш, музыка орёт так, что даже чайки ритмично мигают.

Мехмет храпит под зонтом, раскинувшись, как дюжина арбузов на ярмарке.

На пузе – блестит йодовое загарное безумие, и я гордо смотрю на своё творение: моя мазь работает.

А я, между прочим, не просто туристка.

Я – туристка с характером.

Я в белом парео, в очках «кошачий глаз» и с бокалом в руке, готова нести веселье в массы, как в прошлом году – повестки бывшим клиентам.

Музыка перешла на диско.

И я, не теряя ни секунды, взмахнула парео и вышла вперёд.

– А теперь, граждане отдыхающие! – закричала я, – Кто здесь когда-нибудь был предан? Руки вверх! Кто плакал в подушку, ел мороженое из контейнера для супа и смотрел сериал «Богиня в разводе»?

Четыре туристки подняли руки.

– Отлично! Тогда вы в команде «Всё по фигу»! А вы, кто ещё верит в любовь – сюда, в сектор «Оптимистов»! У нас сейчас конкурс – на лучшую бывшую!

– А что делать надо?! – кричит кто-то из толпы.

– Танцевать так, чтобы все бывшие пожалели! Чтобы им волосы на спине встали от тоски!

И я…

отпускаю контроль.

Танцую.

Кружусь.

Флиртую с каждой волной, с каждым аккордом, с каждым бокалом вина, который добрые туристы подсовывают мне, как подношение пляжной фее.

Кто-то из мужчин – в сланцах – начинает махать руками.

– Вы кто по жизни? – спрашиваю его.

– Я… Николай!

– А теперь ты – мой Николай номер два! Вставай в хоровод, у нас тут отряд.

Музыка меняется.

Звучит что-то невообразимое – наполовину «О боже, какой мужчина», наполовину восточный рэп.

– Уууу, пошла моя! – кричит тётя Зина из Саратова. – Давай, Лариска, не жалей песка!

И я не жалею.

– Да, я странная! – кричу я в пляжное небо. – Но мне всё равно! Я сегодня отдыхаю! Последний раз в Турции! А то гляди – ещё раз замуж выйду!

Опять за предателя!

– Нееееет! – хором орёт толпа.

– Вот и я так думаю! – отвечаю я, крутя бедрами с такой скоростью, что даже спасатель на вышке застыл, не моргая.

И вдруг подбегает туристка с красным платком, повязывает мне его на талию как пояс и кричит:

– Лариса, ты красотка просто!

Я делаю кульбит.

Падаю в песок.

Смеюсь.

Как дура.

Счастливая.

Потому что вот сейчас, в эту секунду, с бокалом, с солнышком, с хороводом русских туристов и моим пузатым, спящим, почти жареным мужем в тени…

Мне хорошо.

Правда.