Текст книги "Заключенный №1. Несломленный Ходорковский"

Автор книги: Вера Челищева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

С того сентября они до сих пор больше ни разу не увидятся.

Ну, а сам Ходорковский на вопрос – жалеет ли, что не уехал, говорит, что «здесь шизофрения». Да, жалеет каждый день – из-за семьи. Нет, не жалеет – уехав, не смог бы жить – Платон…

По возвращении осенью 2003 года Ходорковского в Россию из прокуратуры начнут поступать недвусмысленные намеки о существовании серьезных претензий и к нему. К дочке Ходорковского Насте в школу приходят двое сотрудников центрального аппарата ФСБ. Интересуются, здесь ли она учится. А это уже прямой сигнал – «уезжай». И опять, он словно не слышал сигналов…

Вряд ли летом 2003 года он мог предположить, что спустя 7 лет, к 2011-му, за плечами у него и Платона будет два обвинительных приговора.

Знал ли он тем летом и той осенью, что компанию у него отнимут, а его – если не уедет – арестуют? Что, наконец, компанию у него не просто отберут, а уничтожат, что его посадят не на месяц и даже не на год, что сотрудников его, вплоть до самых рядовых, будут сажать пачками?.. Тут приходится очень много раз прибегать к сослагательным наклонениям – «а если бы знал»… А если бы знал, что развернется вокруг Алексаняна, Бахминой и многих-многих других? А если бы знал, что одним следователи на допросах будут советовать «о детях подумать» и тыкать: «Так матери настоящие себя не ведут. Вас родительских прав надо лишить», другим будут советовать «о качественном лечении подумать». «Василий Георгиевич, мы ведь знаем о ваших болезнях. Вам нужно лечиться. Вам нужно лечиться, и даже может быть за рубежом. Мы поможем вам…» Причем предлагать подумать будут не дома, а в СИЗО. Чтоб думалось лучше. И везде разменной монетой был Ходорковский. Только надо было сказать, какие незаконные, а порою совсем незаконные указания он давал… Он этого ничего не мог знать. И я понимаю, что глупо задавать такие вопросы – «а если бы»… Как позже скажет сам: недооценивал масштабы и формы мести оппонентов. И уж тем более – откуда мог знать, что ему придется устраивать в поддержку своих оказавшихся в застенках сотрудников голодовки, делать заявления о том, что они ни в чем не виноваты, что, наконец, он главный в компании, и все решения одобрял он и только он, и все вопросы к нему Но заложников не отпускали. И к 45 годам он абсолютно поседеет…

Да и вряд ли летом 2003 года он мог предположить, что спустя 7 лет, к 2011-му, за плечами у него и Платона будет два обвинительных приговора. Что перед вторым приговором, выступая с последним словом, он скажет, что гордится своими сотрудниками, оказавшимися в застенках, но не сподличавшими…

Единственное, что многие до сих пор не понимают, – почему он, не исключавший для себя вариант ареста, а скорее даже на 80 % уверенный, что арест произойдет, все равно не уехал? Ведь не мальчик же, не мог не догадываться…

Отвечая на мой вопрос – «наверняка знали же, чуть ли не в каких числах все произойдет», – Ходорковский ни про проценты, ни про числа ничего не говорит.

– Нет. Не знал. Общее понимание было, но я всегда борюсь до конца, поэтому делал то, что делал, – продолжал встречи, выступления. Необходимо учитывать: 2003 год – это не нынешнее время. Мы жили еще в демократической стране, без «правящей партии» и «национального лидера» в их нынешнем понимании.

И осенью 2003-го он вернулся в «еще демократическую страну». За сентябрем пошел октябрь. Ходорковский предлагал уехать родным, только без него. Ему ответили категорическим «нет». Больше тема не поднималась.

Да и сигналов ему больше не подавали, видимо, поняв, что его решение остаться в стране – окончательное. Полит – технолог и журналист Марина Литвинович, осенью 2003-го сопровождавшая Ходорковского в последнюю поездку по регионам России, где он читал лекции студентам и встречался с представителями местных властей, и из которой не вернулся, говорит, что то и дело были какие-то странные звонки осведомленных товарищей, что, мол, со дня на день. А в городах, в которые Ходорковский приезжал выступать с лекциями, за его машиной постоянно велась слежка, на которую то и дело натыкалась его служба охраны… Но он и без осведомителей и службы охраны уже понимал: что-либо менять уже поздно. И запланировал именно на эти числа свой тур с лекциями по российским городам. Он решил первый раз в жизни читать в регионах лекции, которые до этого читал лишь на мероприятиях «Открытой России». Лекция о демократии. В регионах он ее читал в студенческих аудиториях по 500–700 человек. Марина вспоминает, что в эту последнюю его поездку их команда случайно заехала даже в воинскую часть. По ошибке. Думали, здесь какой-то институт, а оказалось – режимный объект.

– Как ни странно – нас не выгнали, пригласили выступить. Мы в некоторой растерянности были, все-таки воинская часть – немного не наш контингент. Даже Ходорковский замешкался, – вспоминает Литвинович. – Я ему посоветовала: «Михаил Борисович, надо упростить текст лекции. Сократите и обобщите». И он так и сделал. Слушали три часа. Солдатам, правда, не столько лекция была интересна, сколько, как мне кажется, сам Ходорковский… Они его внимательно разглядывали, потом вопросы задавали, про него, про его бизнес.

И еще говорят, что якобы после этого визита Ходорковского в воинскую часть было принято решение его брать. А то, мол, уже перебор…

Глава 14
Молчание бизнеса

За день до ареста Ходорковского состоялся гражданский форум в Нижнем Новгороде, обозначенный его устроителями как «начало масштабного диалога власти и бизнеса». Организован рядом различных институтов, общественных организаций и видных российских экспертов от политики и экономики. На этом форуме остановимся подробнее. «Добро» на мероприятие давал Путин – к нему в августе, уже после ареста Платона Лебедева и в самый разгар конфликта между Кремлем и ЮКОСом, с закрытым письмом обратились члены Комиссии по правам человека при Президенте РФ – так называемая антикризисная группа во главе с Алексеевой, Аузаном и прочими. Сложившуюся ситуацию называли «общественно-политическим кризисом» и просили не допускать силового решения ситуации. «Нужен диалог», говорили правозащитники, «нужно найти новую схему общественного договора», «давайте придумаем компенсации за приватизацию начала 90-х», «давайте вступим в диалог…». Путин вроде бы сказал «давайте»…

«А. Волошину, В. Иванову. Прошу оказать содействие» – такую резолюцию поставил он на письме. Что, конечно, интересно: поручение дал двум совершенно полярным людям из администрации – один возглавляет экономическую группу, другой – силовую… Волошин и Иванов, реализуя поручение начальника, начали заниматься организацией форума, на котором и должны были состояться (и в итоге состоялись) все эти диалоги… На форуме присутствовали делегации от всех федеральных округов России, представители администрации президента. Поднималась даже такая экзотическая тема, как «Обеспечение конституционных прав предпринимателей: взаимная ответственность бизнеса и власти»… Приветствие форуму послал президент. Съехался силовой блок…

Но…

– Представители экономического блока кремлевской администрации выступали, а силовики – нет, они прилетели на форум, но сидели в VIP-зоне и пили коньяк. Так и не вышли ни разу, – рассказывает мне один из устроителей этого форума. – В РСПП даже возмутились: «Они пьют наш коньяк, но отказываются с нами разговаривать». На следующий день – когда был арестован Ходорковский – мы поняли, почему силовики к нам не выходили. Они просто знали: на следующий день будет арестован Ходорковский. И потому говорить что-либо на форуме сочли излишним. Их бы потом не так поняли. И потому они сидели в VIP-зонах и пили…

Сам Ходорковский на форум не успел – задержался в Самаре из-за нелетной погоды. Приехал к самому концу, когда практически все уже обсудили. После чего сразу полетел в Иркутск для очередного выступления… Но до Иркутска не долетел. Это был полет, из которого он не вернулся. Точнее – вернулся, но под конвоем… Дальнейшие события опишу пунктиром: …Его, Ходорковского, самолет блокируется сотрудниками ФСБ в аэропорту Новосибирска, где совершил посадку для дозаправки… Происходит захват бизнесмена как какого-нибудь главы бандформирования. Вооруженные люди в масках врываются в салон с криками: «ФСБ! Оружие на пол!» И объявляют: есть постановление о приводе Ходорковского в Генеральную прокуратуру для допроса, он должен пройти с ними… «Без проблем. Давайте пройдем», – ответит он и возьмет куртку… Его пересаживают на спецсамолет… Доставка в Москву, пустой суд (дело было в субботу, адвоката Дреля к Ходорковскому допустили)… Санкционирование ареста… «Матросская тишина»…

Кроме Вольского, из бизнеса за Ходорковского открыто еще заступятся Чубайс, Бендукидзе и Зимин. А потом Вольского не станет. И наступит молчание.

Российский союз промышленников и предпринимателей (РСПП) в тот же день проводит внеочередное собрание. Бизнес пытается хоть как-то повлиять на ситуацию. Слова Чубайса: «Действия правоохранительной системы страны и ее руководителей практически подорвали доверие бизнеса к ним. Остановить это крайне опасное развитие событий может сейчас только ясная и недвусмысленно высказанная позиция Президента России Путина»…

Путин с позицией выходит быстро. Требует: «Прекратите истерику и спекуляции вокруг ЮКОСа» – и выходит из диалога с бизнесом вообще. И весь бизнес тут же рассыпается, ложится на дно, демобилизуется… А ведь это еще не бой даже был, а так… Таким образом, это заявление РСПП – первое и единственное – за все годы отсидки Ходорковского. Все. Больше ничего не будет. Ни звука. В принципе это закономерное проявление эгоистической природы бизнеса.

Впрочем, нельзя сказать, что бизнес ничего не делал в дальнейшем и ограничился одним лишь заявлением в день ареста Ходорковского. Нет, отдельные действия предпринимались. Правда, под «бизнесом» в данном случае стоит понимать лишь тогдашнего главу РСПП Аркадия Вольского. Он даже специально совещание антикризисной группы в РСПП собирал в июле 2003-го, уже после ареста Лебедева, на котором кричал на олигархов, отчитывая их за то, что те ничего не делают в рамках программы по изменению образа бизнеса в глазах общественности, не идут на контакты с массмедиа.

Грубо говоря, это можно было расценивать как то, что Вольский их просто отчитывал за молчание.

– Но все же против нас! – заметил ему один олигарх.

– Я что-то вас не понимаю, – отвечал Вольский. – Вы что, хотите сказать, что главный редактор вашей газеты смотрит сначала на Кремль, что ли, а потом уже на владельца?! А телеканалы, кроме государственных?! А?!

В общем, Вольский сознательно не давал бизнесу уходить в подполье. Бизнес-то уже ожидал силовых акций, включая аресты и отъёмы, и потому молчал… А Вольский не молчал и, говорят, в роли руководителя операции по выходу из конфликта Вольский был прекрасен и действовал совершенно осознанно. Он пытался установить диалог с прокуратурой, он несколько раз бывал у Путина. То есть бизнес, представителем которого в те месяцы был Вольский, не хотел силового варианта развития событий. Более того – Вольский делал все, чтобы этого силового варианта не произошло. И еще, кажется, был убежден, что никаких силовых действий не начнут. Точно так же в этом были убеждены премьер Михаил Касьянов и глава кремлевской администрации Александр Волошин…

Но их никто не спросил. Через несколько дней после ареста Ходорковского Волошин, которого относили к немногочисленной группе чиновников, не боявшихся вступать с Путиным в спор, уходит в отставку. Касьянова Путин отправит в отставку через полгода – в феврале 2004-го. Вольский опять ходил к Путину сам, но тот ему говорил, что «все решают правоохранительные органы»…

«А меня, – признавался в тот период Вольский журналистам, – больше всего беспокоит то, что, посадив руководителя компании, стали уничтожать фирму В ЮКОСе работают 150 тыс. человек, а мы его банкротим! Вы бы знали, какого труда нам стоило остановить забастовки на предприятиях ЮКОСа – у меня 70 человек не вылезали из командировок! А тут выходит к телекамерам генерал Наталья Вешнякова [15]15
  На тот момент – начальник управления информации и общественных связей Генпрокуратуры.


[Закрыть]из Генпрокуратуры и заявляет: «Вольский оказывает давление на суд». Да никакого я давления не оказывал, просто считаю, что нельзя неаккуратными действиями и заявлениями разрушать эффективный бизнес!»

Кроме Вольского, в тот период из бизнеса за Ходорковского и ЮКОС открыто еще заступятся тот же Чубайс, Бендукидзе и Зимин. В 2006-м Вольского не станет. И наступит молчание. Разве что следующий глава РСПП Шохин, когда начнется второй процесс над Ходорковским, заметит аккуратно, что, мол, за одно и то же два раза не судят. Все. Даже когда 14-летний приговор будет вынесен – промолчат…

– Я объясняю это «проклятием» 90-х годов, – говорит Александр Аузан, – когда бизнес воевал друг против друга. И потому бизнесмены друг другу не верили со страшной силой, даже когда их общие интересы требовали консолидации. Они ужасно боялись последствий, если выступят. Ведь им могут тогда припомнить, что они там в 91-м… а в 93-м… а в 94-м… И вот теперь ввязанные в эти взаимные войны, они должны были решиться на совместные действия против верховного носителя власти, который пошел на силовое решение. А между тем тогда, в 2003-м, считалось, что шансы на победу бизнеса высоки. Но на деле оказалось достаточным, чтобы Путин рыкнул: «Прекратите истерику!» – и бизнес в момент разбежался. Осталась горсточка правозащитников. Думаю, юкосовцы были по-своему изумлены, когда все разбежались, и единственные, кто устоял, – это, как многие в бизнесе считают, «идиоты-правозащитники». От них никто не требовал защищать ЮКОС, а они защищали. И до сих пор защищают. Точно та же история была вокруг защиты НТВ. Ведь там в один момент к компании были отозваны все иски… Сговор произошел. А кто по-прежнему остался на площади? Алексей Кириллович Симонов [16]16
  Советский и российский писатель, правозащитник, президент Фонда защиты гласности.


[Закрыть]с людьми! Хотя никто не требовал защищать НТВ…

Вот так обстоят дела с правозащитниками. А бизнес посчитал для себя нормальным одномоментно демобилизоваться…

Глава 15
Первый суд…

Потом, через несколько дней после ареста, у Ходорковского будет первое свидание с родными. Через стекло. По телефонной трубке. Шок и у него в глазах, и у жены… Потом – следствие, закончившееся в рекордные два месяца… «Претензии», суть которых – хищение чужого имущества, уклонение от уплаты налогов. Потом – генеральное наступление на саму компанию. Сыплющиеся пачками обвинения сотрудникам, аресты – тоже пачками… К маю 2005 список обвиняемых по делу ЮКОСа уже превышает 30 человек… Заморозка всех счетов компании и ее «дочек». Средства разрешат снимать лишь на уплату налогов и зарплаты сотрудникам, но потом перекроют и это… Постепенное сокращение персонала, прекращение экспорта нефти – нет денег на таможенные платежи… Самая крупная нефтяная компания России разваливалась… Никому не известная «Байкалфинансгрупп» за цену вдвое меньше реальной приобретет главный добывающий актив ЮКОСа – «Юганскнефтегаз»… Как бы случайно не будет на аукционе никаких конкурентов, как бы случайно «Байкалфинансгрупп» сразу после аукциона будет куплена «Роснефтью»…

ЮКОС расчленяли на куски. Его мечту, воплотившуюся когда-то в жизнь, расчленяли на куски. Он и сам хотел дистанцироваться от этой мечты, став ее рабом. Но такой сценарий дистанцирования от нее не прописывал. Ходорковскому будет жалко не столько того, что компанию отнимают (в конце концов, он был к этому готов). Ему было жалко то, что огромную компанию, которую он вывел на колоссальные показатели, теперь раздробляют на куски, вместо того, чтобы взять и пользоваться ею целиком. На благо страны…

И потому мартовским утром 2006 года он сидел в комнате для свиданий краснокаменской колонии осунувшийся, постаревший и все говорил, говорил без остановки. Сам с собой. Словно в забытье. И пугал своим видом впервые заставшего его в таком состоянии адвоката Юрия Шмидта. За несколько минут до этого Шмидт сообщит ему, что принято решение о банкротстве ЮКОСа…

– Ну, зачем?.. Зачем банкротить такую компанию?.. За-а-чем… – спрашивал себя Ходорковский.

Он искренне не понимал, зачем банкротить ЮКОС. Ведь могли не банкротить, взяли бы целым, не распиливая на куски.

Шмидт говорит, что тот был рассеян, порою не слышал, что он ему говорит, и все повторял эти слова, спрашивая то ли себя, то ли адвоката: «Зачем они это делают? За-а-А-а-чем?..».

– Он искренне не понимал, зачем банкротить ЮКОС. Он, кажется, до конца так и не смог с этим смириться, – говорит мне Шмидт. – Ведь могли не банкротить, взяли бы целым, не распиливая на куски. Все наше свидание прерывалось этими его словами. Он был плохо сосредоточен на теме разговора и то и дело произносил: «Как же это можно – банкротить такую компанию? Ну, забрали бы акции. Все забрали, но компанию-то зачем банкротить?!» Он считал это совершенно идиотским нерациональным решением. Если бы он видел, что против него предпринимаются действия хоть с каким-то умом и расчетом, без вреда для страны, ему было бы легче… Ни карцеры, ни СИЗО, ни ШИЗО, ни, в общем, предательство людей, на поддержку которых рассчитывали он и мы, ни второе дело – ничего его внешне не выводило из себя так, как это. Он всегда спокойно воспринимал негатив. Да, было неприятно, но он никогда не позволял себе уйти в себя, он держался. А вот это событие, а также арест Светланы Бахминой, (второй раз, когда я видел его в унынии), – вот тогда он не смог скрыть своих переживаний, его это мучило…

Это будет зима 2004 года. А за полтора года до этого…

Бахмина присутствовала на одном из последних заседаний Совета директоров ЮКОСа в том самом августе 2003 года. В тот день по телевидению выступил замгенпрокурора Бирюков – опять что-то про «воровские деньги» и про Лебедева, «пытавшегося скрыться за границу». По телевидению Бирюков с такими разоблачениями выступал каждый день, и все сотрудники ЮКОСа смотрели это тоже каждый день… И вот теперь на заседании Совета они видели своего начальника, который впервые за все это время вдруг горячился и кричал: «Я сейчас им отвечу! Я расскажу, как они взятки берут!», потом вдруг увидел среди присутствующих юриста Бахмину и обратился к ней: «Ну и что мне за это будет?» Вжавшись в стул, Бахмина ответила: «Ну, не больше пяти лет тюрьмы… За клевету»

– Хорошо, я готов!

Правда, на все готовый Ходорковский при всей своей дальновидности и прагматизме всерьез полагал, что суд не осмелится вынести ему обвинительный приговор без доказательств, вопреки очевидным фактам, да еще и в открытом процессе. Нет, он был готов к тому, что в тюрьме держать смогут долго, что одним делом могут не ограничиться, но вот суд он считал местом, где можно защититься. О гарантиях, на которые рассчитывал, об иллюзиях, которые питал, он не говорит. Говорят за него. Что, мол, Ходорковский рассчитывал на адвоката Падву, имеющего доступы в разные кабинеты и обладающего талантом договариваться. А договориться не получилось…

– Если бы я и попытался договориться, и пошел бы в какой-нибудь кабинет, то на следующий день об этом моем походе знала бы вся страна, – говорит мне Падва. – Это не тот процесс и не то дело, где можно договориться. Даже если бы у меня были попытки, их бы сразу обернули против него. Это гиблое дело, здесь вообще ничем нельзя было помочь. В этом деле многие адвокаты Москвы хотели участвовать. Но еще больше адвокатов, и известных в том числе, в первые дни отказались в этом деле участвовать. Я – тоже. Сразу сказал Ходорковскому, что, мол, ничем Вам помочь не смогу. Ответ был такой: «Я хочу, чтобы в этом суде люди услышали голос правды». Ну, вот, собственно. Люди услышали, а суд…

Ходорковский говорит, что почти до конца не верил, что суд, кто бы им ни руководил и кто бы над ним ни стоял, вынесет обвинительный приговор при всей очевидной бредовости обвинения и доказательств. И говорит, что его подвела наивность.

– Это скорее не наивность, – говорит его сын Павел. – Не у него одного было тогда понимание, что у нас все-таки демократия и независимый суд. Конфликты конфликтами, но суд независимый. Не было такого ощущения, как сегодня: суд – это зло, и ходить туда незачем…

…Ходорковскому и Лебедеву дали по 8 лет. Этот первый процесс длился меньше года, потом копию обвинительного акта прокуратуры назвали «приговором», сохранив в нем даже технические ошибки…

Ну, а одним из результатов первого процесса станет появление термина «басманное правосудие». С годами термин закрепится. Точно так же, как закрепится термин «большое материнское дело ЮКОСа» – то, из которого со скоростью ветра будут отпочковываться уголовные дела в отношении отдельных сотрудников компании. Точно так же, как закрепится из года в год практика применения ареста к фигурантам дела ЮКОСа. Тем, кто не уехал. Точно так же…

Можно, я дальше не буду перечислять?..