Текст книги "Мышиная любовь"
Автор книги: Вера Колочкова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)
– Садись, чего стоишь? – сердито приказал Арсений. – Водку пить будешь?
– Нет. Ты же знаешь, я не пью совсем. Вообще-то я по делу...
– Мышь, выпей со мной!
– Нет, спасибо, я не хочу. Послушай меня, Арсений...
– Хоть раз в жизни ты можешь со мной выпить или нет? – вдруг заорал он, подавшись вперед со своего диванчика. – Ты будешь со мной пить, иначе разговора не будет!
Он резко поднялся на ноги, шагнул к холодильнику, вытащил початую запотевшую бутылку водки, водрузил ее на стол. Из заваленной грязной посудой мойки выдернул два больших граненых стакана черного стекла, сполоснул под струей воды. Маша испуганно следила за его передвижениями, втянув голову в плечи. Арсений сел за стол напротив нее, наполнил стаканы наполовину водкой.
– Пей...
Маша закрыла глаза, выдохнула из себя весь воздух и, через силу сделав большой глоток и резко передернувшись, поставила стакан на стол.
– Пей до конца!
– Мне же плохо будет, Арсений! – взмолилась Маша. – Ну хватит уже!
– От водки никому плохо не бывает, не бойся. Пей!
Отчаянно преодолев страх, Маша опрокинула в себя водку, поставила стакан на стол и, округлив от ужаса глаза, уставилась на Арсения, боясь вдохнуть воздух. Водка обожгла гортань, вылилась в сжавшийся легким спазмом желудок. «Я ж ничего еще сегодня не съела, и пообедать мне Инна не дала...» – успела подумать Маша, с шумом вдыхая наконец воздух и заедая водочную горечь засохшим кусочком сыра, одиноко лежащим на одной из тарелок, беспорядочно стоящих на кухонном столе.
– Дай чего-нибудь поесть-то, хозяин! – вдруг неожиданно для самой себя легко и непринужденно произнесла она, ощущая в себе странную приятную легкость. Захотелось распрямить спину, вдохнуть всей грудью побольше воздуха, как будто разом ушли сковывающие ее напряжение и страх, а на их место пришла простая физиологическая радость от ощущения зверски здорового голода. – Слышь, умираю, хозяин, есть хочу!
Арсений, казалось, не слышал ее совсем, сидел, уставившись мутным взглядом в окно, скрестив на груди руки. Потом медленно потянулся к бутылке, снова разлил водку по стаканам.
– Пей! – отдал он короткий приказ, следя взглядом за Машей, покорно взявшейся за стакан, уже без прежнего сопротивления выпившей все до капли. Брезгливо сморщив губы, выпил сам, с шумом шмякнул свой стакан на стол и снова сложил на груди руки, уставившись в окно.
«А ничего страшного... – расслабленно подумала Маша, прислушиваясь к своему организму. – В этом даже что-то есть... Вот сейчас напьюсь и все ему скажу! И пусть знает, как я мучаюсь вот уже двадцать лет... Стоп! Я же не за этим пришла... А зачем я пришла? Ах да, мне же про Инну сказать надо, про Алену...» Мысли ее беспорядочно путались, как в вязкой паутине, в голове приятно шумело. «Надо и правда что-нибудь съесть, иначе под стол свалюсь, если снова выпить заставит!» – уже совсем весело подумала она, вставая на нетвердых ногах из-за стола и подходя к холодильнику.
– Так, что тут у нас? Арсений, ты голодный? Давай чего-нибудь поедим... Я умираю, есть хочу! – по-хозяйски доставая и выкладывая на стол сыр, колбасу, открытую банку оливок, быстро тараторила она, стараясь держаться очень прямо.
– О! А вот и отбивные нашла... Тебе разогреть? А давай холодные съедим!
Маша плюхнула на стол кастрюльку с отбивными, схватила сразу две штуки и впилась в них зубами, закрыв от удовольствия глаза.
– Так о чем ты хотела со мной поговорить, Мышь? – неожиданно резко повернулся к ней Арсений, испугав ее так, что она поперхнулась и закашлялась. Наклонившись, он сильно постучал ладонью по ее спине и, так и не дав ей прийти в себя, продолжил:
– Хотя я и так знаю, о чем... Будешь мне сейчас описывать в красках, как плохо Инне, как она без меня погибнет и что мы в ответе за тех, кого приручили... Знаю я все это, милый Мышонок, и без тебя!
– Арсений, а ты помнишь вашу свадьбу? – хриплым слабым голосом, все еще держа руку на груди, спросила Маша. – Ты тогда был счастливым таким, глаз с Инны не сводил... Ты же любил ее, Арсений, всегда любил, это ж видно было! А любовь – она ж никуда не девается, не уходит в пустоту! Она в человеке все равно остается, только прячется где-то очень глубоко... Казалось бы, так просто: пришла новая любовь, а старая прошла. Да ничего подобного! Она не прошла, а спряталась, затаилась, скукожилась, испугавшись этой новой любви! Закрылась, как цветок на ночь...
– Мышонок, ты уже напилась, что ли? Несешь всякую чушь... – снова наливая в стаканы водки, грустно улыбнулся Арсений. – Тебе и правда пить-то нельзя!
– Это не чушь, Арсений, не чушь! – горячо заспорила Маша, уже сама протягивая руку к стакану. – Если чувство было настоящим, а не надуманным, оно никуда не уходит! А иначе ты бы встал и ушел легко, ни о чем не задумываясь... И не сидел бы сейчас здесь со мной, не напивался бы с горя...
– Да не люблю я ее больше, не люблю! – раздражаясь, громко заговорил Арсений. – Просто не могу я вот так взять и бросить ее одну, она и в самом деле не выживет без меня, сдохнет, как собака без хозяина!
– Лукавишь ты, Арсений Львович, ой, лукавишь! Не сдохнет без тебя твоя Инна, будет жить, как жила... Ты сам не хочешь уходить, страшно тебе, правда? Признайся, легче будет...
– Нет, Мышонок, я уйду. Я уже решил. Просто трудно очень, ты права... Я же в этом доме родился, здесь детство мое прошло, здесь я родителей похоронил... Я как будто сам сейчас умираю, как будто половину себя здесь оставляю, а она, эта половина, сопротивляется изо всех сил... И без Аленки уже жить не могу. Влюбился я, понимаешь? Второй раз в жизни так сильно влюбился! Вижу ее – и душа улетает, так же, как тогда, с Инкой... Ты знаешь, я ведь на работу мчусь по утрам на красные светофоры, чтобы поскорее ее увидеть! И внутри все двигается, переворачивается от счастья... Кстати, а как она там?
– Как, как... Как обычно! Сидит, будто палку проглотила, гавкает на всех подряд... Боится, бедная, что ты передумаешь! Она ж на тебя ставку сделала, ты для нее лакомый кусочек! Сразу раз – и все свои мордоплюевские проблемы решить можно!
– Какие проблемы? Не понял...
– Ну, это афоризм такой. Понимаешь, в деревне Мордоплюевке богатых бизнесменов не водится, там только, как правило, животноводы и механизаторы обитают. А с ними, как известно, красивой жизни не построишь!
– Ты что-то путаешь, Мышонок! Она в городе выросла, ее бабушка воспитала, генеральша какая-то...
– Ну да, сказки юного пекаря... Прямо «Москва слезам не верит»! Как тебя легко обмануть, Арсений...
– Мышь, а ты, оказывается, злая... Ты ж стерва настоящая, Мышь! Да Бог с ним, что она из деревни! Это ж ничего не меняет!
– Да не любит она тебя, неужели ты не понимаешь?! Тебе ж потом больно будет, когда сам увидишь...
– Вот когда увижу, тогда и поговорим!
– Да ради Бога, только поздно будет! И как ты со мной поговоришь, интересно? Или ты думаешь, что я с твоей Аленой дружить буду, как с Инной?
– При чем здесь Алена? Ты со мной будешь дружить... – неуверенно произнес Арсений, вставая из-за стола и доставая непочатую бутылку водки из холодильника. – Ведь будешь? – снова спросил он, разливая водку по стаканам.
– Арсений, ответь мне, только честно... – задумчиво беря в руки свой стакан, тихо сказала Маша. – Ты для чего магазины продал?
Арсений опять уставился в окно, замолчал надолго. Потом повернулся к Маше, посмотрел в глаза, заговорил раздраженно:
– Чего ты от меня хочешь, Мышь? Я ей оставляю эту квартиру и дачу, машина у нее своя есть. Я должен с чего-то начинать? Тем более что я собираюсь и дальше ее как-то содержать! Хотя, конечно, было бы лучше, если б она на работу устроилась... Не в материальном смысле, то бишь не в целях зарабатывания на хлеб, а чтоб с ума не сойти... Я ж ее знаю. Таких себе тараканов в голову нагонит!
– Ты знаешь, Арсений, любая женщина при таких обстоятельствах без тараканов в голове не обойдется, даже самая сильная!
– Ну что я могу сделать, Мышь, что? – опять сорвался на крик Арсений и тут же сник, тяжело опустив воспаленные веки. Помолчав, уже спокойно добавил: – Ты Инку одну первое время не оставляй, ладно? И на дачу с Семеном и Варькой приезжайте, как на свою, в любое время... Для вас всех, я думаю, с моим уходом ничего не изменится...
– Для всех все изменится, Арсений... А для меня, я думаю, изменится даже больше, чем для Инны...
Арсений удивленно уставился на Машу, смотрел молча, как она вертит в руках пустой стакан, не решаясь поднять на него глаза.
– Ну чего ты на меня так смотришь? – со слезами в голосе вдруг отчаянно крикнула она. – Наливай давай скорее своей водки!
От неожиданности он уронил ноги со стула на пол, схватил в руку бутылку и рассмеялся совсем по-мальчишески, как раньше:
– Ой, Мышь, ну ты даешь! Впервые слышу, чтоб ты на меня вот так кричала! Ты совсем пьяная, что ли?
– Да, я пьяная, я вот уже двадцать лет хожу пьяная, только внутри себя...
– Как это?
– А так... Люблю я тебя. С того самого дня, как увидела... Банально, да? И с женой твоей дружу только для того, чтоб с тобой рядом быть! Ношу в себе это мучение уже двадцать лет, и на работу на красный свет мчусь, как ты говоришь, уже двадцать лет, и Семена обманываю уже двадцать лет... Так что не говори мне, что я чушь несу! Я знаю, каково это – любить и не быть вместе, очень даже знаю, так что ты мне про свою Алену не рассказывай... У меня этого тяжкого опыта гораздо больше накоплено, чем у тебя!
Горячие сладкие слезы текли и текли по Машиным щекам, глаза заволокло пеленой, сквозь которую испуганное лицо Арсения расплывалось причудливо, как в кривом зеркале. Она давно уже не контролировала себя, слова вылетали сами собой, в отчаянном крике, независимо от сознания, как пулеметная расстрельная очередь:
– Это ты не Инну бросаешь, это ты меня бросаешь, понял? Предаешь, кидаешь, оставляешь – все меня! Разрушаешь – мою жизнь! Двадцать лет! Двадцать лет жизни я посвятила одной цели – быть по возможности рядом с тобой!
Маша захлебнулась слезами, криком, закашлялась надсадно. Арсений вскочил с дивана, трясущимися руками пытаясь налить в стакан минералку, выплескивая воду через края. Схватив наполненный наконец стакан, протянул его Маше, растерянно положил руку на ее плечо.
– Не трогай меня! – дернувшись от его руки, словно от удара током, закричала Маша. – Иди к своей Алене! Оставь меня в покое наконец! Я устала так жить, я не могу больше, не могу!
– Машенька, не надо, прошу тебя, успокойся...
Арсений с силой притянул за плечи рыдающую и дрожащую Машу, гладил ласково по плечам, по спине, целовал в макушку, вытирал слезы с ее лица. Сама от себя не ожидая, Маша в каком-то слепом и пьяном отчаянии закинула руки ему на шею, коснулась губами губ... Мир тут же завертелся вокруг нее с бешеной скоростью, она уже не чувствовала, как оторвалась от пола, подхваченная на руки Арсением, как оказалась опрокинутой на большую супружескую кровать Ларионовых со сбитыми шелковыми простынями и разбросанными подушками. Реальный мир с его комплексами, условностями и страхами отлетел куда-то в сторону, удивленно наблюдая, наверное, со стороны за этой странной парой, за их совместным полетом в пропасть, куда они бросились очертя голову, не думая в коротком забытьи о том, что упадут они не на устланную мягкими пахучими травами поляну, а на холодное каменное дно... Маша не слышала, а, скорее, ощущала всем телом рвущийся наружу свой животный крик, ее столько лет сдерживаемое чувство наконец обрело долгожданную свободу и овладело полностью ее телом, словно пленник, мстящий своему стражнику за многолетнее жестокое заточение и желающий насладиться этой местью сполна здесь и сейчас, потому как другой возможности это сделать у него не будет уже никогда...
Вынырнув из тяжелого полусна-полуобморока, она долго не решалась открыть глаза. Голова болела нестерпимо, болезненными толчками, будто кто-то пинал ее ногами, как пустую консервную банку. Лицо горело огнем, тела своего Маша не чувствовала вообще, как будто оно было растерзано на мелкие кусочки и потеряло всякую способность к жизнедеятельности. С трудом разлепив тяжелые веки, она долго разглядывала незнакомую люстру под потолком, обои на стенах, сумеречное окно в обрамлении тяжелых портьер. Тихонько пошевелив рукой, поднесла ладонь к глазам, внимательно ее рассматривая. Ладонь как ладонь, ее собственная, обычная... С трудом повернув на подушке голову, увидела прямо перед собой всклокоченный затылок Арсения, безмятежно и тихо спящего. И все вспомнила. От резкого осознания всего ужаса происшедшего захотелось сбежать, исчезнуть, провалиться сквозь землю... «Это не я здесь лежу, это какая-то другая женщина валяется в чужой постели с мужем своей подруги... Кто угодно, только не я, Маша Ильина! Потому что с Машей Ильиной такого просто не могло произойти! – с ужасом убеждала она себя. – Почему мне так пусто и холодно? Вот она, рядом, любовь всей моей жизни, а я, кроме стыда, тошноты и головной боли, ничего не чувствую».
К звенящим толчкам головной боли примешался неожиданно какой-то посторонний звук, однообразно повторяющийся и вызывающий смутную тревогу. «Это же в дверь звонят, и уже долго... – вдруг догадалась Маша. – Боже, это же Инна вернулась... А дверь я на цепочку сама закрыла...»
Маша сползла с кровати, встала, с трудом распрямив дрожащие колени, собрала разбросанную по полу одежду. Проходя мимо Арсения, потрясла его за плечо, пробормотав:
– Иди открой дверь, там Инна пришла...
Он оторвал голову от подушки, непонимающе уставился на голую растрепанную Машу, прижимающую к груди ворох одежды.
– Иди открой дверь! – четко повторила ему Маша, скрываясь за дверью ванной комнаты.
В ванной она торопливо оделась, умылась, с трудом собрала распущенные волосы на затылке, скрепив их чудом застрявшей в волосах заколкой. Из зеркала на нее смотрело бледное испуганное лицо чужой женщины с огромными черными кругами под глазами, все тело сжимал судорогой холодный озноб, колени предательски дрожали, мерзкая тошнота все ближе подступала к горлу... «Нет, это не я в зеркале, это другая женщина, а Маша Ильина сидит сейчас дома, на своей уютной кухне, пьет горячий чай с мужем Семеном и дочерью Варварой!»
В коридоре уже слышался наигранный, нарочито веселый голос Инны:
– Ой, а у нас что, Мышонок в гостях, да? Вон сумка ее лежит, вон туфли... Мышонок, ты где? Ау-у-у...
– Да, это я в гостях... – выходя из ванной, столкнулась она нос к носу с Инной.
– Мышь, что это с тобой? – глядя на нее испуганно, спросила Инна, с ужасом округлив глаза. – Ты что, пила, что ли? Он заставил тебя выпить?
– Да, я выпила... А потом мне плохо стало... Ты же знаешь, я совсем не могу пить! – отводя глаза и держась за стену, бормотала Маша.
– Мышь, может, ты приляжешь пока?
– Нет, Инна, я домой поеду...
– Да куда домой, на тебе лица нет!
– Ничего, мне дома лучше будет.
– Да погоди, куда ты поедешь! – пыталась остановить ее Инна, глядя, как Маша старается изо всех сил попасть ногой в туфлю. – Сейчас я тебя отвезу, я же обещала!
– Нет, не надо, я машину поймаю... – уже в дверях пробормотала Маша не оборачиваясь.
Выйдя на улицу, она жадно глотнула свежего воздуха, но легче не стало. Вязкая и муторная тошнота не отпускала, все тело противно тряслось как в лихорадке. Она быстро поймала машину, назвала адрес, съежилась на заднем сиденье.
– Только поскорее, пожалуйста, если можно... – жалобно попросила она водителя, пожилого крепкого мужика в клетчатой старой рубахе.
– Плохо тебе, дочка? Может, в больницу отвезти? – озабоченно обернулся мужик, подозрительно вглядываясь в ее лицо.
– Нет-нет, все в порядке, просто я тороплюсь...
Открыв своим ключом дверь, Маша, не раздеваясь, прошла в ванную, не замечая удивленного Варькиного лица и не отвечая на ее вопросы. Долго лежала в горячей, пахнущей зеленым яблоком мыльной пене, закрыв глаза и впитывая в себя благодатное тепло. Странное дело: ей казалось, что чем больше согревается ее тело, тем больше мерзнет душа. Пусто было внутри и холодно, будто вытекло из нее что-то в ларионовской постели, оставив после себя не заполненное ничем пространство. «Это из меня любовь ушла... – вдруг подумала Маша. – Обиделась и ушла... А может, тоже свернулась в твердый холодный комочек и ждет своего часа, чтобы вновь раскрыться, наполнить душу прежней радостью... Скорее бы уж, иначе с этой пустотой мне долго не протянуть!»
– Мам, у тебя все в порядке? – осторожно постучав в дверь ванной, тихо спросила Варька. – Тебе ничего не нужно?
– Нет, Варюша, я сейчас выйду...
С трудом вытащив непослушное тело из приятного тепла, Маша вышла из ванной и, не снимая толстого махрового халата, с тюрбаном из полотенца на голове плюхнулась в постель, укрывшись двумя одеялами.
Ее снова знобило. Не помог принесенный испуганной Варькой обжигающий чай, не помогла и грелка, заботливо подсунутая ей под ноги дочерью. Пришел с работы припозднившийся Семен, постоял над ней растерянно, подоткнул одеяла, повздыхал сочувственно.
– Пап, может, «скорую» вызовем? Она вся дрожит как в лихорадке! Я боюсь!
– Нет, Варенька, не надо! Я простыла немного, завтра отлежусь, не пойду на работу, и все пройдет!
– Маш, у тебя что-то случилось? Неприятности, что ль, какие? – присев на корточки рядом с кроватью, спросил Семен.
– Потом, Сема, все потом... – только и успела сказать Маша, проваливаясь в глубокий обморочный сон.
– Во сколько она пришла с работы? – допрашивал Семен Варьку на кухне, вертя в руках кружку с остывшим чаем.
– Да поздно пришла, взбудораженная вся какая-то, целый час в ванной пробыла... – с тревогой докладывала ему Варька.
– Ты вот что, дочь... Я завтра рано на работу уйду, а ты сиди дома, никуда не уходи, пока мама не проснется. И пусть спит подольше. Будут звонить – все равно не буди. Болеет, мол, и все тут... Если что – мне звони на мобильный, я приеду. Поняла?
– Да, пап, все сделаю, ты не волнуйся...
Он долго не мог уснуть, ворочался на своей кровати, замирал, прислушиваясь к тихому Машиному дыханию. «Загуляла моя баба, наверное... – решил Семен, глядя в темный провал окна, грустно моргая рыжими ресницами. – Разглядел-таки кто-то ее красоту. Ну да и ничего, один-то раз и можно... Не понимает еще, что от добра добра не ищут... Ничего, все пройдет, все образуется...»
Маша проснулась от пляшущего по ее лицу яркого солнечного луча, просочившегося в комнату сквозь неплотно задернутые портьеры.
Открыла глаза, по привычке бросив взгляд на большие настенные часы.
«Уже половина двенадцатого... Я так долго никогда не спала», – подумала равнодушно, переворачиваясь на другой бок. Вставать не хотелось. Не хотелось думать, вспоминать, ворошить все произошедшее с ней накануне, даже жить не хотелось. Ощущение внутренней пустоты, казалось, выросло за ночь до огромных размеров, заполнило ее всю, вытеснило мысли и чувства, оставив лишь тоскливое равнодушие да невыносимую душевную маетность. «Лучше бы уж голова болела, как вчера, – подумала Маша. – Я бы хоть на боль отвлеклась...»
Полежав еще с полчаса с закрытыми глазами и поняв, что уснуть уже не удастся, Маша встала с постели, запахнув халат, тихо вышла на кухню. «Надо что-то делать, чем-то отвлечься, – уговаривала она себя, преодолевая головокружение. – Поесть, например, чаю попить...» На звук упавшей на пол крышки от сковородки на кухню тут же примчалась Варька, с ходу затараторила:
– Ой, мамочка, ты проснулась, как хорошо! Мы так вчера за тебя испугались... Папа сказал, чтобы я тебя не будила и к телефону не звала... Ты как себя чувствуешь?
– Ничего, Варюша, все хорошо, только слабость жуткая да голова кружится... А кто мне звонил, Варенька?
– Аркаша твой с работы звонил, и дядя Арсений тоже. Я им сказала, что ты болеешь и не придешь сегодня. Правильно?
– Правильно, Варя, правильно... Ты знаешь, я вообще с этой работы хочу уволиться. Устала я что-то. В отпуск спокойно съездим, потом посижу дома, буду вам с папой борщи варить...
– Еще тетя Инна звонила, требовала, чтоб я тебя разбудила. Ну, ты знаешь, как она умеет – капризно и по-хамски... Мам, ну почему она с тобой так обращается? Я этого видеть уже не могу...
– Я тоже, дочь... – грустно сказала Маша, следя за Варькиными передвижениями по кухне. – Я тоже больше этого ни видеть, ни слышать не могу... И не буду...
Варька обернулась от плиты, потянулась к лежащей на столе и подающей нежные сигналы телефонной трубке.
– Мам, ты все еще спишь? Что говорить?
– Я сама отвечу, Варенька, – улыбнулась ей Маша, беря в руки трубку. Услышав Аркашин голос, вздохнула облегченно: – Да, Аркаша, это я, здравствуй!
– Мария Владимировна, что случилось? Я звонил утром, мне Варя сказала, что вы заболели... Арсений Львович тут такой переполох поднял, уже десятый раз вас спрашивал, сердится...
– Он что, на работе? – равнодушно спросила Маша.
– Да, с самого утра уже здесь, успел всем разнос устроить и ведомости на зарплату подписал, сегодня деньги наконец дадут... Да, Мария Владимировна, у нас еще новость – Алена уволилась! С утра пришла, как обычно, села на свое место, делала что-то. Потом зашла к шефу – и все, только ее и видели... Девчонки из бухгалтерии говорили, что она плакала, когда расчет получала. Жалко девчонку... Не обломилось ей здесь ничего... А вы когда на работу выйдете? В понедельник?
– Нет, Аркаша, я вообще не выйду.
– Как это?
– Ну то есть приду, конечно, ненадолго, передам тебе все дела... Я решила уволиться, Аркаша.
– Да вы что!
– Ничего-ничего, ты уже большой мальчик и один справишься!
– Да не в этом дело... Просто я привык уже к вам, как-то привязался даже...
– Мне тоже с тобой было легко, Аркашенька! Ты очень интересный человек, умный, способный, у тебя блестящее будущее, поверь мне!
– Да ладно вам! Расстроили вы меня...
Аркаша положил трубку, даже не попрощавшись. Не успела Маша поднести ко рту чашку с горячим чаем, поставленную перед ней хлопотавшей по кухне Варькой, как телефон зазвонил снова. Маша взяла трубку и, услышав голос Арсения, напряглась, будто ее ударило током, поднялась со стула и быстро ушла в спальню, с силой прижимая трубку к уху и краснея, будто ее уличили в чем-то постыдном.
– Машенька, мне сказали, что ты болеешь. Что с тобой? Это из-за вчерашнего? Ты прости, так получилось все нелепо... Давай увидимся, поговорим?
– Нет, Арсений, мы не увидимся. Не могу.
– Я тебя все-таки обидел... Давай так: будем считать, что ничего не было! Вообще ничего. И ты мне ничего не говорила, и вообще я тебя вчера не видел! Забудем!
– Нет, не могу... Я правда не смогу, Арсений! В понедельник приду, напишу заявление об уходе, все дела Аркаше передам. Он справится, ты не сомневайся.
– Маша, не делай глупостей! Как ты можешь? Ты мне очень нужна, слышишь? Я не отпущу тебя! Устала – иди в отпуск!
– Нет, не хочу больше ничего!
– Эх ты, Мышонок... Ты знаешь, а я сегодня утром совсем другим человеком проснулся. Вся дурь из башки разом вылетела, как-то определилось все разом, разложилось по полочкам... Бывает же! Как будто перетрясли меня вчера с тобой, как пыльный мешок. Ты права, никуда я уходить не хочу, буду жить, как жил...
– Я рада за тебя, Арсений. Желаю вам счастья, – деревянным голосом, с трудом выговаривая слова, сказала Маша.
– Маш, я тебя прошу, не надо так переживать! Не делай из меня идиота, ради Бога! Ты думаешь, я тебя не понимаю? Все я понимаю... Давай забудем! Махнем в выходной, как обычно, на дачу, а? Баньку истопим, за жизнь с тобой поговорим! Я тебе таких шашлыков сделаю! Все уладится, все будет как прежде. А, Маш?
– Да не будет уже никогда, как прежде! Все уже другое, и мы другие!
– Может, ты и права... – помолчав, медленно произнес Арсений, – мы и правда теперь другие... Вот я говорю тебе – забудь, а мне совсем и не хочется, чтоб ты забыла! У меня такого не было никогда, честное слово, чтоб вот так, как в пропасть летел! Я чуть не умер, ей-богу! Переплюнула ты, выходит, Алену, раз меня так в обратную сторону развернуло... Как же я, идиот, не замечал ничего? Ты любила, а я не знал... Прости меня, Маша!
– Не надо, Арсений, ради Бога! Ничего не говори! Я не хочу тебя больше видеть! Прости, я плохо себя чувствую... И не звони мне больше, пожалуйста! – на одном выдохе протараторила Маша и торопливо нажала на кнопку отбоя.
Ее снова знобило. Укрывшись с головой одеялом, она зарылась в постель, свернулась клубочком и наконец заплакала, уткнув лицо в подушку и сотрясаясь всем телом. Лежащая на тумбочке телефонная трубка надрывно и жалобно снова звенела над ее ухом не переставая, и от этого плакалось почему-то еще горше. Тихо вошла в спальню Варька, постояла над ней, не решаясь заговорить, забрала умолкнувшую наконец трубку и так же тихо вышла, прикрыв за собой дверь.
«А я ведь и правда не хочу его больше видеть, – вдруг подумала Маша, вдоволь наплакавшись. – Отпустило меня, кажется. Вот только пустота эта тоскливая осталась, будь она неладна! Как будто обросло все внутри железной ржавой чешуей, и ничего больше нет, только пустота и жуткий железный скрежет...»
Сквозь тяжелую дрему она услышала призывную трель дверного звонка, интуитивно зарылась поглубже в одеяло. Только гостей ей сейчас не хватает! Кого это черт принес?
– Варька, а ты знаешь пословицу про гору и Магомета? – услышала Маша нахальный Иннин голос. – Так я вот этот самый Магомет и есть!
– Да спит она, тетя Инна, я же вам объясняю! – изо всех сил защищалась Варька.
– Если спит – разбудим! Болеет – вылечим! Что за проблемы, противный ребенок?
Инна бесцеремонно ворвалась в спальню, резко сдернула одеяло с лежащей на кровати Маши.
– Вставай, Мышь, коньяк пить будем! Я «Хеннеси» купила! С меня ж магарыч причитается! Я теперь твой должник, Мышонок! Надо же, кто бы мог подумать...
– Ты же знаешь, я не пью... – тихо проговорила Маша, с трудом поднимаясь с кровати и плетясь за Инной на кухню.
– Да ладно, не пью! С Арсюшей водку пила, а со мной коньяк не хочешь? А вообще я тебе так благодарна... Как тебе удалось его уговорить-то? Я и не надеялась даже! Вот уж действительно, пути Господни неисповедимы! Кто ж мог подумать, что и Мышь когда-то пригодится?
Маша сидела на стуле, низко опустив голову, просунув руки в рукава халата. «Господи, да когда ж это кончится?» – думала она с тихим отчаянием, наблюдая за суетой Инны.
– Смотри, какая бутылка красивая! Самый дорогой взяла! Ты знаешь, Мышь, я в одночасье поняла, что такое счастье... Сегодня утром поняла, когда проснулась от Арсюшиного крика. Выбежала в прихожую, а он стоит весь выбритый, наглаженный и орет во все горло: «Почему такой бардак в прихожей? Это что, нельзя с дороги убрать? Сидишь дома целыми днями, не можешь порядок навести!» Оказывается, он за свой чемодан запнулся, который сам же и собирал... Боже, с каким облегчением я его разбирала, этот чемодан, ты не представляешь! Такое счастье...
– Я рада за тебя, Инна... – деревянным голосом произнесла Маша, пытаясь унять очередную волну озноба.
– Чего ты дрожишь-то? Болеешь, что ли? Давай лучше подсуетись, закуску сообрази какую-нибудь!
– Мне плохо, Инна, мне лечь надо...
– Да ладно, лечь ей надо! Я что, в такую даль ехала, чтобы у твоей постели посидеть? Ничего, сейчас коньячку накатим, быстро вылечишься!
– Нет, пить я не буду.
– Будешь! Чего я, зря коньяк покупала? Я ж не могу у тебя в долгу остаться! Ты ж мою семейную жизнь спасла как-никак! Эй, Варька! Где ты, противный ребенок? Сообрази-ка нам чего-нибудь пожевать! Что тут у вас есть?
Инна распахнула по-хозяйски дверцу холодильника, достала тарелку с нарезанной колбасой, пакет с овощами, выудила половинку лимона. Сложив все на стол, повернулась к стоящей в дверях кухни Варьке:
– Так, Варя, быстренько организуй овощной салатик, только без майонеза! У вас оливковое масло есть?
– Есть, тетя Инна, у нас все есть... – каким-то странным голосом тихо произнесла Варька, медленно подходя к столу. Так же медленно, плавными легкими движениями она закрутила пробку на коньячной бутылке, поставила ее обратно в коробку, тщательно запаковала сверху. Потом резким движением встряхнула лежащий на столе пакет, аккуратно сложила в него коробку с коньяком и плавно направилась к выходу.
– Ты что? С ума сошла? – растерянно спрашивала ошарашенная Инна, провожая ее глазами.
– Пойдемте, тетя Инна...
– Куда?
– В прихожую. Вам домой пора...
– Ты что себе позволяешь, дрянь такая? – наконец пришла в себя Инна. – Ты как со мной разговариваешь! Мышь, а ты чего молчишь, скажи ей!
– У моей мамы замечательное красивое имя, тетя Инна! Ее зовут Мария, а не Мышь... Пойдемте, тетя Инна, я вас провожу...
Маша смотрела во все глаза на Варьку, молчала. Потом тихо повернула голову в сторону Инны. Они долго и молча смотрели друг на друга, словно выдерживая невыносимо затянувшуюся театральную паузу, словно соревнуясь – кто дольше... Первой не выдержала Маша.
– Будь счастлива, Инна... – произнесла она чуть слышно, опустив глаза.
Инна, придав лицу презрительно-оскорбленное выражение, молча прошествовала в прихожую, толкнув по пути острым плечом Варьку. От грохота с силой захлопнувшейся двери Маша вздрогнула и неожиданно для себя вдруг глубоко вздохнула, будто освободилась наконец от тяжкой ноши.
– Ругать будешь? – осторожно садясь на стул напротив нее, робко спросила Варька. – Ну не выдержала я, прости...
– Ну за что такую умную рыжую девочку ругать? – улыбаясь, задумчиво проговорила Маша. – А если мне умная рыжая девочка еще и чаю нальет, так даже и похвалить ее можно будет...
– Ой, это мы мигом! – подскочила со стула Варька, взметнув своей рыжей гривой. – А может, съешь чего-нибудь? Салатик, например... Я тебе без майонеза сделаю, на настоящем оливковом масле...
– Да ладно тебе, Варька! Выставили человека за дверь, а теперь веселимся... Нехорошо!
– Конечно, нехорошо, мамочка! Кто ж говорит, что хорошо? Я бы, может, и не решилась...
Варька вдруг осеклась на полуслове и замолчала, быстро взглянув на мать.
– Ну? А почему решилась-то? Колись давай...
– Мам, ты прости меня, ради Бога... Я так больше никогда делать не буду, честное слово!
– Что не будешь?
– В общем, я подслушала ваш разговор с дядей Арсением... Ты так напряглась вся, когда он позвонил, и ушла в спальню... А я взяла трубку в своей комнате и слушала...
– Варя?!
– Мамочка, ну прости! Я ведь могла тебе и не говорить об этом! А раз сказала – прости! Просто я хотела тебе сказать...
– Варя! Я не буду это обсуждать! Как ты можешь?! – в ужасе закричала Маша, закрывая лицо руками.
– Я хотела тебе сказать, что я тебя понимаю! Вот и все! – тоже перешла на крик Варька. – Я тебя понимаю и уважаю! И горжусь тобой! Я бы на твоем месте так же поступила! – И неожиданно тихо добавила: – Хотя дядю Арсения мне жалко, я с ним дружила... А с тетей Инной твоей просто нельзя было поступить иначе... У меня уже терпения не хватило... Мам, а ты его и сейчас любишь?
