Текст книги "Мышиная любовь"
Автор книги: Вера Колочкова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)
Маша тихо закрыла дверь, медленно вернулась к себе. «Господи, какая она счастливая... Как я ей завидую, Боже мой! И даже не белой завистью, а самой настоящей, черной, жестокой, жгучей, едкой, как серная кислота...» Она рассеянно огляделась, ища сумочку, и, не попрощавшись с Аркашей, который удивленно на нее таращился, вышла на улицу, медленно побрела в сторону центра.
– Что-то случилось, мам? Все в порядке? – тревожно допытывалась у нее Варька. – У тебя такое лицо...
– Все хорошо, Варюша, просто устала очень. Пойдем, выберем тебе самое красивое платье.
Они долго ходили по магазинам, счастливая и возбужденная Варька примерила уже кучу нарядов. Модельной походкой выходя из очередной примерочной, крутилась перед Машей, требуя оценки и совета. От мелькания пестрых тряпочек, поясочков, шарфиков кружилась голова, рябило в глазах. Да и ценных советов дочери она не могла дать, потому как ей нравилось абсолютно все, что бы ни надела Варька. Сама Маша воспринимала одежду как некую жизненную необходимость, соответствующую случаю: в гардеробе надо иметь пару строгих костюмов для работы, выходное нарядное платье и комфортную спортивную одежду для прогулок и дачных уик-эндов. Она никогда не понимала Инну, которая, округлив от ужаса глаза, рассказывала ей о своем позоре, выразившемся в том, что ее видели в общественных местах дважды в одном платье. В чем состоит этот самый позор, до нее ну никак не доходило, хоть убей! Да и действительно, что с нее возьмешь, с Серой Мыши? Хватает ей для жизненного комфорта обычной серой шкурки, а большего, видимо, и не дано... Не развито в ней чувство вкуса к одежде, не привито в детстве ни мамой, ни бабушкой, сельскими учительницами, вырастившими ее в полном отсутствии в семье мужей и дедушек.
– Главные достоинства женщины – ее душа да умная голова, – говорила бабушка, наблюдая за Машей, подолгу разглядывающей свое отражение в зеркале. – Кто душу разглядит, тот и счастлив будет! А все остальное, внученька, так, мишура, сорочий обман...
– А вдруг мою душу никто не разглядит, бабушка? – пугалась Маша, надевая на школьный вечер свою обычную белую блузку со строгим воротничком и стягивая собранные на затылке волосы желтой аптекарской резиночкой.
– Не бойся! Кому суждено – тот разглядит! А кто как сорока на блестящее падок, тому и душа твоя без надобности...
– А почему тогда мамину душевную красоту никто не разглядел?
– Не судьба, значит... И мамину не разглядели, и мою тоже...
– А кто мой отец, бабушка?
– Не знаю. Не сказала мне мать твоя тогда ничего. Приехала на каникулы – уже беременная была, институт пришлось заочно заканчивать... Потом только призналась, что отец твой и не знает даже, что ты у него есть! Это она так решила: если не смог полюбить – пусть и про ребенка не знает! Грех-то какой на человеке... Любила она его сильно, Машенька. По-моему, и до сих пор любит... А твою красоту душевную разглядят, ты не сомневайся! Вон Семка Ильин – так и вьется вокруг! Сумеет разглядеть – счастлив будет, и тебе за его счастье воздастся, уж поверь мне...
– Мам, посмотри! – вывела ее из задумчивости Варька, остановившая наконец свой выбор на открытом легком платье нежного бирюзового цвета, который изумительно шел к ее рыжим волосам. Маша посмотрела на ценник, и брови ее от удивления автоматически поползли вверх. Ничего себе... Нет, для Варьки ей не жалко было абсолютно ничего, надо так надо... Просто странно осознавать, как это стоимость маленькой шелковой тряпочки может быть соизмерима с двумя ее месячными зарплатами. А платил ей Арсений очень щедро! Иногда даже неловко было получать эти деньги: ей казалось, что она их и не заработала вовсе...
Он вообще никогда не был ни жадным, ни расчетливым. Казалось, он вообще не считает денег. Любой сотрудник его фирмы мог запросто попросить у него и материальную помощь, и ссуду, и подарки Арсений всем любил дарить самые что ни на есть шикарные, неожиданные, причем делал это всегда с видимым удовольствием, радуясь, как мальчишка, неописуемым искренним восторгам одаряемого. «Нет, совсем не дура губа у этой провинциальной стервочки, нашла кого охмурить, – думала Маша, наблюдая за суетой продавщиц обувного магазина, где Варька примеряла уже десятую пару туфель. – Девочка сделала абсолютно правильный выбор...»
– Мам, я правильный выбор сделала, как ты думаешь? – услышала она голос дочери. Варька стояла перед ней, держа на весу изящные белые туфельки с открытой пяткой.
– Да, Варюша, ты сделала абсолютно правильный выбор, – улыбаясь отрешенно, сказала Маша.
Дома их уже поджидал Семен с горячим ужином, с бутылкой сухого красного вина. После ужина они сидели на диване, умильно и одинаково улыбались, глядя на свое рыжеволосое крутящееся перед зеркалом чадо в шикарном дорогом платье. «Вот оно, счастье... Руками потрогать можно. Живи, как говорится, и радуйся. А на душе не только кошки скребут, там еще и камни тяжелые ворочаются, и черный дождь вперемешку с пеплом шуршит не переставая...» – думала Маша, возвращаясь мысленно вновь и вновь в пережитое: вот она открывает дверь и видит раскачивающегося из стороны в сторону Арсения, баюкающего в руках Алену, прижимающего сильно и нежно ее голову к плечу...
– Маш, ты болеешь, что ли? – услышала она участливый голос Семена. – У тебя глаза какие-то сильно температурные. – Или устала? А может, давай в отпуск махнем? На недельку, а, Маш? Пока у Варьки вступительные экзамены не начались? А с Сенькой я сам договорюсь...
– Не смей никогда называть его Сенькой! Какой он тебе Сенька? Я же просила тебя! Я же как человека тебя просила!
Неожиданно для себя Маша истерически расплакалась и не могла остановиться, чувствуя, почти физически ощущая стыд от своих этих слез, от обескураженности мужа и дочери, растерянно застывших над ней в нелепых позах.
– Варька, валерьянку неси! – скомандовал наконец Семен.
Смешно подогнув колени и неловко ковыляя на высоченных каблуках, Варька бросилась в кухню, загремела попавшимся на пути стулом.
– Пап, да нет у нас никакой валерьянки! – испуганно орала она уже оттуда.
– Ну просто воды принеси!
Выхватив у подбежавшей дочери стакан, Семен набрал полный рот воды и, смешно вытаращив глаза, изо всех сил брызнул на Машу. Вздрогнув, она мгновенно перестала плакать, испуганно уставившись на мужа:
– Ты что, с ума сошел?
– Так растерялся я... Ты ж раньше никогда так не плакала... А водой нас с братьями в детстве бабушка лечила. Подойдет всегда неожиданно, да ка-а-ак брызнет!
– Ну не знаю как насчет лечения, а заикой на всю жизнь человека можно оставить! – уже со смехом сказала Варька, стряхивая с нового платья прилетевшие редкие брызги.
Они посмеялись еще втроем, потом попили вместе чаю с тортом, беззлобно переругиваясь на тему очередности мытья посуды. Вспомнив удачно и к месту про морской закон, Маша с Варькой быстро выскочили из-за стола, торжественно нацепили на Семена фартук и ушли спать.
Маша заснула в то же мгновение, как голова ее коснулась подушки. «Хорошее успокоительное придумала Семенова бабка... – успела подумать она засыпая. – Завтра трудный день, надо будет все рассказать Инне... А может, с Ленкой сначала посоветоваться? Ладно, утро вечера мудренее...»
Она уже не слышала, как в спальню вошел Семен, не видела, как долго смотрел на нее, спящую, как переливались в его рыжих глазах теплота, любовь, забота и тревога, вместе взятые...
– Мышонок, а может, тебе все-таки показалось? Ну подумаешь, приобнял шеф секретаршу... Да я тебе сколько угодно анекдотов расскажу на эту тему! – рассуждала Ленка, поедая уже третью отбивную подряд.
Они сидели втроем на Машиной кухне, пытаясь осмыслить сложившуюся критическую ситуацию. Инна курила одну сигарету за другой, ничего не ела, молчала отрешенно, как будто разговор касался не ее, а какой-то другой женщины.
– Вы знаете, девочки, я всю жизнь ждала чего-то подобного. И ждала, и не верила, что именно со мной это может произойти... – наконец заговорила она, потушив очередную докуренную до фильтра сигарету в переполненной окурками пепельнице.
– Да ладно, не впадай в панику! Ничего же еще не случилось! – оптимистично провозглашала с набитым ртом Ленка, жестикулируя ножом и вилкой.
– Конечно, не случилось! Когда случится, уже поздно будет боржоми пить! А сейчас-то что делать? – прикуривая дрожащими пальцами очередную сигарету, допытывалась Инна. – Истерику ему закатить? Алене этой волосенки повыдирать?
– Ты что, ни в коем случае! Она тебе только спасибо скажет! Он после этого уж точно к ней свалит, даже и не сомневайся... И так, наверное, надеется, что Мышь все тебе рассказала...
– А что, что тогда делать? – истерила Инна.
– Ничего не делать... Жить как прежде. Быть хрупкой и нежной, никчемной и бестолковой в житейских делах, постоянно мелькать у него перед глазами в образе живого укора совести...
– Так я и в самом деле никчемная и бестолковая в этих самых делах! Только и умею, что за собой следить, всю жизнь на это положила... Сколько я денег оставила в салонах да тренажерных залах! Нет чтоб дуре заначки делать на черный день...
– А кстати, поговорим-ка на всякий случай о вашем совместном имуществе. – Ленка отодвинула подальше совершенно чистую, как всегда, тарелку, освобождая около себя пространство. – Квартира ваша на чье имя оформлена?
– Ее Арсюше родители подарили, я там только прописана...
– Так... – задумчиво произнесла Ленка. – А дача?
– А дача по наследству ему досталась, вы ж помните, там раньше его родители жили, мы еще к ним в гости ездили... А машина моя на меня оформлена, я это точно знаю!
– Да что машина! – раздраженно произнесла Ленка. – Груда железа твоя машина! Ну и дура ты, Ларионова...
Помолчали. Инна лупила растерянно красиво накрашенными глазами, готовясь вот-вот расплакаться. Ленка прикурила сигарету, выдыхая дым, повернулась всем корпусом к Маше:
– Слушай, Мышь, а магазины у него как оформлены? На имя фирмы или на него?
– Были на него...
– То есть как это были?!
– А он их продал... Я недавно занималась оформлением бумаг, уже даже и свидетельство на право собственности покупатель получил... А площади мы теперь у того же покупателя арендуем...
– Ну а как он объяснил-то хоть это? Говорил тебе что-нибудь?
– Да я и не спрашивала. Он дал мне задание – я выполнила, и все...
– Ну молодец, исполнительная ты наша! Теперь у этой дуры вообще ничего нет! – выразительно вскинув руку в сторону Инны, провозгласила Ленка. – Все приберет к рукам твоя васнецовская Аленушка на камушке!
– Да подождите, девочки, паниковать... Ничего же страшного не случилось! Да и не может Арсений поступить подло, он не из таких... – тихо рассуждала Маша. – Вы знаете, мне что-то странное показалось в том, как он ее обнимал. Не как влюбленный мужчина обнимает женщину, а как-то по-другому... Как отец, что ли...
– Да что ж тут странного-то? – возмутилась Ленка. – Он на двадцать лет старше ее! Она для него во всех ипостасях существует – и как женщина, и как ребенок... Слушай, Инна, а это идея! Может, тебе срочно забеременеть?
– Ну да, вспомнила баба, як дивкой була! Он уже месяца три ко мне не притрагивался!
– Как это? – ужаснулась Ленка. – Ничего себе, как все запущено... А что ж ты раньше-то молчала?
– Да я думала, у нас такая гармония... Как в том анекдоте: ему не хочется, а мне и не надо...
– Вот двадцать лет тебя, Ларионова, знаю, а даже и предположить не могла, что ты такая наивная идиотка!
– Ой, Лен, хватит уже! Мне и так хреново, еще ты тут со своими оценками!
Инна наконец расплакалась, не сдерживая больше слез, размазывая черные потоки туши по щекам. Ленка виновато суетилась, совала ей в руки салфетку, что-то тихо приговаривая, гладя по плечам. Инна, капризно отмахиваясь от Ленкиных жалостливых причитаний, плакала еще горше, как будто та и была в этот момент ее главной обидчицей, недостойной ее, Инниного, прощения...
Маша молча сидела за столом, наблюдая за ними. Странное чувство овладело ею. Где-то было оно сродни обыкновенному злорадству, и в то же время она искренне, по-бабьи жалела эту женщину, с которой – кто знает – и не общалась бы никогда, не будь она женой Арсения. А может, это была злорадная жалость, если вообще такое чувство имеет место быть...
– Пойдем, умоемся...
Ленка обняла Инну за плечи, увела в ванную. В кухню заглянула любопытная Варька, шепотом спросила:
– Мам, что-то случилось? Какое у вашей королевны горе?
– Иди, Варь, к себе... И не вздумай подслушивать никогда! Не царское это дело, дочь!
– Да что я, маленькая, чтоб подслушивать? Я ж так, из женской солидарности, можно сказать... Да и интересно, отчего богатые тоже плачут...
– Варя!
– Все-все, ухожу-ухожу, меня здесь больше нет...
Инна вышла из ванной умытая, с опухшим от слез лицом.
– Мышь, дай косметику какую-нибудь... Пудру, тушь... Не могу же я в таком виде на улицу выйти!
– Инна, я же не крашусь...
– Что, вообще? – ужаснулась Инна, внимательно разглядывая Машино лицо. – Надо же, никогда не замечала...
«Ты вообще и меня-то никогда не замечала, смотрела всегда как на белую стену», – подумала Маша. Вслух же произнесла:
– Сейчас у Варьки попрошу... Варюша! – крикнула она в сторону комнаты, где сидела дочь. – Принеси тете Инне свою косметичку, пожалуйста!
Варька тут же появилась в дверях, держа в руке большую яркую сумочку с косметикой, с любопытством рассматривая Инну.
– Покажи, что у тебя там... – Инна брезгливо сморщила губы, начала рыться в Варькиной косметике. – Боже, барахло какое... Я надеюсь, ты не на китайском рынке это все покупала?
Маша увидела, как вспыхнули на Варькином лице и без того яркие веснушки, сделала ей злые и умоляющие глаза, прося взглядом не хамить.
Варька вдруг широко улыбнулась, показав великолепные ровные зубы, заморгала наивно рыжими ресницами:
– Ой, что это с вами, тетя Инна? Какая вы страшненькая, оказывается... Без слез и не взглянешь! А косметика у меня хорошая, французская, настоящая. Родители на мою красоту неземную не скупятся... Хотя зачем мне? Красоту, ее ведь никакой косметикой не испортишь... Да вы берите, не стесняйтесь, вам-то надо...
– В кого ты такая хамка выросла, Варвара? Вроде мать твоя тише воды, ниже травы... Про отца я вообще промолчу! – со злобой бросила ей Инна.
– А я за всех, по закону компенсации...
– Ладно, Варя, иди к себе! – вмешалась в этот опасный диалог Маша.
– Как ты ее плохо воспитала, Мышь! – не могла никак уняться Инна. – Она меня совсем не уважает! Тоже, подружку нашла!
– Ладно, хватит на ребенка бочку катить! – заступилась за Варьку Лена. – Ты ж сама первая начала! Думай лучше, что тебе дальше делать!
– А что мне делать? Я не знаю... – сникла Инна, вертя в руках коробочку с пудрой.
– Значит, так, – многозначительно помолчав, сказала Ленка. – Ведешь себя с ним как обычно. И никаких истерик, поняла? В глазах – только счастье и радость, и улыбайся пошире... Не спрашиваешь, куда пошел, откуда пришел, да почему так поздно... И всячески демонстрируешь свою женскую слабость и никчемность. Только не переиграй, знаю я тебя... Ни в коем случае не дай ему понять, что ты знаешь про эту Алену. И болезнь себе какую-нибудь придумай красивую, интеллигентную... Арсюша у нас мужик шибко порядочный, мы его за три рубля не отдадим! Самим пригодится... Я вот думаю, может, нам чуть-чуть ревности организовать? А, Мышонок, как ты думаешь?
– Как это, ревности? – удивленно уставилась на нее Маша.
– Ну как, как... Вот звоню я, например, к Ларионовым домой. Арсюша берет трубку, а я ее кладу. Я снова звоню, он снова берет, я опять кладу... А потом трубку берет Инка и разговаривает со мной, как с мужиком, – извините, мол, уважаемый, прекратите свои звонки, вы ж понимаете, я мужа люблю, и вообще, я не такая, я жду трамвая...
– Ну да, а вдруг он, наоборот, обрадуется возможности меня кому-то сплавить? Нет, Ленка, такие игры – не вариант...
– Ну, тогда я не знаю... – развела руками Ленка. – Не хочешь в игры играть – можно действовать и более жесткими методами.
– Это какими? – насторожилась Маша.
– Какими, какими... Есть у меня парочка крутых знакомых, еще с интернатской юности, из «общества синих», знаешь про такое? Так вот, эти ребята одним своим видом напугать могут, а если слегка прижмут – твоей Алене мало не покажется...
– Нет! И не думай даже! Нам еще Уголовного кодекса в этом деле не хватало! Сами справимся! – остудила Ленкин пыл Маша.
– Да ладно, сами так сами... Но ты мне все равно эту Алену покажи, мне даже интересно стало... Я на днях к тебе на работу заскочу, разведаю обстановку. И вообще, время уже позднее, засиделись мы у тебя, Мышь... Давай, Ларионова, надевай улыбку на рожу да поезжай домой, поджидай своего верного любящего мужа, как и договорились... А кстати, вы не забыли, голубушки? – вставая из-за стола и направляясь в прихожую, спросила Ленка. – В субботу едем в деревню к моему Овсянке, баба Нюра нас ждет, пироги печь будет!
– А может, без меня? – заныла Инна. – Сама же сказала, чтоб я дома была, верного мужа поджидала...
– Ничего-ничего, поедешь, развеешься. Ты ж не просто так, ты ж ради подруги... Арсюша такие вещи понимает и приветствует! Так что жди, в субботу утром я за тобой заеду!
Маша по традиции расцеловалась с Ленкой, улыбнулась вежливо на Иннино небрежное помахивание рукой, закрыла входную дверь, вернулась на кухню. Вскоре туда же притащилась Варька, села за кухонный стол, сложив ручки одна на другую, как прилежная первоклассница.
– Ругать будешь? – спросила тоном напроказившего ребенка, хлопая рыжими ресницами.
– Да нет, разве такую вежливую девочку можно ругать? – в тон ей ответила, улыбаясь, Маша.
– Вот объясни мне, мам, одну вещь... – заговорила Варька задумчиво. – Вот когда тебя тетя Лена Мышонком называет, это воспринимается просто как производное от твоего имени, по-дружески, тепло и ласково. А вот у тети Инны ее обращение Мышь звучит так, как будто ты и в самом деле противная серая мышь, на которую и смотреть-то неприятно, не то что с ней разговаривать...
– Не знаю, дочь... Я уже привыкла, не замечаю даже...
– Мам, а зачем к этому привыкать? Какая в этом необходимость? Что, если ты не будешь дружить с тетей Инной, дядя Арсений тебя выгонит с работы? Да даже если и выгонит, ты больше другой работы себе не найдешь? Вот не понимаю я! Просто не могу смотреть на вашу эту фоновую дружбу!
– Какую-какую дружбу, не поняла? – Маша развернулась к дочери от раковины, за которой мыла посуду, удивленно на нее уставилась.
– Ну, это когда вся дружба строится на том, что один для другого составляет выгодный фон... Тетя Инна на тебе на всю катушку отрывается, будто демонстрирует всем: смотрите, люди добрые, с кем мне, такой неземной красавице и умнице, приходится дружить... С серой мышью какой-то... Позор! Пожалейте меня, люди добрые!
– Ну, это уже преувеличение, дочь, аллегория... Ты просто фантазерка, мыслишь образами. Мы дружим втроем уже сто лет, привыкли друг к другу, да и поздно в моем возрасте друзей менять...
– Не знаю, мам, лукавишь ты что-то. Вот чувствую – лукавишь, а где собака зарыта – понять не могу!
Маша не успела ей ничего ответить, да, собственно, и не знала, что ответить дочери. Хлопнула входная дверь, Варька подскочила со своего стула, помчалась в прихожую. В кухню вошел улыбающийся Семен, неся ухватившую его за шею Варьку, ласково приговаривая:
– Смотри, Маш, скоро девку замуж отдавать пора, а она все на шее виснет...
– Да ну его, этот замуж, я с вами жить буду!
– Накорми лучше отца, чем глупости-то говорить, – улыбаясь, сказала Маша. – Устала я сегодня что-то... Пойду спать лягу.
Маша медленно развязала фартук, проходя мимо дочери, поцеловала в рыжую макушку. Уже лежа под одеялом, вспомнив Варькино «лукавишь, мам...», наконец дала волю слезам. «Хорошая моя, умненькая рыжая девочка! Прости свою неразумную мать! Прости, что место в моем сердце, целиком и по праву тебе принадлежащее, занято другим человеком, который об этом и не догадывается и ради которого я буду дружить с кем угодно, даже с чертом лысым...»
* * *
– Да как это вы не помните, я же рассказывала уже! – сердилась Ленка то ли на сидящих в машине Машу с Инной, то ли на выбоины и ямы на узкой проселочной дороге, которые безуспешно пыталась объехать. – Наш Овсянка – это сын бабы Нюры, нянечки из детдома! Она меня с ним и познакомила! Он бывший моряк, а теперь реставратором заделался, нынче всех на творчество потянуло... С женой развелся, живет теперь с бабой Нюрой, иконы реставрирует... Ну в общем, с большими тараканами мужик, конечно, тут уж ничего не поделаешь. Зато тихий и спокойный. Если ему перышки почистить, очень даже ничего смотреться будет!
– Ну да, конечно, – саркастически усмехнулась Инна. – Овсянку сколько ни украшай, она все равно овсянкой останется!
– Ладно, королева ты наша английская, не очень-то там выступай... И вообще, я тебя предупредить хочу: баба Нюра женщина простая и добрая, и не вздумай перед ней рожи презрительные корчить!
– А я ее помню, Ленка... – тихо сказала сидящая на заднем сиденье Маша. – Она к тебе в общагу приходила. Так она ведь и тогда уже в возрасте была, а сейчас, наверное, совсем старенькая стала... Она тогда так плакала, когда уходила, так тебя обнимала...
– А она ко многим ребятам ходила. И сейчас ходит. А к Димке Андрееву даже в колонию на свиданку ездила, я ей денег на дорогу да на продукты давала... Сейчас, Мышонок, таких баб Нюр уже нет... Так что считайте, девки, что у вас сегодня особенный день – с редким видом человека познакомитесь! Вымирающим, так сказать... Странно, да? Люди придумали заносить редкие виды животных и растений в Красную книгу, а про себя забыли! Да шучу я, шучу, Ларионова, не таращь так на меня свои прекрасные подведенные глаза! Лучше скажи, как там наш Арсюша?
– Да все так же... Приходит – молчит, уходит – молчит...
– Плохо... Мышонок, а на фирме как дела? Докладывай обстановку на фронте.
– Да чего там докладывать, мой генерал, на нашем фронте тоже все хреново! Вчера после обеда ни его, ни Алены уже и близко не наблюдалось, вместе свалили как пить дать! – на одном дыхании протараторила Маша, изо всех сил стараясь придать голосу хрипловатые Ленкины интонации.
– Ладно, Мышонок, один ноль в твою пользу! – грустно рассмеялась Ленка. – Потом поговорим... Сегодня у нас на повестке дня устройство моей личной жизни. Подъезжаем, девочки...
Ленка остановила машину у небольшого деревенского дома в три окна с палисадником, с высокими кустами сирени, видневшимися из-за забора, зазывно посигналила.
Потом первая выскочила из машины, открыла низкую калитку. От крыльца к ней уже торопливо, раскинув руки, ковыляла баба Нюра, с трудом переставляя тяжелые ноги в смешных остроносых резиновых калошах, седая, простоволосая, в длинной шерстяной кофте с вытянутыми карманами.
– Аленушка, красавица моя писаная, наконец-то собралась ко мне... – причитала старушка, обнимая и целуя Ленку.
– Надо же, Аленушка... – тихо пробормотала Инна, обращаясь к Маше. – Никуда от этих Аленушек не денешься, что за жизнь... Плюнь – непременно в Аленушку попадешь...
– Что ты там бормочешь, жаль моя? – со смехом обернулась к ней Ленка. – Познакомься лучше! Это, баба Нюра, Инна, а это Маша – мои подруги... Вот, приехали твоих знаменитых пирогов отведать.
– Ну скажешь тоже, доча... Какие такие мои пироги! – засмущалась старушка, ласково оглядывая Машу с Инной. – Проходите, девоньки, в избу, сейчас обедать будем... Саша! Дай гостям умыться с дороги!
Навстречу им по большому двору, сплошь поросшему кудрявой аптечной ромашкой, шел высокий худой мужчина в тренировочных штанах с лампасами, в клетчатой рубашке навыпуск. Длинные русые волосы его были забраны в жидкий хвостик, глаза улыбались приветливо.
– Здравствуй, Саш... Познакомься, подруги мои. Это Инна, а это Маша...
Рука у Саши была большой, сухой и теплой. Машина ладошка как-то сразу приятно утонула в этом тепле, ей даже показалось, что она уже видела этого Сашу, даже была когда-то знакома с ним. Это чувство преследовало ее и позже, когда они сели за стол и выпили по первой за знакомство и по второй за встречу... «Да нет, показалось, – убеждала она себя. – Просто энергетика от него добрая идет, вот и кажется, что сто лет знакомы...»
А пироги у бабы Нюры оказались действительно необыкновенными. Особенно поразил ее пирог с рыбой, который, оказывается, нельзя было резать ножом, а полагалось полностью снимать румяную верхнюю корку и брать на тарелку рыбу, запеченную внутри целиком, вместе с зеленым луком, перцем, лаврушкой... И заедать эту рыбу верхней и нижней корочкой, которую опять же полагалось не резать, а рвать руками, обжигаясь и вскрикивая. Вкусно...
Даже Инна, считавшая себя стопроцентной эстеткой, вовсю уплетала за обе щеки рваные руками корочки, облизывала пальцы, громко смеялась прибауткам бабы Нюры, раскрасневшейся от полрюмки водки и довольной своим триумфом стряпухи.
– Ешьте, девоньки, ешьте... В городе вашем никто таких пирогов не напечет... Сейчас еще шаньги со сметаной подойдут, у меня к ним молоко парное есть, у соседки утром взяла...
– Нет, шаньги я уже не осилю, баба Нюра... – откинувшись на спинку стула, засмеялась Инна. – Шаньги – это мы потом...
– Осилишь, девонька, осилишь! Вон ты худа кака, как коза моя, Манька! Негоже бабе без мяса жить, наедать надо, не то мужик разлюбит!
– Вот! – засмеялась громко Инна, с вызовом глядя на Лену с Машей. – Вот чего мне не хватает! А вы развели стратегию с тактикой, тоже мне... Все просто, оказывается!
– Ну так в чем проблема, подруга? Пробуй, экспериментируй... Все в твоих руках! – широко развела руками Ленка.
– А может, девочки, в этом и есть сермяжная правда, а? – перестав смеяться, грустно рассудила Инна. – Была б я толстой, старой, неухоженной, может, тогда бы он не посмел? Старых толстых жен, наоборот, жалеют, даже анекдот на эту тему есть. Как там, я забыла... Что-то про чемодан без ручки: и выбросить жалко, и использовать нельзя...
Саша понимающими грустными глазами смотрел на Инну, молчал, не участвуя в разговоре. «А ведь ему наверняка есть что сказать... – думала Маша, исподтишка наблюдая за ним. – И лицо у него умное очень, и совсем он на овсянку не похож...»
Постепенно у разморенных едой и выпивших немалое количество водки Ленки и Инны начали слипаться глаза.
– Баба Нюра, мы поспим немножко, ты не возражаешь? – вставая из-за стола, сказала Ленка.
– А и правда, девоньки, идите поспите...
«Ну вот, а мне, как обычно, придется посуду мыть, – обреченно подумала Маша, глядя на разоренный стол. – И когда я уже научусь эту водку наконец пить? Сейчас бы тоже спать завалилась...»
Неожиданно до нее донесся восторженный Иннин визг. Маша подскочила со стула, вместе с бабой Нюрой заторопилась в комнату. Инна барахталась в высокой мягкой перине, смеялась громко и весело:
– Что это? Я думала, это кровать... Легла и провалилась! Боже, как здорово!
– Это перина, девонька... У вас в городе, поди, уж и никто таких не держит... – глядя на нее, смеялась и баба Нюра. – Поспи сладко, может, жирок какой и завяжется...
С визгом запрыгнула на перину и Ленка, совсем утопив в ней смеющуюся Инну. Набарахтавшись вдоволь, они наконец заснули крепким здоровым сном. Маша под руководством бабы Нюры не торопясь мыла посуду, наблюдая в маленькое кухонное оконце за Сашей, таскающим на коромысле по двору тяжелые ведра с водой.
– Баньку для вас готовит... – проследив за ее взглядом, сказала баба Нюра. – Хороший он у меня, спокойный да работящий. Золото, а не мужик. Не пьет, не курит... А вот не пожилось чего-то с женой, ко мне приехал... Спрашивать начинаю – молчит... Может, с Аленушкой у них чего-то сладится, а? Как ты думаешь, девонька?
– Не знаю, баба Нюра... Может, и сладится...
Перемыв всю посуду, Маша вышла во двор, ступила босой ногой на кудрявую ромашку. Тихо прошла по узенькой тропинке в огород, огляделась.
Вокруг покосившейся изгороди гордо высились толстые стебли репейника вперемежку с подрастающим подсолнухом, дальняя полянка в конце огорода вся взялась желтой сурепкой да иван-чаем. Аккуратные высокие грядки сплошь заросли сорняками, давно уже требовали прополки. Маша наклонилась, раздвинула руками высокие стебли лебеды, разглядела хилые, вылезшие из земли аккуратные пушистые ряды ростков моркови, принялась освобождать их из плена. Прополола всю грядку, встала, полюбовалась. Красиво...
Склонившись над следующей грядкой, услышала сзади тихие шаги, обернулась. За ее спиной стоял улыбающийся Саша:
– Машенька, вы как Золушка... Пока мачеха спит, надо разобрать фасоль, отделив черную от белой, посадить семь розовых кустов...
– И подумать о смысле жизни, – смеясь, подхватила Маша. – Что ж вы, принц, огород-то так запустили? Ни одна Золушка не справится!
– Да, каюсь, запустил... – Саша присел на корточки напротив, стал полоть ту же грядку. – А вы, Маша, совсем не похожи на своих подруг. Молчунья.
– Ну вы тоже, я поняла, красноречием не страдаете.
– Да когда-то страдал. И красноречием, и карьеризмом, и желанием обязательно быть кем-то... Пыжился, суетился изо всех сил. Потом прошло.
– Почему? У вас что-то случилось? Извините, может, я бестактно спрашиваю...
– Да в общем, конечно, ничего особенного и не случилось. Наверное, скучно стало. Холодно и скучно...
– Депрессия?
– Нет, я бы так не сказал. Просто я философствовать много начал. А знаете, что является отличительной чертой несчастливого человека?
– Что? – с интересом спросила Маша, подняв на него глаза.
– Он начинает философствовать. Счастливые люди просто живут в своем бытии и ни о чем не думают, а несчастные начинают кропотливо заниматься анализом своей жизни, уходить в себя... Вы не замечали?
– Может быть... – задумчиво произнесла Маша.
– Я очень долго считал себя абсолютно счастливым человеком. Как же – у меня цель была... Хотел добиться любви женщины. Все силы на это положил, всю молодость. Суетился все чего-то перед ней, доказывал, что я личность, что и меня любить можно... Когда очень долгое время любишь одного человека, которому твое драгоценное чувство и не нужно совсем, силы из тебя быстро уходят. Вот тут-то пресловутый комплекс неполноценности и вцепляется в тебя намертво, и начинаешь себя критиковать и анализировать: что с тобой не так, почему тебя не любят... Опасная штука, я вам скажу. Никому такого не пожелаю.
– Но любовь без взаимности – это ведь тоже любовь... – робко попыталась вставить Маша.
– Нет! – с тихой какой-то яростью продолжил Саша. – Это вам так кажется, это в женских романах неразделенная любовь овеяна флером романтики, а на самом деле – обыкновенная бытовая мука, уж поверьте мне! Я ведь рано женился, глупым был совсем, несмышленышем. Встречались всего две недели... А когда моя девушка любимая с ходу согласилась выйти за меня замуж – в облаках летал от счастья, на руках носил... Это потом, позже уже понимать начал – не любит она меня, терпит изо всех сил. Вот и поставил себе великую цель – выслужить любовь своей необыкновенностью, значительностью...
