Текст книги "Не спорьте со счастьем"
Автор книги: Вера Колочкова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Дин, может, ты…
– Ой, да конечно! Конечно, я посижу с девочкой! Вы езжайте, там отец все-таки! – с готовностью рванула к ней Диля, протягивая руки и краем глаза наблюдая, как поползли вверх от удивления брови Семена Максимовича.
– Лар, ты что? Она же… – тихо тронул он за плечо Лару и тут же осекся, будто и сам не знал, что стояло за этим «она же». А что он мог сказать, собственно? Что Лара ее, Дилю, совсем не знает? Что она мигрантка-гастарбайтерша и вроде как женщина второго сорта? Хорошо, хоть вслух все это не проговорил…
– Едем, Дина! – решительно сбросила с плеча его руку Лара. – Сначала в сад за моей Машкой, потом за твоим… как, кстати, зовут твоего сына, я забыла?
– Алишер. Алька. Только… Только у нас же еще собака! Нам Ирина Григорьевна свою собаку оставила!
– Да знаю я эту собаку! Там не собака, а недоразумение. Поехали, Дина! Мне надо на вечерний рейс успеть! Сначала в сад, потом за твоим сыном, потом ко мне… Поехали!
Уже садясь в Ларину приземистую серебристую иномарку, Диля вдруг подумала мельком – вот же несет ее куда-то судьба! Ни вздохнуть, ни подумать, ни опомниться не дает. Картинка жизни крутится калейдоскопом, успевай только из кадра в кадр перепрыгивать. Лара, будто почувствовав ее смятение, глянула сбоку, проговорила тихо:
– Не трусь, Дина. Конечно, моя Машка далеко не подарок, но ты сразу строгий тон с ней возьми, чтоб слушалась. А дома у меня сама разберешься, что к чему. В холодильнике вроде еда есть… Денег я тебе оставлю.
– А… надолго ты уезжаешь?
– Не знаю. Даже примерно сказать не могу. Может, на три дня, может, на неделю. А то и больше. А ты с этой… с детской ветрянкой управляться умеешь? У тебя сын болел?
– Да. Болел. Да там ничего особенного – надо прыщики зеленкой вовремя прижигать, и все.
– Ну, это как сказать… Мою Машку попробуй прижги! Такую истерику закатит, что будь здоров. Только если в сонном состоянии… Да сейчас сама увидишь мое чудо, уже к саду подъезжаем…
За окном мелькал дачный богатый пригород, окутанный дождевой хмарью, мокрые кирпичные коттеджи надменно проглядывали терракотой сквозь реденькие сосновые перелески. Около одного из таких коттеджей Лара остановила машину, вышла, бросив Диле коротко:
– Ты не ходи со мной. Посиди пока. Я скоро.
Диля торопливо открыла сумочку, сунулась к зеркальцу, осмотрела себя критически, будто предстояло ей знакомство с интересным мужчиной, а не с маленькой капризной девочкой. Даже губы слегка подмазала. Потом улыбнулась нервно – вот же идиотка… Достав салфетку, тщательно стерла помаду, бросила зеркальце обратно в сумку. И приказала себе успокоиться.
По песчаной дорожке от высокого крыльца коттеджа уже поспешала к машине Лара, волоча за собой девчонку лет пяти, в ярком оранжевом комбинезоне. Девчонка не то чтобы упиралась, но вела себя как-то странно – подпрыгивала на каждом шажке и будто стремилась присесть на корточки, широко расставляя ноги в крепких ботинках на толстой подошве. Открыв заднюю дверь машины, Лара пропихнула ее на сиденье, слегка поддав по попке, потом быстро уселась на водительское место и сразу потянулась к ключу зажигания, одновременно сообщив скороговоркой:
– Машка, это тетя Дина, она с тобой поживет, пока меня не будет! И только попробуй какой-нибудь фокус выкинуть, поняла?
– Мм! – издала короткий и визгливый, какой-то нутряной звук Машка и даже ручонкой замахнулась слегка, когда Диля повернула к ней улыбающееся лицо.
– Машк, а по заднице? – выруливая на трассу, с той же торопливой озабоченностью произнесла Лара. – Учти, Машка, тетя Дина – не нянька. В том смысле, что она педагогических институтов не кончала и вокруг тебя с правильным воспитанием носиться не будет. Если что, сразу в лоб даст. И все дела. Поняла? А для правильного воспитания у нее свой собственный сынок имеется.
Дина покосилась на Лару неодобрительно – зачем так? Чего уж из нее монстра какого-то делать? В лоб, главное… Сроду у нее рука не поднимется, чтоб дать малому ребенку «в лоб». Зря, зря она так.
– Мм! – снова замахнулась ручонкой Машка, но уже без прежнего энтузиазма. И глянула со злобной опаской, тут же отвернувшись к окну.
– Видала? – скосила глаза в сторону Дили Лара и мотнула слегка головой назад. – Не ребенок, а чистый депутат Жириновский! В принципе никого слушать не умеет. – И, снова обращаясь к Машке, произнесла громко: – Маш, там дедушка опять в больницу попал, понимаешь ты человеческий язык или нет? Не могу я тебя с собой взять! Так что веди себя прилично! Пожалуйста, дочь…
– Да все она понимает! И будет вести себя хорошо. Правда, Маш? – бодренько произнесла Диля, снова обернувшись к девчонке. – Я думаю, мы даже подружимся… Да, Маш?
Девчонка закусила нижнюю губку и, втянув голову в плечи, резко мотнула головой из стороны в сторону, что могло означать либо несогласие с предложенной дружбой, либо просьбу оставить ее в покое, что для Дили было одинаково нехорошо.
Тут же ворохнулась в голове пугливая мысль – что она дальше будет с этим нахохлившимся воробышком делать? А вдруг девчонка, например, в знак протеста голодовку объявит? Или с прогулки убежит, не дай бог? Может, зря она вообще в это дело ввязалась?
– Как бы мне на самолет не опоздать… – вывел ее из задумчивости Ларин голос. – Если сейчас на въезде в город пробка образуется, уже точно не успею. Хотя время еще не пиковое – может, пронесет. За твоим малышом куда заезжать, говори быстро адрес!
– …Алишер, собирайся! – с порога заполошно крикнула Диля, влетев в тети-Танину квартиру.
Пробежав в комнату, она засуетилась, спихивая в большой пакет все, что по па далось под руку, – свои джинсы, кроссовки, Алишеровы брючки с рубашками, косметичку, альбом с рисунками, рассыпанные по столу фломастеры. Шурик мельтешил под ногами, тявкал звонко и возмущенно и даже норовил цапнуть за пятку, что с его стороны вообще было проявлением крайней собачьей наглости – в конце концов, она ему на сегодняшний день хозяйкой приходится, хоть и временной. Алишер, глядя на мать, застыл на месте, в ужасе открыв круглый ротик, потом произнес тихо и очень испуганно:
– Мам… А куда мы? Нас выгоняют, да? А как же Шурик, мам?
– Да уйми ты своего Шурика, мешает же! – сердито прикрикнула она на сына. – И никто нас не выгоняет, мы сами уходим… Сделаем хорошее дело и назад вернемся. Сбегай лучше в ванную, забери наши зубные щетки!
– А Шурик?! – со слезой в голосе перебил ее мальчишка, подхватывая вертящееся собачье тулово на руки и с нежностью прижимая его к груди.
– Да куда ж мы без Шурика, и Шурика с собой возьмем… Давай пошустрее, Алишер! Там, внизу, машина ждет! И это… Вот еще что… Девчонка там вредная сидит, в машине, ты ее возьми на себя, ладно? Ну, пообщайся как-нибудь, включи мужицкое обаяние… Хотя что я несу, господи! Ладно, пошли, по ходу дела разберемся…
Под непрекращающееся ни на минуту звонкое тявканье Шурика они вывалили из подъезда суетливой компанией, и Диля быстро пропихнула Алишера на заднее сиденье машины, захлопнув за ним дверь. Сама же птицей порхнула на переднее, втянула себе под ноги пакет, отерла со лба испарину торопливости. Лара тут же рванула с места, вырулила на дорогу, остановилась на красный сигнал светофора, нетерпеливо барабаня коготками по рулю:
– Неужели-таки попали в пробку, собака! Придется по дворам объезжать! Не успею!
Однако после зеленого сигнала длинный ряд машин задвигался довольно шустро, и двадцати минут не прошло, как машина навострилась выруливать в ухоженный двор красивого дома, поднимающегося модной желтой кукурузой над панельными унылыми пятиэтажками.
– Я сейчас домой заскочу и сразу убегу, а ты потом в квартире сама ориентируйся. – На ходу пыталась дать Лара указания. – Консьержку снизу я тоже предупрежу, чтобы за вами присматривала. В смысле помощи всякой. Если что-то случится из ряда вон – Сёме звони. Он поможет. Хотя чего уж такого может случиться… Как чего включать-выключать, у Машки спросишь, она в этих делах соображучая. Машк, покажешь тете Дине все, ладно? – улыбнулась она чуть заискивающе в зеркало заднего вида и замерла, с опаской ожидая реакции строптивой дочери.
Только никакой реакции она вообще не дождалась. Ни строптивой, ни благосклонной. Похоже, Машка даже и голоса материнского не услышала, увлекшись новыми впечатлениями. Раскрыв кукольные голубые глаза, девчонка завороженно разглядывала незнакомого мальчика, прижимающего к груди маленькую дрожащую и чуть поскуливающую от страха собачку. Потом протянула к ней осторожно руку и тут же отдернула ее, улыбнувшись и показав щербину на месте выпавших передних молочных зубов. Алишер тут же продемонстрировал и свою точно такую щербину, оторвал от себя Шурика, возложил его щедро на Машкины коленки:
– Да он не кусается… Тебя как зовут?
– Маша… А тебя?
– А меня – Алишер! Можно называть просто Алькой.
– Ага, ладно… – доверчиво мотнула головой Машка, снова улыбнувшись и сверкнув голубыми глазищами.
Лара, наблюдающая эту сцену в зеркале, чуть наклонилась к Диле, произнесла ей на ухо:
– Слава богу, нашли общий язык… А я боялась. Хороший мальчик, молодец. Считай, полдела уже сделано. Чтоб с моей Машкой общий язык найти, это ж наизнанку надо вывернуться, а тут раз, и готово, и вот она – Маша, я вся ваша… Надо же! Кто бы мог подумать…
Диля улыбнулась ей, даже кивнула, вежливо соглашаясь. А про себя подумала – что ж удивительного в том, что дети сразу общий язык нашли? Они ж дети! Они презренного душка от слов «гастарбайтер» и «трудовой мигрант» еще не ведают и уж тем более не учились напрягаться вынужденной толерантностью. Они пока души цельные, искренние, спесивостью и обидами не траченные. Главное, общая человеческая эмоция из воздуха образовалась, а кто из них таджик, кто не таджик – какая разница…
Ларин дом поразил Дилю уже с парадной лестницы – сроду она такой красоты не видела, чтоб в подъезде так бело, так чисто было. И деревья в кадках росли. Вежливая ухоженная тетка за стеклом кивнула Ларе с улыбкой, окинула внимательным взглядом их с Алишером. Значит, это и есть консьержка? Скорее, на учительницу похожа…
Отомкнув тяжелую сейфовую дверь, Лара юркнула вперед, махнув им торопливо – заходите, не стойте на площадке!
– Дина, сама, сама! Мне некогда, я побежала! – тут же появилась она в прихожей, на ходу застегивая щегольский дорожный саквояж. – Манечка, солнышко, прости, – чмокнула торопливо дочку в щеку. – Я позвоню вечером из Калининграда! Дина, ключи на тумбочке! Замок легкий, разберешься!
Дверь за ней тяжело захлопнулась, и Шурик на руках у Алишера вздрогнул, потом дернулся и, ловко выскользнув на пол, потрусил по коридору, тихо цокая коготками по светлому паркету. Диля сняла ботинки, пошла за ним, отчего-то ступая на цыпочках. Обернувшись к пыхтящей над «молнией» комбинезона девчонке, произнесла просительно:
– Маш… Ты нам покажешь, что тут где? Ты же хозяюшка…
Машка не удостоила ее ответом, лишь глянула сердито. Сопнув, снова принялась дергать вниз собачку «молнии».
– Давай я тебе помогу… – сунулась к ней Диля, но девчонка так резко мотнула головой, словно хотела сбросить ее долой с плеч.
– Да не дергай так сильно! Тут тихонько надо. Погоди, я тебе сейчас покажу! – решительно подступил к Машке Алишер, и юная строптивица с готовностью потянулась к нему пузом, разведя руки в стороны.
Диля только головой покачала, подивившись Алишеровым способностям. Потом осторожно ступила несколько шагов по коридору, вошла в гостиную, огляделась.
В большой, освещенной предвечерним, будто наспех выглянувшим из-за дождевых облаков солнцем комнате, царил беспорядок пополам с роскошью. Хотя, может, это была и не роскошь вовсе. Просто она в таких квартирах никогда не бывала, только в журналах красивых видела. Откуда ей было знать, где тут роскошь, а где нет?
Конечно, по душанбинским меркам, пока папа был жив, они неплохо жили. Все у них было крепенько и как следует – и ремонт, и кондиционер, и холодильник большой современный, и мебель импортная. А потом, когда отца не стало, будто и домашняя обстановка съежилась, припылилась грустной допотопной немодностью. Состарилась раньше времени, как стареет вдова – не столько от возраста, сколько от жизненной безнадеги.
В комнате, куда ее занесли обстоятельства, никакой безнадегой и близко не пахло. Немного пахло пылью, дорогими духами, едва уловимо – табачным дымом. И ленью. Сразу виделось, что хозяйка не из тех женщин, что с утра до ночи носятся по своим владениям с тряпочкой и пылесосом, блюдут гнездышко в чистоте и уюте. Нет, особого бардака, конечно, тоже не было, но и порядка не наблюдалось – окна давно не мыты, портьеры от пыли тяжелые, на светлой диванной обивке старое расползшееся пятно, то ли от кофе, то ли от вина. На спинку кресла небрежно брошена какая-то вещь, скользкая, шелковая. Наверное, пижама. А на подушке другого кресла какое-то косметическое барахло рассыпано – тюбики, пакетики, кисточки большие и маленькие. Французское, кстати, барахло-то. Дорогое. Только почему оно в кресле оказалось? Другого места ему не нашлось, что ли? О, а это уж вообще полное безобразие – на стеклянной столешнице плоская тарелка с обгрызенной куриной косточкой и остатками какой-то еды. Наверное, с ужина еще осталась. Хозяйка, значит, с утра про французскую косметику вспомнила, а тарелку вымыть забыла…
– Мам, Маша есть хочет! – вздрогнула она от прозвучавшего за спиной голоска Алишера и обернулась испуганно, будто дети могли уличить ее в крамольных мыслях.
Они стояли рядышком, держась за руки, черноволосый мальчишка с явно восточным разрезом глаз, с жестким несмываемым загаром на щечках и беленькая девочка с голубыми глазами-блюдечками смотрели на нее в ожидании.
– Только я ёгуль не хочу! – вытянула вперед ладошку Машка.
– Какой ёгуль? – переспросила испуганно Диля и уставилась на сына в надежде, что он объяснит ей немедленно, чего хочет эта капризная девочка.
– А кашу вместо йогурта будешь? – повернулся он к Машке, сдвинув бровки. – Мама такую вкусную манную кашу умеет делать! А я, наоборот, йогурта бы поел…
Машка тоже сдвинула бровки, подумала минуту, потом милостиво кивнула – согласна, мол, с предложенным меню. И потянула Алишера за руку вон из гостиной:
– Пойдем, я тебе свои игрушки покажу…
С развитием правильной речи, как Диля отметила, у ребенка совсем плохо обстояло дело. Это в пять-то лет! Ну ладно, «ёгуль» еще куда ни шел, но «иглуски» и «показу» – это уж вообще от логопеда вылезать не стоит. Что с ней, интересно, нянька с педагогическим образованием вытворяла?
Вздохнув, она отправилась на кухню, заранее предполагая, что для начала ее там ждет полная мойка грязной посуды. По-другому просто и быть не могло, нарушением стиля этого ленивого жилища было бы. Ну да, так и есть – вот она, полная мойка посуды, с горкой даже. Кто бы сомневался…
Зато холодильник приятно поразил запасом продуктов. И молоко для каши там присутствовало. Что ж, пусть будет каша. Хорошая еда, простая грубая пища. Мама, например, ее в детстве всегда кашей кормила, и Алишера тоже. Говорила – самое здоровое детское питание, особенно на ночь.
Машка на кашу отреагировала «однозначно», как бы выразился похожий, со слов матери, на нее господин Жириновский. То есть с возмущением отодвинула от себя тарелку, презрительно скуксившись личиком.
– Ешь! Вкусно же! – решительно вернул ей под нос тарелку Алишер. И, будто стараясь отобразить личным примером, как вкусна мамина каша, принялся быстро орудовать ложкой, полуприкрыв глаза и причмокивая от удовольствия.
Диля едва сдержала благодарную улыбку, умиленная его трогательными педагогическими стараниями.
На Машку Алишеровы старания тоже произвели должное действие. Съела несколько ложек, постепенно отпустив презрительное напряжение с личика, потом и сама не заметила, как опустела тарелка.
– Машенька, хочешь добавки? – как ни в чем не бывало повернулась к ней от плиты Диля.
Девчонка посмотрела на нее сначала возмущенно, потом облизала ложку, задумалась и, глянув на Алишера, неуверенно прошептала:
– Хочу… Хочу добавки…
– Ну вот и молодец! – удовлетворенно произнесла Диля, плюхая ей в тарелку еще каши. Потом коротко переглянулась с Алишером, подмигнула ему едва заметно – произвели-таки, мол, мы с тобой ласковое насилие над капризной девчачьей личностью?
Потом, после ужина и просмотра по телевизору детской незамысловатой передачки, стали готовиться ко сну. Однако и тут у них возникла проблема – Маша во что бы то ни стало возжелала спать в одной комнате с Алишером, и пришлось Диле тащить в ее комнату громоздкое раскладное кресло из гостиной.
Сама она в хозяйской спальне определиться с ночевкой не решилась – постелила себе на диване в гостиной. Перед сном поплелась на кухню попить чаю – осталась у нее такая привычка из прежней жизни. Там, в Душанбе, они с мамой всегда много зеленого чая пили, от вечерней духоты спасались. Потому и сейчас, хоть никакой духоты в квартире и не было, организм запросил приложиться губами к горячей чашке. Придя на кухню, Диля набрала воды в чайник, нажала кнопку, стала ждать, когда он забулькает быстрым кипятком. Блуждающий ожиданием взгляд прошелся по влажной черноте окна, по матовой бежевой глади кухонных шкафов, зацепился за роскошную гору фруктов, лениво расположившихся натюрмортом в плоской вазе на обеденном столе. Яблоки, виноград, груши, персики. Протянув руку, она дотронулась до шершавой поверхности персика, слегка сжала пальцы. Твердый. Невкусный, наверное. Тут же всплыло в памяти, ткнуло в сердце нежданной тоской…
Большое персиковое дерево росло под окнами их душанбинской квартиры столько, сколько она себя помнила. По весне, несмотря на свой пожилой по меркам фруктовых деревьев возраст, упорно полыхало цветением, заглядывало в окна, щедро источая розово-сиреневую и по-настоящему юную нежность. А летом предлагало персики – большие, сочные, наполненные терпким азиатским солнцем и мудростью родившего их дерева. Совсем не такие это были персики, что лежали здесь, в случайном пристанище холодного города. И близко на них не похожие.
Быстрая тоска, не дав Диле опомниться, тут же кинулась в глаза, вышибла первую скороспелую слезу, и она вздохнула громко, потянув в себя воздух захлюпавшим носом. Очень хотелось поплакать по-настоящему, чтоб в голос, чтоб выпустить из себя хоть малую толику страха перед неустроенностью случившегося с нею бездомья. Она даже кулак сама себе показала – не смей, мол! Это ж понятно, что каждая такая минута – как спичка, поднесенная к костерку отчаяния. Но уж очень хотелось, до дрожи. Прямо готовая капитуляция получалась, и что обидно – практически на ровном месте. Из-за какого-то несчастного персика…
– Мам!
Испуганный шепоток Алишера прозвучал сигналом к капитуляции, и она, торопливо шмыгнув носом и смахнув набежавшую слезу, заставила себя улыбнуться.
– Ты чего, сынок? Почему не спишь?
– Ты что, плачешь, мам? Мы же с тобой договаривались…
– Да, да, я помню. И вовсе я не плачу, тебе показалось. Ты чего встал?
– Там Машка попить просит…
– Иди ложись. Я сейчас принесу.
Алишер стоял в кухонном проеме, смотрел, как она наливает воду из красивого кувшина, как предательски подрагивает чашка в ее руках. Вдруг затарахтела звонком лежащая на столе телефонная трубка, и они, переглянувшись испуганно, уставились на нее в нерешительности. Сунув сыну в руки чашку с водой, Диля взяла трубку осторожно, будто она была живая, будто могла укусить или обругать нехорошим словом по меньшей мере.
– Алё… – нажав на кнопку включения, проговорила робко, сама не узнавая своего голоса. Жалконьким оказался голос, писклявым и извиняющимся, с запоздалой ноткой слезливости.
– Дина, это я, Лара.
Лариного голоса она тоже не узнала. Тихий, шуршащий, будто вусмерть усталый. Подумалось даже, что это и не Лара звонит, а старуха какая-то.
– Да, Лара. Я тебя слышу. Как ты долетела? – уже бодрее затараторила Диля, махнув Алишеру, чтобы уходил спать.
– Да… Долетела…
– А что у тебя с голосом, Лара? Ты уже была у папы в больнице? Как он себя чувствует?
– Он умер.
Диля вздрогнула, сглотнула нервный, подступивший к горлу комок неожиданности. Открыла было рот, чтобы сказать что-то, да не нашла подходящих слов. Никогда нельзя найти эти проклятые слова в такую минуту, потому что пусты они, малоценны, застревают на языке ничтожной противной вязкостью. Если б Лара была сейчас рядом, она б ее обняла, принялась бы по плечам гладить, и слова бы сразу нашлись, хоть и пустые, но все-таки живые, согретые близким объятием.
– Как же так, Лара… – только и сумела выдохнуть Диля в трубку.
– Я не успела. Я приехала в больницу, а он уже умер.
Лара то ли всхлипнула на том конце провода, то ли, наоборот, вздохнула коротко. Наверное, героически слезы сдерживала. Потому что произнесла в трубку достаточно сухо:
– Ты Машке ничего не говори, Дина. Я потом сама скажу. Как ты там с ней?
– Да нормально. Все хорошо. В том смысле, что все у нас тут в порядке. И вообще, ты это… Ты держись как-то, Лара…
– Я держусь. Дин, меня еще дней десять не будет. Надо хоронить, поминки делать и все такое…
– Да, конечно! Не беспокойся об этом.
– Спасибо тебе. Ну все, пока. Я буду звонить…
Разговор оборвался, и трубка заплакала короткими гудками, будто приглашая поплакать вместе с ней над чужим горем. Быстро нажав на кнопку отбоя, Диля прижала ее к груди, подошла к темному окну, стала смотреть на равнодушный, сияющий яркими вечерними огнями город. Живо представилось, как там, в далеком Калининграде, плачет эта молодая женщина с властным, железным характером и прекрасной ленивой грацией Бритни Спирс – сочетание несочетаемого. Или женщины с железным характером не плачут?
Сама она все-таки дала волю слезам, забравшись под одеяло и уткнув лицо в подушку. От наволочки пахло дорогими духами и стиральным порошком, и лунный свет желто и неуютно лежал на светлом паркете, и оставленный для детской нужды огонек ночника в коридоре светил блеклым голубым глазом, будто подглядывал за ее слезами. Но плакала она недолго – побоялась, что встанет с припухшими глазами. Нельзя – Алишер сразу все поймет. Договаривались же все-таки…
Разбудило ее робкое цоканье Шуриковых коготков по паркету. Собака вспрыгнула к ней на диван, уставилась круглыми жалкими глазищами в лицо, заскулила пискляво.
– Тебе чего, малыш? Кушать хочешь или писать? – выпростала Диля руку из-под одеяла, погладила Шурика по трясущейся спинке. – Погоди, сейчас все будет…
Вслед за Шуриком притопала из детской комнаты Машка – неумытая, косматая, в пижамке с зайчиками.
– Алик умываться посёл! – доверительно сообщила она Диле.
– Машенька, надо говорить пош-ш-шел! – старательно прошипела Диля, садясь на постели. – Давай с тобой будем учиться говорить правильно! Ты же большая уже девочка. Вот Алик, например, умеет все слова очень правильно говорить! Это легко, я тебя научу…
– М! – недовольно дернула плечиком Машка.
– А умываться сама ты тоже не умеешь?
– Умею! Я умею умываться! И плисёсываться!
– При-че-сы-вать-ся! – громко и чуть менторски повторила Диля, снова рискуя навлечь на себя Машкин гнев. – Давай повторяй за мной! При-че-сы-вать-ся!
– М! – дернулась уже всем тельцем Машка, замерла в напряжении, и Диля решила временно преисполниться благоразумием, не лезть к чужому ребенку с родительскими уроками.
– Ладно, беги умывайся. Сейчас завтракать будем. А потом пойдем Шурика выводить, заодно и прогуляемся. У вас тут есть где гулять?
– Да! Есть! Мы гулять в лес ходили! Я тебе показу, куда надо идти! – весело запрыгала в сторону ванной Машка.
«Лесом» оказался сохраненный добрым архитектором при планировке района кусочек природы – два десятка стройных сосен и впрямь создавали иллюзию леса. И трава была самая настоящая – высокая, мокрая от ночного дождя, не потерявшая к октябрю изумрудной зелени. У них в Душанбе уже к середине лета трава становилась сухой и жесткой, как одежная щетка, и выгорала до серо-коричневого оттенка. Правда, гулять в этом «лесу» оказалось не очень приятно – высокие гордые сосны с сердитым удовольствием сбрасывали сверху на прохожих остатки застрявшего в иглах дождя, и ветер меж стволов гулял до костей пронизывающий. А может, им с Алишером просто казалось, что он пронизывающий. Может, для этого города это был вполне нормальный осенний ветер.
Придя домой, Диля занялась обедом. Хотела после обеда уложить Машку спать, чтоб соблюсти все нянькины режимные обязанности, да не тут-то было. Девчонка ложиться в постель категорически отказалась. Но на компромисс пошла – заявила, что она «просто так полежит», пока Алик ей книжку про Чиполлино читает. Уснула она на третьей странице, так и не восприняв пролога в истории про итальянского лукового мальчика. Алишер поднял на мать глаза, усмехнулся по-взрослому, даже несколько скептически. Потом проговорил шепотом:
– Да она хорошая, мам… Только вредная очень. Она боится, что мама с папой ее не любят.
– А у нее и папа есть? – тоже шепотом полюбопытничала Диля.
– Говорит, что есть. Она с ним гуляет иногда.
– Ладно, Алишер. Не будем об этом. Какое нам с тобой дело? – пресекла она на корню природный, но пошловатый интерес к чужой жизни. – Наше с тобой дело на сегодняшний день самое обыкновенное, нянькино. Завтрак-обед, прогулка-сон, книжки-рисунки. А больше нас никто ни о чем и не просит.
И тем не менее Диля решила-таки навести в Лариной квартире генеральный порядок. Черт его знает почему. Может, просто руки чесались и очень хотелось глазами посмотреть, как эта интерьерная красота будет выглядеть в чистом обихоженном состоянии, а может, Ларино горе ее на такой поступок подвигло – захотелось что-нибудь сделать для нее приятное.
Начала она с окна – промыла стекло дочиста, сняла хитро переплетенные меж собой полоски портьер, перестирала их в ванной. Потом, правда, мучилась долго, вспоминая, как оно все висело и переплеталось в прежнем пыльном, но изысканно дизайнерском состоянии. А после уже и за саму гостиную принялась. Как мама говаривала, когда делала уборку в их душанбинской квартире, – «все насквозь чихвостить». Тряпки, щетки, пылесос мелькали у нее в руках, как у хорошего циркового жонглера, ноги сами по себе успевали пританцовывать под бодрые песенки из динамиков музыкального центра. Когда с гостиной было покончено, она отошла к дверям, окинула взглядом свою работу – и впрямь как журнальная картинка получилась. Приятно посмотреть. А завтра и за спальню хозяйскую можно взяться, и за Машкину комнату. Да и кухня полной и безоговорочной чистоты требует. В общем, работы тут на неделю, не меньше. А на сегодня хватит. В конце концов, ее в няньки позвали, а не в горничные. Разошлась тут с личными инициативами…
Тихо-мирно накормив детей ужином, она уселась перед телевизором, вполглаза наблюдая за действом на экране, где шел юбилейный концерт молодого полненького певца с капризным лицом юного херувима. На ковре у ее ног расположились Машка с Алишером, складывали огромный пазл, ползали вокруг него увлеченно, сопели от старания. Совершенно идиллическая семейная картинка получилась. Диля даже вздохнула потихоньку – как хорошо тому, у кого крыша над головой есть! Пусть и не такая комфортабельная. За окном – дождь, в доме чисто, тепло, певец так трогательно и самолюбиво поет про себя, что он «натуральный блондин, на всю страну такой один»… Шурик, сидя с ней рядом на диване, вдруг подскочил на ноги, тявкнул сердито, будто возмущаясь хвалебным заявлением певца. Диля потянулась было погладить его по дрожащей спинке, но рука замерла на полпути – полился вдруг из прихожей мелодичный, но тревожный звук. Кто-то нажимал на кнопку дверного звонка с той стороны.
– Маш, кто это? – испуганно спросила она, будто девчонка могла видеть через дверь. И тут же пожалела о том, что не получила от Лары никаких инструкций на случай прихода гостей.
– Не знаю… – легкомысленно пожала плечиками Машка, не отрываясь от увлекательного занятия.
Алишер с испугом посмотрел на мать, будто ее тревога моментально передалась и ему, вскочил на ноги, застыл в ожидании.
– Я пойду посмотрю… – почему-то шепотом произнесла Диля, на цыпочках перебегая гостиную.
В дверном глазке выпукло обозначилось мужское лицо, обыкновенное, совсем не разбойничье. «Чего я испугалась, будто преступница какая? – ворохнулась у нее в голове успокоительная мысль. – Это, наверное, какой-нибудь Ларин знакомый в гости решил зайти. Чего тут особенного? И консьержка внизу его пропустила. Значит, он свой…»
Осторожно повернув рычажок замка, она приоткрыла дверь, натянула на лицо вежливую улыбку. Мужчина за дверью тоже ей улыбнулся, правда, несколько удивленно. Был он приличного совершенно вида – одет с иголочки, светловолос, румян, ухожен. Чем-то походил даже на того певца, который «натуральный блондин, на всю страну такой один».
– Здравствуйте. Войти-то можно? – решительно шагнул он в прихожую. – А вы кто? Новая нянька, что ли? – И тут же прокричал зычно в сторону гостиной: – Машулька, дочь! Иди сюда, лапа моя!
– Папа! Папочка! – шустрым колобком вылетела ему навстречу Машка, впрыгнула в подставленные руки, цепко впилась руками в шею. – Папочка мой пришел!
– Ага, пришел. Я за тобой. Собирайся, к бабушке поедем. Бабушка по тебе соскучилась.
– Погодите… Что значит – собирайся? – растерянно проговорила Диля, отступая в сторону. – Вы извините, конечно, но Лара ребенка мне доверила, и я не могу… Она мне никаких распоряжений на этот счет не давала…
– Лара? И не давала распоряжений? Как это на нее не похоже! – саркастически улыбнулся мужчина, опуская ребенка с рук. – Наша Лара всю жизнь только тем и занимается, что дает всякие распоряжения!
– Ну, этого я с вами, простите, обсуждать не буду! – решительно взяла Машку за руку Дина. – Вы уж меня извините, но ребенка я с вами не отпущу. Пусть Лара скажет, тогда…
– Ну так позвони ей, получи свои драгоценные распоряжения! Где она, кстати? Все на работе пропадает?
– Нет. Она в Калининграде.
– А… Понятно. К папе подалась, значит. А на дочь ей наплевать, пусть тут дочь с нянькой время проводит.
– Не говорите так… У Лары в Калининграде отец умер.
Мужчина вдруг дернулся, посмотрел на нее потерянно и как-то сразу сник, проговорил тихо и неуверенно:
– Что ж она… Что же она даже не позвонила… Я бы поехал к ней, помог бы…
Пошарив в кармане пальто, он извлек на свет мобильник, уставился на него задумчиво, словно не знал, что с ним делать и как он вообще в руках оказался. Потом поднял на Дилю красивые виноватые глаза, улыбнулся жалко:
– Вот вся она в этом, Ларка… Ни за что сама не позвонит. Если человек ушел от ее властного влияния, то он для нее будто уже и не существует. Выкинула меня из своей жизни, будто я умер. Ну да ладно, что ж теперь…
