355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Вениамин Богуславский » Ламетри » Текст книги (страница 1)
Ламетри
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 04:50

Текст книги "Ламетри"


Автор книги: Вениамин Богуславский



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

В. М. Богуславский
Ламетри

…Я нахожусь в положении моряка, для которого не наступило еще благоприятное время года. Благоприятна погода, как известно, всегда лишь для противоположных целей. Тот же, кто осмеливается направить свой корабль в гавань разума и истины, почти всегда должен побороть противные ветры… Почти нигде нельзя сделать и двух шагов в полной безопасности…

Ламетри


Ламетри… тот, кто своей смелостью пугал даже самых смелых.

Г. В. Плеханов

РЕДАКЦИИ ФИЛОСОФСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Вениамин Моисеевич Богуславский (род. в 1908 г.) – доктор философских наук, профессор, старший научный сотрудник Института философии АН СССР.

Его перу принадлежат работы: «Слово и понятие» (1957), «К вопросу о неразрывной связи языка и мышления» (1957), «Формы движения мышления» (1959), «Тезисы Маркса о Фейербахе» (1960), «Объективное и субъективное в диалектике мышления» (1960), «У истоков французского атеизма и материализма» (1964), «Скептицизм Возрождения и диалектика» (1965), а также ряд статей по истории философии (в том числе о Монтене, Бейле, Дешане и Ламетри).

Введение

Трудно назвать философа, о котором и при жизни, и после смерти писали бы с таким презрением и с такой ненавистью, с какими писали (а кое-кто и ныне пишет) о Ламетри. Вот типичные высказывания о нем. Лагарп: «Грубый материализм Ламетри, являвший собой безумную и скотскую развращенность этого человека, снискал ему общее презрение на родине и должность придворного шута у иностранного государя» (62, 307–308) [1]1
  Здесь и далее первая цифра в скобках означает номер источника в списке литературы; курсивная – том, если издание многотомное; следующая цифра означает страницу.


[Закрыть]
; Денуарестерр: Ламетри «верил лишь в материю и его поведение – следствие этого убеждения», поэтому он был «бесстыдным распутником», «шутом» и «настоящей свиньей Эпикура, предававшейся с каким-то неистовством обжорству» (50, 30; 200); Геттнер: это был «развратник, искавший в материализме лишь оправдания своему распутству» (61, 388). Множество авторов твердило в один голос, что Ламетри не только призывал в своих книгах предаваться всевозможным порокам, но и был к тому же ничтожеством в интеллектуальном отношении. По словам Шлоссера, это был невежда, имевший нахальство присвоить себе чужие открытия (76, 127). «Нечего пытаться выдавать Ламетри за философский ум, – писал Денуарестерр, – он ничего не создал, ничего не открыл» (50, 29; 49–50). Называть его философом «означало бы позорить философию», – утверждал Дамирон (48, 61). При такой оценке Ламетри не могло быть и речи о признании его роли в развитии философской мысли. По справедливому замечанию Дамирона, честь быть упомянутым в истории философии редко оказывалась Ламетри, о нем вспоминали, лишь когда хотели дать наглядный пример того, что достаточно человеку стать материалистом и атеистом, чтобы он превратился в отъявленного негодяя. На протяжении ста лет после смерти философа такое отношение к нему господствовало во всей литературе о Просвещении. «На него бесконечно клеветали и всевозможными способами старались преуменьшить его значение» (56, 113), более того, доказать, что никакого значения в истории философии он не имеет.

В 1845 г. увидело свет «Святое семейство» – первый труд, в котором при анализе становления философской школы французского материализма XVIII в. отмечается, что «Ламетриявляется её центром» (1, 2, 140). Но к этому голосу не прислушались. Репутация «паршивой овцы» в философской среде, прочно утвердившаяся за Ламетри, осталась непоколебленной: историки философии даже не считали нужным изучать факты, относящиеся к произведениям и взглядам автора, «недостойного звания философа». Только игнорирование фактов могло, например, привести такого ученого, как Куно Фишер, к утверждению, что Ламетри (который умер до того, как увидели свет первые работы Гольбаха) – гольбахианец и что взгляды Ламетри– вывод из учения Кондильяка, первое сочинение которого было издано через год после опубликования труда Ламетри, где он в развернутом виде изложил почти все важнейшие свои идеи (см. 57, 426).

Лишь в шестидесятых годах XIX в. вышла первая работа буржуазного ученого, содержащая правду о Ламетри. Это статья Жюля Ассеза (см. 37), который писал, что Ламетри «распахивал целину», выполняя роль «разведчика», пролегающего путь Дидро, Кондильяку, Гольбаху, Гельвецию, Робине – мыслителям, чьи идеи он предвосхитил. К этому мнению вскоре присоединился Ф. А. Ланге, отметивший, что хотя имя Ламетри «одно из наиболее опозоренных имен в истории литературы», но тем, кто его поносил, труды его «были известны только поверхностно», между тем «Ламетри среди французских материалистов был не только самым крайним, но первым по времени», у него они заимствовали основные философские положения. Но глубокая враждебность Ланге материализму привела к тому, что, опровергая клевету, возведенную на Ламетри, он, однако, сам пишет о философе, что в качестве врага он был «зол и низок в выборе своих средств», что он умер, объевшись паштетом и что «больше всего повредил себе Ламетри своей смертью», она явила «желанный случай для обвинительного приговора над материализмом» (22, 301; 330; 331).

После Ассеза и Ланге появились работы Р. Паке (1873), Э. Дюбуа-Реймона (1875), Ф. Ж. Пикаве (1889), специально посвященные Ламетри, его произведениям, его жизни.

В XX в. увидели свет десятки статей и книг о нем, в том числе фундаментальные монографии И. Э. Порицкого (1900) и П. Леме (1925 и 1954). Роль этого мыслителя стала освещаться и в некоторых трудах о Просвещении, появившихся в XIX и XX вв.

Значительное внимание уделили Ламетри советские ученые как в работах, специально ему посвященных (В. Юринец, И. Вороницын, B. Сережников, А. Деборин, X. Коштоянц, C. Василейский, Е. Щепкина и др.), так и в трудах, анализирующих французское Просвещение в целом.

Но в «Истории западной философии» Б. Рассела (1948), «Истории новой философии» Р. Верно (1958), «Истории философии» Э. Астера (1958), «Истории мысли» Ж. Шевалье (1961), «Истории философии» К.Шиллинга (1964) и других историко-философских работах западных ученых о Ламетри вовсе ничего не сообщается. Немногое можно узнать о нем и из большинства работ, в которых упоминается его имя. Э. Жильсон и Т. Ланган в работе о философии XVII–XVIII вв. посвящают Ламетри небольшое примечание. Р. Мунье и Э. Лябрусс в большом труде «XVIII век – эпоха Просвещения» ограничиваются тем, что среди философов-атеистов упоминают имя Ламетри. Круг людей, знакомых с его сочинениями, невелик: за последние 180 лет семь важнейших его философских работ были изданы только в СССР. В других странах переиздавалась лишь одна работа – «Человек-машина», знакомства с которой вовсе не достаточно для понимания места Ламетри в истории философии. В 1943 г. в Англии были изданы выдержки из «Естественной истории души», а во Франции в 1954 г. – небольшие отрывки из шести работ философа.

В 1951 г. французская Национальная библиотека устроила приуроченную к двухсотлетию «Энциклопедии» выставку с целью дать представление о творцах «Энциклопедии», ее предшественниках и последователях; ни портрета Ламетри, ни его произведений там представлено не было… (см. 63, 153).

Глава I
За полвека до революции

Взрывом всенародной радости встретила Франция 1 сентября 1715 г. известие о смерти Людовика XIV: такой глубокой была ненависть к нему самых различных слоев населения. Но ликование было преждевременно. Жизнь скоро развеяла наивную веру в то, что смерть деспота и ханжи принесет разрешение волнующих страну проблем.

В XVIII в. капиталистический уклад во Франции достигает значительного развития. В промышленности мануфактуры становятся господствующей формой производства. Но их превращению в фабрики препятствует полукрепостническая зависимость крестьян, она мешает образованию рынка рабочей силы. Нищета крестьян (выплачивающих кроме всего, что с них взимает сеньор, большие налоги светским и церковным властям) достигает ужасающих размеров. Один за другим следуют голодные бунты доведенных до отчаяния масс. Какой платежеспособный спрос могут предъявить умирающие от голода крестьяне? Как может в этих условиях расширяться рынок, необходимый для развития торговли?

Далеко зашедшему развитию буржуазных форм производства и обмена в стране препятствуют феодальные политические порядки. «…Там, где экономические отношения требовали свободы и равноправия, политический строй противопоставлял им на каждом шагу цеховые путы и особые привилегии» (1, 20,107). Отсюда углубление конфликта между вырождающимся старым господствующим классом и поднимающимся новым. «По политическому положению дворянство было всем, буржуа – ничем; по социальному положению буржуазия была теперь важнейшим классом в государстве, тогда как дворянство утратило все свои социальные функции и продолжало получать доходы в качестве вознаграждения за эти исчезнувшие функции» (там же, 168). Это противоречие приобретает во Франции такую остроту, какой оно не имело ни в одной другой европейской стране. Кризис феодально-абсолютистского строя все более обостряется. Усиливается оппозиция этому строю и со стороны трудящихся города и деревни, и со стороны буржуазии. Зреют семена грядущей революции. И хотя сдвиги в соотношении общественных сил еще не достигли кульминации, необходимой, чтобы буря разразилась, они ее подготавливают и предвещают.

Конечно, ни о каких социально-политических переменах не могло быть и речи, пока в сознании общества прочно держалась освящающая старый строй идеология. Правда, с победой буржуазной революции в Нидерландах (конец XVI в.) и в Англии (вторая половина XVII в.) в этих странах был уничтожен могучий оплот феодальной идеологии – католическая церковь, понесшая серьезный урон и в Германии.

Но средневековый образ мышления представлял такую твердыню, что потребовались века упорной борьбы, чтобы его подорвать.

Слепое принятие не только «истин» откровения, но и всех положений, освященных авторитетами и обычаем, – такова феодальная традиция, приписывавшая непререкаемую истинность всем социально-политическим, религиозным, философским и моральным принципам средневековья. Веками эта традиция внушала, что сам человек не может и не смеет решать вопросы, возникающие во всех этих областях, что за него все решает церковь. В борьбе против этой традиции огромную роль сыграли Декарт и другие философы-рационалисты XVII в., потребовавшие, чтобы все вопросы были представлены на суд разума. Борьба Ламетри и других просветителей против феодальных предрассудков и схоластического догматизма – прямое продолжение «картезианской революции». Недаром просветители именовали свой век веком разума. Ламетри неоднократно подчеркивал величие подвига, который совершил «Декарт, этот гений, прокладывавший новые пути…» (2, 73).

И все же Ламетри подвергает острой критике Декарта и других философов-рационалистов XVII в. Путь этой критике проложил Бейль, обративший оружие скептицизма не только против средневекового образа мышления теологов, но и против идеализма рационалистов XVII в., «подготовив тем самым почву для усвоения материализма и философии здравого смысла во Франции» (1, 2, 141). Другим фактором, подготовившим для этого почву, был утвердившийся на противоположном берегу Ла-Манша материалистический сенсуализм Локка. Его влияние явственно проступает в «Философских письмах об англичанах» (1733), в «Трактате о метафизике» (1734), в «Основах философии Ньютона» (1738) Вольтера – произведениях, в которых уже громко заявило о себе Просвещение.

Общеевропейская известность и авторитет, которые завоевал к сороковым годам века Вольтер, свидетельствовали о том, что в это время все больше пробивает себе путь мысль о необходимости свободно и непредубежденно обсудить все то, что до сих пор обсуждению не подлежало. Всеми имевшимися в их распоряжении средствами обрушивалась феодально-абсолютистская реакция на тех, кто во Франции пытался провести эту мысль в жизнь. Изучение большого фактического материала привело Бокля к выводу, что почти все французские писатели, чьи произведения увидели свет на протяжении 70 лет после смерти Людовика XIV, подверглись преследованиям (см. 8, 548). В то время как сознание не только определенной части третьего сословия Франции, но и некоторых представителей дворянства созревает для восприятия новых идей, в ней больше, чем в любой другой западноевропейской стране, свирепствует произвол светских и духовных властей, которые чинят расправу над всяким проблеском свободной мысли.

Такова была идейно-политическая обстановка во Франции к моменту выхода на арену идейной борьбы Ламетри, первый философский труд которого увидел свет в 1745 г.

Глава II
Жизнь борца

До начала XX в. единственным источником сведений о первых трех четвертях жизни Ламетри (кроме того, что содержится в его произведениях) было «Похвальное слово» Фридриха II. Король пользовался сообщениями Мопертюи, хорошо знавшего философа, но на «Похвальном слове» отразились литературные претензии Фридриха: для него возможность показать свое умение ярко изобразить героя было важнее строгого следования фактам. К тому же берлинские переписчики и наборщики допустили во французском языке (на котором написано «Слово») ошибки, искажающие смысл текста. Лишь в XX в. ряду исследователей удалось исправить неточности в жизнеописании Ламетри, перекочевавшие почти во все работы, освещающие биографию философа. Впрочем, и сейчас многое в его биографии остается неизвестным.

В Бретани, в небольшом портовом городе Сен-Мало, протекало детство Жюльена Офре де Ламетри. Отец, по одним сведениям, – купец, торговавший тканями, по другим – судовладелец, возможно, совмещал оба занятия. Мать до замужества была владелицей лавки лекарственных трав. В этой довольно состоятельной семье 25 декабря 1709 г. родился будущий философ. В Сен-Мало не было средних учебных заведений, поэтому он учился в коллежах Кутанса, Кана, затем в коллеже дю Плесси (Париж), наконец, в школе, пользовавшейся репутацией лучшего учебного заведения страны, – в парижском коллеже д’Аркур. Нет оснований не верить Фридриху, что уже в этом коллеже Ламетри обнаружил тот горячий интерес к естествознанию, который в дальнейшем его уже не покидал. И вполне естественно, что, завершив в восемнадцатилетнем возрасте среднее образование, он решает стать врачом.

В Париже в эти годы пользовался известностью ученый-медик Юно, преподававший на медицинском факультете анатомию и хирургию. Советы Юно сыграли решающую роль в том, что Ламетри избрал медицинское поприще. Судя по почтительности, с какой философ писал о Юно как ученом и своем наставнике, можно предполагать, что советы последнего оказали важное воздействие на образование и формирование взглядов Ламетри. Ссылаясь на то, как описана в сатире «Работа Пенелопы» жизнь студентов-медиков, и на то, что философ сдавал экзамены и защищал диплом на звание врача в Реймсе, Р. Буассье утверждает, что Ламетри, будучи студентом, почти никаких знаний не приобрел, так как учился на медицинском факультете в Реймсе, где преподавание было поставлено очень плохо, и так как будущий философ манкировал занятиями, предаваясь пьянству и распутству. Между тем об обширности медицинских познаний Ламетри свидетельствуют не только его произведения, но и знавшие его люди, даже его враги. Нужно вовсе не понимать иронии философа, чтобы относить к нему самому то, что он писал о медицинских факультетах, стараясь показать, как безнадежно отстало медицинское образование во Франции. П. Леме опроверг утверждения Буассье, доказав, что Ламетри учился на медицинском факультете не в Реймсе, а в Париже, где (как признает и Буассье) преподавание было поставлено лучше, чем в каком-нибудь другом французском городе. Что касается сдачи экзаменов, то в Париже они были сопряжены с большими расходами (8 дней надо было обильно угощать экзаменаторов, профессоров, студентов), которых не требовалось в провинции. Именно из-за этого сдавали экзамены на звание врача в Реймсе и Юно, и прославленный медик того времени Ла Пейрони, хотя оба учились в Париже.

Ламетри получил медицинское образование, считавшееся лучшим во Франции, но сам он был невысокого мнения о полученных им знаниях. Еще на студенческой скамье он понимает, что в других странах и теория и практика медицины ушли далеко вперед. Полноценным врачом, полагает он, можно стать, лишь познакомившись с новейшими зарубежными медицинскими достижениями.

Центром европейской медицины был тогда Лейденский университет, где работал выдающийся естествоиспытатель и ученый-медик Герман Бургаве (1668–1738), читавший курсы лекций по теории медицины, химии, ботанике, физиологии, общей и специальной патологии, хирургии, офтальмологии, фармакологии и творчески работавший во всех этих областях. Этот ученый энергично добивался применения в медицинской теории и практике достижений современной химии, ботаники, анатомии и физиологии. Будучи талантливым врачом и экспериментатором (он, например, первым применил термометр и лупу), Бургаве далеко продвинул вперед практическую медицину. Внедрение в различных странах Европы сочетания лечения больных с медицинскими научными исследованиями и с преподаванием медицинских знаний происходило в значительной мере под влиянием Бургаве, создавшего первую научную клинику. К прославленному Бургаве в Лейден, в эту «медицинскую Мекку» XVIII в., поспешил юный Ламетри сразу по окончании медицинского факультета (1733).

Общение с ньютонианцем Бургаве имело важное значение не только в формировании медицинских воззрений Ламетри, но и в становлении его философских взглядов. Бургаве отвергал характерные для старой медицины догматизм и преклонение перед авторитетами. Это был яркий пример реализации принципа, противопоставляемого XVIII веком умозрительным концепциям предшествующего столетия, – принципа, ставящего на место построений, дедуцируемых из заранее принятых положений, выводы, прочно опирающиеся на данные опыта.

Между тем обветшалые традиции, отброшенные Бургаве и его учениками, продолжали прочно держаться на родине Ламетри. Преподавание на медицинских факультетах носило еще печать средневековых словесно-схоластических методов. Будущих врачей заставляли черпать знания главным образом в медицинских трудах многовековой давности. Рутина в среде французских медиков была так сильна, что многие из них считали ниже своего достоинства заниматься анатомированием трупов. Шарлатанство оставалось повседневным, обычным явлением в медицинской практике Франции XVIII в.

Решительная борьба с таким плачевным состоянием отечественной медицины – вот с чего начинает Ламетри, возвратившись в Сен-Мало после двухлетнего пребывания в Лейдене. Чтобы перенести на французскую почву новейшие достижения медицины, он переводит на французский язык и публикует одно за другим важнейшие произведения Бургаве. Одновременно он приступает к практической работе врача и ведет исследовательскую деятельность как ученый. В первый же год своей врачебной практики он публикует «Систему г-на Германа Бургаве относительно венерических болезней», затем переводит и издает еще шесть трудов своего учителя. Эти переводы привлекли к себе внимание, разошлись при жизни философа в нескольких изданиях и существенно способствовали прогрессу медицины в стране. Принимая больных на дому, а также работая в больницах «Отель Дье» в Сен-Мало и «Лопиталь женераль» в Сен-Серване, Ламетри, опираясь на результаты, полученные передовыми медиками его времени, и на собственные наблюдения и эксперименты, проводит самостоятельные исследования. За восемь лет работы в Сен-Мало он публикует несколько своих научных работ. К переводу работы Бургаве о венерических болезнях он прилагает «Рассуждение переводчика о происхождении, природе и лечении этих болезней» (1735). Эта работа философа стала поводом острого конфликта между Ламетри и главой парижского факультета. Через год он издает небольшую брошюру на латыни о головокружении, а годом позже – «Трактат о головокружении», обширное исследование, выдержавшее несколько переизданий. В 1738 г. выходят «Письма» Ламетри «об искусстве сохранения здоровья и продления жизни», а в следующем году – «Новый трактат о венерических болезнях» (существенно отличный от небольшой работы 1735 г.). Много своего внес Ламетри в книгу, основу которой составляет перевод работ Бургаве, Сиденгема и других ученых об оспе. Но особенно интересен в научном отношении его обширный труд «Соображения относительно практической медицины» (1743): он содержит подробное описание 111 историй болезни главным образом его собственных пациентов, наблюдения течения различных болезней и результатов примененных автором лечебных мероприятий.

Переехав в 1742 г. в Париж, провинциальный врач Ламетри сразу получает почетную и высокооплачиваемую должность полкового врача королевской гвардии. Сам этот факт свидетельствует о том, что, несмотря на молодость, Ламетри составил о себе уже некоторое представление в медицинском мире и как успешно практикующий врач, и как автор научных работ, положительно оцененных специалистами. В качестве военного врача Ламетри принимает участие в сражении при Деттингене (1743), в осаде Фрейбурга (1744) и в битве при Фонтенуа (1745). Теперь у него все основания быть довольным высоким положением, какого ему удалось достичь, и «почить на лаврах». Но Ламетри по натуре – борец, и он не ограничивается в борьбе за преодоление отставания отечественной медицины публикацией работ Бургаве и своих медицинских трактатов. Он пишет целую серию язвительных памфлетов, бичующих рутину, невежество и шарлатанство в среде его коллег, он нападает на влиятельных медиков (особенно на Ж. Астрюка – медицинского советника Людовика XV и декана парижского медицинского факультета), которые поддерживали эти порядки, возглавляя корпорацию врачей. Такое выступление требовало большого мужества: хотя памфлеты издавались анонимно, автор вскоре становился известным. В этом образе действий Ламетри нашли свое выражение его характерные черты: безоглядная отвага и непримиримость в борьбе против всего порочного, что он находил в поведении окружавших его людей и в идеях, владевших их умами.

На страницах памфлетов Ламетри выведены псевдоврачи, которые кичатся своим положением в обществе, своим богатством, даже своими пышными и дорогими нарядами, ничего не смысля в своем ремесле. Эти остроумные, язвительные, талантливо написанные произведения, которые философ создавал и издавал одно за другим в течение десяти лет, пользовались большим успехом. Первый раздел самой крупной из этих сатир – «Работы Пенелопы», озаглавленный «Бесполезность всех частей медицины», в пяти главах с беспощадной иронией «доказывает», что врачу незачем знать ни физику, ни химию, ни ботанику, ни анатомию, ни хирургию. В следующем разделе, «О полезности знаний, чуждых медицине», семь глав разъясняют, как важно для врача знать все, не имеющее касательства к его профессии. Впечатление, производимое памфлетами Ламетри, было тем больше, что их автором, как вскоре стало известно, выступал врач, отлично знающий научный уровень и нравы своих коллег.

Важнейшим событием описываемого периода в жизни философа является создание и выход в свет в 1745 г. его первого философского труда – «Естественной истории души», книги, явно провозглашающей материализм и прикрывающей свои нападки против всех религий лишь тонким флером ортодоксальной фразеологии, книги, в которой лояльные заявления не столько смягчают остроту крамольных идей, сколько оттеняют их. Понимая, что этих благочестивых заверений недостаточно, чтобы спасти книгу и себя от ярости святош, Ламетри издает ее в качестве перевода на французский язык сочинения, написанного вымышленным лицом – англичанином Д. Черпом. Но эта предосторожность не помогла: имя автора становится известно. Поднимается буря, разъяренные ревнители веры добиваются немедленной расправы с богопротивной книгой и ее создателем. На заседании парижского парламента обвинитель Жильбер де Вуазен предъявляет книге обвинение, согласно которому в ней содержится умысел внушить читателям еретические представления о душе, «сводя природу и свойства духа человеческого к материи и подрывая основы всякой религии и всякой добродетели», и требует публичного сожжения богопротивного произведения рукой палача. 9 июля 1746 г. парламент вынес приговор, который был приведен в исполнение 13 июля на Гревской площади.

Святотатцу, разумеется, не место в гвардии. Более того, Ламетри вынужден покинуть пост инспектора военных лазаретов в Лилле, Брюсселе, Антверпене и Вормсе; ему грозит тюрьма, и он вынужден бежать сначала в Гент, затем в Лейден. Возмущение святош увеличивалось еще и оттого, что книга имела большой успех. Весь ее тираж вскоре был распродан, и потребовалось новое издание. Но в печати ни один голос, хотя бы отчасти поддерживающий автора, не прозвучал. Зато одно за другим стали публиковаться выступления против книги и ее автора. Аббат Ф. Тандо опровергает ее в брошюре «Письмо г-ну… магистру хирургии относительно естественной истории души, 1745 г.». Яростные нападки на эту «Историю» публикуют периодические издания во Франции и Германии.

Не побуждает ли философа град обрушившихся на него ударов стать осмотрительнее, замолкнуть на время, дать утихнуть поднявшейся шумихе и в следующем произведении изложить идеи, вызывающие такую ярость, уже менее резко, в завуалированной форме? Ничего подобного не происходит. После того как палач публично предал огню книгу, ее автор с прежней энергией продолжает обличать врачей-дельцов. В 1746–1747 гг. выходят сатира «Политика врача Макиавелли, или Путь к успеху, открытый перед врачами» и трехактная комедия «Отомщенный факультет». Но наиболее примечательно то, что в разгар кампании, развернутой против него мракобесами, Ламетри издает книгу «Человек-машина», которая, хотя и помечена 1748 годом, фактически поступила в продажу в августе 1747 г. В этой книге Ламетри еще смелее и решительнее развивает идеи, выдвинутые им в первом философском труде. И эту книгу опубликовал человек, находившийся в положении затравленного зверя.

Анонимность издания отнюдь не спасала автора от разоблачения, и Ламетри понимал, конечно, размеры опасности, какой он себя подвергал. Еще за несколько месяцев до издания «Человека-машины» он в поисках убежища от грозящих ему преследований обращается к Мопертюи, который, как и Ламетри, был уроженцем Сен-Мало. Но они были не только земляками. Деистические взгляды сочетались у Мопертюи со стремлением объяснять природу из нее самой, а психические явления – из свойств материи. Отсюда споры Мопертюи с немецкими лейбницианцами и вольфианцами. Это сближало Ламетри с ученым, который был тогда президентом Прусской академии наук и пользовался большой благосклонностью Фридриха II, афишировавшего свое покровительство писателям, ученым, философам, которых преследовали попы. Мопертюи был не только идейно близок Ламетри, он был его другом. И своей первой медицинской работе, и своему первому философскому труду Ламетри предпослал посвящения «своему другу» Мопертюи. А последний в предисловии к «Физической диссертации относительно белого негра» (1744) – первому наброску «Физической Венеры» – писал: «Когда мои соображения были изложены на латыни, один молодой доктор медицины, заставивший меня дать ему обещание, что я никогда не назову его имени, согласился их перевести». Доктором этим, по всей видимости, был Ламетри, сотрудничество которого с Мопертюи не сводилось к переводу; чтобы создать труд по эмбриологии («Физическую Венеру»), математику Мопертюи была очень полезна помощь ученого-врача (см. 63, 26). Получив сигнал бедствия,

Мопертюи поспешил на помощь другу: он сообщил королю о преследованиях, которым подвергся Ламетри, и взял на себя поручение пригласить философа-изгнанника в Берлин, где ему обещали возможность отстаивать свои убеждения. Дальнейшие события показали, насколько своевременно обратился философ к своему высокопоставленному земляку.

Издавший «Человека-машину» Эли Люзак предпослал трактату «Предуведомление книгоиздателя», где говорится, что имя автора неизвестно издателю и что издатель решился опубликовать антирелигиозную книгу лишь для того, чтобы дать теологам возможность показать свое превосходство над атеистами. И содержание «Предуведомления», где оценка атеистов как «новых гигантов, берущих штурмом небо» дословно воспроизводит соответствующее место в одной из работ философа (см. 2, 481), и его форма дают основание считать, что писал его не Люзак, а сам Ламетри.

Даже в Нидерландах, где печать пользовалась такой свободой, какой не было ни в одной другой европейской стране, блюстители религии всех вероисповеданий единодушно признали издание «Человека-машины» неслыханной дерзостью. Пока неизвестно было имя автора книги, взялись за ее издателя, которого оштрафовали на 400 дукатов. Консистория Валлонской церкви потребовала от Люзака, чтобы он сдал все экземпляры книги для сожжения их, назвал автора книги, раскаялся в том, что ее напечатал, и дал обещание никогда таких богопротивных сочинений не издавать. «Г-н Люзак (говорится в записи, сохранившейся в архиве Консистории. – В. Б.)принял первый пункт требований Консистории, прося разрешить ему ответить относительно остальных двух пунктов в ближайшую среду, на что Консистория согласилась». Два дня спустя «он заявил… что не в состоянии назвать автора, после чего он выразил горячее раскаяние в том, что напечатал столь скверную книгу, и дал торжественное обещание, что ничего подобного и даже близкого к ней никогда не выйдет больше из его типографии».

Между тем по городу стал распространяться слух, что автор книги – Ламетри. Если этот слух дойдет до властей, предупреждают философа, ему несдобровать: влиятельные круги требуют его головы. Под покровом ночи пешком уходит он из Лейдена, скрывается в хижинах пастухов и наконец покидает страну, где стал жертвой той же нетерпимости, от которой бежал из Франции. А Люзак, не считавший себя связанным обещанием, вырванным угрозами, продолжал тайком распродавать книгу, спрос на которую рос из месяца в месяц.

Трудно назвать книгу, которая в середине XVIII в. вызвала бы такую бурю негодования среди защитников традиционного мировоззрения, какую вызвала «Человек-машина», и трудно назвать другое произведение этого периода, которое сразу, по выходе в свет, получило бы такую общеевропейскую известность. Переиздания следовали одно за другим. Во Франции, где трактат был сразу запрещен, ходило по рукам много рукописных его копий. В Германии, где многие знали французский, книгу читали в оригинале, в Англии издали ее перевод. Появление «Человека-машины» породило целый поток статей, книг, выходивших и при жизни автора, и длительное время после его смерти. И ни одна из этих публикаций не встала на защиту Ламетри и его идей; все нападали на него, либо утверждая, что это злодей, для которого никакая кара не будет достаточно суровой, либо объявляя его безумцем и осыпая оскорблениями. Желая его уязвить, его именовали «господином Машиной» – прозвище, которое он с присущим ему юмором принял. Только в Германии вышло более десятка работ, специально посвященных опровержению «Человека-машины» (книги А. Франца, Б. Траллеса, И. Верини, Г. Плуке, К. Краузе, П. Хладениуса, Д. Пюри, К. Мюллера, Гесснера и др.). Среди них были опусы, по объему в несколько раз превосходившие опровергаемый труд. Остро враждебные рецензии появились во всех периодических изданиях. Поносили и книгу, и автора. Фридрих мог себе позволить роскошь покровительствовать такому безбожнику лишь потому, что в отсталой Пруссии это опасности не представляло. А кокетничанье антиклерикализмом стало модой, и этот жест короля должен был, как справедливо замечает Дильтей, «показать миру, что в его государстве терпимость безгранична» (52, 116).


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю