Текст книги "Тайные раны"

Автор книги: Вэл Макдермид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Спасибо, что уделили мне время, – сказал он.

– Не за что, – ответила она, снова посерьезнев. – Это все, что я могу сейчас для него сделать. Понимаете, я о нем всегда заботилась.

– Я знаю, – отозвался Сэм, мечтая поскорее разъединиться и кинуться разматывать эту новую нить. – Мы будем с вами на связи.

Он резко отключился. Если бы у него в машине имелся компьютер, как у патрульных, его пальцы уже вовсю порхали бы над клавиатурой. А так придется возвращаться за свой рабочий стол и надеяться, что Стейси не отслеживает каждое его нажатие клавиши. Похоже, он набрел на кое-что важное, и он, черт возьми, никому не позволит раньше времени совать в это нос.

Тони весь извелся, ожидая ее прихода, но все-таки не объявил о своем открытии сразу же, едва Кэрол вошла. Ему хотелось понаслаждаться предвкушением. Кроме того, он вынужден был признаться самому себе, что ее забота ему приятна. Все страдания покидали эту маленькую комнату, уступая место самой простой вещи – просто вот такому сидению рядом. Он знал, что она когда-то испытывала то же самое – да и, судя по всему, продолжает испытывать – со своими родными, но сам он никогда такого не знал. В его семье доброту всегда считали проявлением слабости. И хотя он толком не понимал, что ему с этой добротой делать, не собирался жертвовать мгновениями их близости ради работы. Все равно они скоро к этому перейдут.

Он осознавал, что его приоритеты изменились. Какая-то часть его «я», как бы со стороны наблюдавшая постоянно за его реакциями, с интересом следила, долго ли это протянется и что это может означать. Но, к его большому удивлению, в душе у него нашлась и другая часть, которой просто нравилось плыть по течению и ни о чем не задумываться.

Кэрол спросила, как он провел день; он ответил. Они завели разговор, какие, подумалось ему, обычные друзья и даже любовники ведут постоянно и привычно. Он спросил, как провела день она. Она рассказала. Потом облокотилась на ручку кресла и запустила пальцы в свои густые волосы.

– Никогда еще не занималась таким делом. Просто ни на что не похоже. Когда происходит убийство, два человека или больше сталкиваются лицом к лицу. Совершается преступление, кто-то погибает. И ты можешь соединить эти точки. У тебя есть данные экспертов, свидетели, улики. Точное указание времени. Но тут – ничего подобного. Между тем действием, которое убило Робби Бишопа, и его смертью – огромный провал. И мы не знаем, когда, где и кто произвел это. Чем дальше, тем запутаннее и темнее дело. Кевин прав, этот убийца – сущий Каспер, дружелюбный призрак, черт бы его побрал!

Тони секунду подождал, чтобы убедиться, что она полностью выплеснула свое разочарование.

– Все не так плохо, как ты думаешь, – заметил он. – Все-таки нам кое-что о нем известно. Я хочу сказать – кроме связи с Харристаунской школой и того, что он знает Темпл-Филдз не хуже тамошней шлюхи.

Кэрол скептически взглянула на него:

– И что же нам известно? Например?

– Мы знаем, что он планирует свои действия. Он все заранее обдумал, он прикинул допустимый уровень риска, так что мы знаем: он не безрассуден. К тому же он не испытывает потребности видеть страдания жертвы. Его вполне устраивает, когда все происходит где-то за сценой. Так что каким бы он ни был в школе, он явно не славился среди одноклассников тем, что задирал и обижал всех подряд. А Робби в школе считался задирой?

Кэрол покачала головой:

– Видимо, не считался. Все в один голос утверждают, что он был душка. Хотя нам в любом случае надо просеять всех с «Лучших дней», кто его знал.

– Так. Значит, это не месть за подростковые унижения. Впрочем, остается вариант – месть за успешность… – Тони умолк и нахмурился. – Мне еще надо об этом подумать. Но мы точно знаем, что этот тип просто обязан разбираться в химии и фармакологии. Он ведь производит не просто рицин, а рициновые свечи. Я бы на его месте даже не знал, с чего начать.

Кэрол наклонилась к большой сумке, которую принесла с собой, и извлекла бутылку австралийского шираза [19]19
  Сорт вина.


[Закрыть].

– Я бы на его месте начала с Интернета. В наше время мы ведь именно оттуда черпаем все новое. Тебе как, можно эту штуку? Немножко?

– Скорее всего, нет, но пусть это тебя не останавливает. В ванной есть пара пластиковых стаканчиков.

Когда она вернулась, он проговорил:

– Да, кстати об Интернете…

– М-м-м? – Кэрол пила вино. Это были ее первые глотки за день – немалое достижение.

– Я не думаю, что он проделал это впервые. Для начинающего он слишком ловок.

Он увидел, как на лице у нее появляется скептическое выражение.

– Тебе повсюду мерещатся серийные убийцы, Тони. Какие у тебя могут быть улики, чтобы такое утверждать? За исключением того, что тебе не нравится сам факт: этот душегуб или очень профессиональный, или очень везучий.

– Я не верю в везение. Мы говорим «везение», когда интуиция ведет нас в правильную сторону. А интуиция – плод наблюдений и опыта. Известно ли тебе, что одно недавнее исследование показало: мы принимаем наиболее верные решения, когда доверяемся своему внутреннему чутью, а не когда взвешиваем все за и против в той или иной ситуации?

Кэрол усмехнулась:

– Возвращение Капитана Говоруна [20]20
  Капитан Говорун– герой английского мультсериала «Болтушка», подросток, уволенный из ресторана, где он работал официантом, за постоянное рассказывание историй, что мешало ему обслуживать клиентов.


[Закрыть]. Ты не ответил на вопрос, Тони. Какие у тебя есть доказательства, что он уже совершал такое раньше?

– Я уже сказал, Кэрол: доказательства – в Интернете, источнике всей чепухи на свете и заодно кое-какой мудрости. С тех пор как мы с тобой вчера вечером поговорили, я веду охоту. И я нашел кое-что очень интересное. – Он дотянулся до ноутбука и повернул экран к Кэрол. Пока она просматривала заметку из провинциальной газеты, он комментировал: – Дэнни Вейд. Двадцать семь лет. Умер две недели назад в своем роскошном доме на окраине Шеффилда. Отравление. Смертельный паслен, иначе белладонна – «прекрасная дама». Как полагают, во фруктовом пироге, который испекла его экономка-полька. Фруктовый пирог – удачная маскировка. А возле внутреннего дворика-патио там как раз растет куст белладонны. Кстати, надо еще выяснить: может быть, применяли парниковую белладонну и убийца принес ее с собой. Экономка отрицает, что она делала фруктовый пирог, хотя в холодильнике обнаружили его остатки, и в них содержались эти смертоносные ягоды. К тому же в тот вечер, когда он умер, у нее как раз был выходной. Она проводила время у своего дружка в Ротерхэме, как всегда поступала по средам и субботам. Было начато дознание, но потом его отложили на неопределенный срок.

– Не понимаю, почему ты думаешь, что вот это, – она указала пальцем на экран, – имеет какое-то отношение к Робби Бишопу. Тут все вроде довольно ясно. Экономка напутала с ягодами, а теперь отпирается и врет. Несчастный случай. В заметке так и написано.

– А если она не врет? Если она говорит правду, то это уже вторая история, когда мужчина двадцати с чем-то лет оказывается жертвой очень странного отравления. – Тони попробовал повернуться, чтобы смотреть на Кэрол, но ему это не удалось. – Подвинь кресло, чтобы я тебя нормально видел, – попросил он нетерпеливо. – Пожалуйста.

Не без удивления Кэрол выполнила его просьбу.

– Вот, теперь ты меня видишь. Это всего лишь предположения, Тони.

– Да, всё – предположения, пока нет твердых доказательств. Я и занимаюсь предположениями, такая у меня работа. Мы это называем психологическим портретированием. Некоторые утверждают, что это наука, но на самом деле мы лишь строим предположения, которые основаны на опыте, вероятности и инстинкте. По правде говоря, это скорее искусство, чем наука. Даже составление географических моделей основано на вероятностях, а не на очевидностях. С психологическими моделями та же история.

– Тогда перевесь чем-нибудь основательным вероятность того, что экономка-иммигрантка лжет, – произнесла Кэрол.

Он видел, что она ему нарочно уступает, явно полагая, что острота его ума притупилась из-за боли, лекарств и неправильного режима.

– Дэнни Вейд не был уроженцем тех мест, где его убили. Он переехал в Дор, что на западном краю Шеффилда, года два назад, потому что ему страшно докучали там, где он жил прежде, и это ему осточертело. А жил он в Брэдфилде. Ему не давали покоя, ибо три года назад он выиграл в лотерею. Приз оказался порядочный: он получил больше пяти миллионов. А работал он кондуктором в железнодорожной компании «Вёрджин трейнз». Женат не был. В жизни его интересовали только две вещи – модели железных дорог и его собаки, пара лейклендтерьеров. Он был в общем-то человек нелюдимый. А тут выигрыш. И вокруг него сразу объявилась уйма народу. Старые школьные друзья выпрашивали подачки. Бывшие коллеги держали себя так, словно он им что-то должен. Дальняя родня вдруг вспомнила, что кровные узы – великое дело. И Дэнни не выдержал.

– По крайней мере, он сохранил деньги, – заметила Кэрол. – За пять миллионов можно купить покой и тишину.

– Вот Дэнни и нашел себе такое место. Приобрел славный домик на краю болот. Высокий забор, электрические ворота. Масса пространства, чтобы раскладывать модели железных дорог. Он никому не сказал, куда отправляется, даже матери с отцом. Никто его не тревожил, кроме этой Яны Янкович, которая, судя по всему, очень милая молодая женщина, а жених у нее – электрик на стройке в Ротерхэме.

Кэрол недоверчиво покачала головой:

– Где ты все это нарыл? Тут куда больше, чем в этой газетенке.

Тони, явно довольный собой, объяснил:

– Я поговорил с журналисткой. Когда делают такие материалы, в записной книжке часто остается больше, чем в итоге попадает на полосу. А журналистка мне дала мобильный телефон Яны. Я и позвонил. По словам очаровательной Яны, наш Дэнни был совершенно счастлив: жил-поживал вместе со своими собаками и железными дорогами, получал трехразовое питание. Но вот что главное. Я узнал, что Дэнни тоже учился в Харристаунской школе. Он был двумя классами старше Робби Бишопа. И хотя Яна не настолько знает английский, чтобы вести глубокомысленные беседы, она все-таки смогла мне рассказать, что Дэнни однажды вечером, за несколько дней до смерти, вернулся из местного паба, где встретился с каким-то человеком, с которым учился в школе. – Тони радостно улыбнулся. – Что ты на это скажешь?

Кэрол снова покачала головой:

– Скажу, что ты помешанный.

Он обескураженно развел руками:

– Но тут очевидная связь, Кэрол. Убийство на расстоянии, с помощью необычных ядов. Обе жертвы ходили в одну и ту же школу. Оба убитых – богатые мужчины. И оба встретились с каким-то старым школьным приятелем, перед тем как умереть.

Кэрол снова наполнила свой опустевший стаканчик и сделала хороший глоток.

– Брось, Тони. Смерть Дэнни – не убийство. Насколько я понимаю, все, кроме тебя, считают, что это просто несчастный случай. Я плохо разбираюсь в ядах, но знаю, что, если ты в пабе кому-нибудь подмешаешь белладонну, человек умрет в тот же вечер, а не через несколько дней. К тому же Дэнни не учился с Робби в одном классе. Вспомни школу. Обычно тусуешься с ровесниками. Те, кто постарше, не хотят иметь с тобой дело, а с теми, кто помоложе, водятся только лохи. Так что никакой школьный приятель Робби, скорее всего, не дружил с Дэнни. Да и вообще, судя по всему, у них мало общего. Давай сравним. С одной стороны, футболист-ас. С другой – чудак, коллекционирующий модели железных дорог. М-м-м… Сейчас, сейчас… – Она показала на экран с газетной заметкой. – Посмотри на этого Дэнни. Не красавец. И не спортсмен. Ну что у него могло быть общего с Робби Бишопом?

Вид у Тони был удрученный.

– Оба очень разбогатели, хотя вначале жили скромно, – сделал он еще одну попытку.

– Можно подумать, это им принесло много счастья. Лучше быть везучим, чем богатым, раз уж богачи помирают, не дожив до тридцати. – Кэрол залпом допила вино. – Занятная мысль, Тони. Очень интересная. Но, по-моему, ты цепляешься за призраки. А мне нужно домой. И попытаться нормально выспаться ночью. – Она встала, надела пальто, перегнулась, чтобы неловко обнять его и поцеловать в щеку. – Постараюсь к тебе завтра забежать. Может, ты еще что-нибудь найдешь, чтобы меня развлечь, а?

– Уж попробую.

Он давно понял: разочарование часто служит ему стимулом для самой плодотворной работы.

Джонти Сингх походил на большого помятого медведя; он громоздился в углу балти-ресторана [21]21
  Балти– традиционное острое блюдо, разновидность карри, распространенная в кашмирском регионе Балтистан и среди южноазиатских иммигрантов в Британии.


[Закрыть]в центре городка Дадли, совершенно не вписываясь в интерьер. Когда Сэм нашел его координаты и позвонил, детектив-констебль предложил, чтобы они встретились и поели в его привычном заведении. Поскольку это он оказывал Сэму любезность, спорить не приходилось. «Я – здоровенный тип в задней части зала, коричневый костюм в мелкую полоску, без тюрбана», – описал он себя. Сэм предполагал, что узнать его будет не трудно, и оказался прав. Войдя в заведение, он тотчас же заметил Сингха, оживленно беседовавшего с официантом. По поводу своих габаритов Сингх не соврал: втиснувшись в угловое кресло, он даже сидя нависал над столом. Копна лоснящихся черных волос, большие карие глаза, мясистый нос и выступающий подбородок. Такое лицо не скоро забудешь.

Сэм помахал ему через весь зал, полный людей. Гигант, прервав разговор с официантом, приветствовал гостя. Официант упорхнул, и Сэм приблизился к столику. По мере его приближения Сингх не без труда поднимался на ноги. Рост шесть футов плюс еще пара дюймов, зрелище впечатляющее.

– Сэм Ивенс? – спросил он несколько более жидким тенором, чем можно было ожидать при его комплекции. Он сжал руку Сэма обеими своими ручищами. – Я Джонти Сингх, рад познакомиться. Как поживаете? – Даже эти несколько слов резанули ухо Сэма отчетливым акцентом Угольного района [22]22
  Угольный район– шахтерская область близ Бирмингема, в английском регионе Вест-Мидленс.


[Закрыть].

– Спасибо, хорошо.

– Располагайтесь. – Сингх указал на кресло напротив и жестом подозвал официанта. – Две большие «кобры» [23]23
  «Кобра»– популярный в Британии сорт слабоалкогольного пива.


[Закрыть], и поживее. – Улыбка у него была открытая и дружелюбная. – Вы мне доверяете заказать нам обоим или как?

Сэм не сомневался в выборе правильного ответа.

– Давайте вы, – произнес он, обрекая себя на раблезианские порции чрезмерно острого мяса, неопознаваемых овощей и комковатого риса. Ради этого не стоило забираться аж в Дадли, но, если придется заплатить такую цену, чтобы разузнать о Рисе Батлере, – делать нечего, он мужественно проглотит все это, а по пути назад заедет в аптеку и купит что-нибудь от изжоги.

– Люблю это местечко, – признался Сингх. – Его хозяева – два моих дядюшки, но не это главное. Я бы тут, черт возьми, каждый вечер ел, если бы мог.

Сэм старался не смотреть на объемистый живот собеседника и удержался от язвительного замечания, которое так и просилось на язык.

– С хорошим карри ничто не сравнится, – соврал он.

Сингх поманил официанта и разразился потоком слов – на пенджабском, решил Сэм.

Затем он снова обратился к Сэму:

– Итак, вас интересует Рис Батлер. В наших краях все понимают с полунамека, Сэмми. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить: вы занимаетесь делом Робби Бишопа. Вот забавно, я как раз совсем недавно толковал насчет того, чтобы позвонить вам, ребята, касательно нашего Риса, но мой сержант решил, что эти две истории мало связаны. А потом вы мне оставляете послание на автоответчике и сами просите о встрече. – Он раскатисто захохотал, заставив обернуться сидевших за тремя ближайшими столиками. – Приятно, когда оказываешься прав.

– Честно говоря, Джонти, у нас пока нет даже самой дерьмовой зацепки. Приходится хвататься за соломинки, – сказал Сэм.

Подлетел официант со стопкой сдобренных специями поппадомов [24]24
  Поппадом– индийская лепешка с различными приправами, часто подается к карри.


[Закрыть]и тарелкой разнообразных маринадов. Джонти набросился на все это, как пес на котенка. Сэм подождал, пока завершится первая атака, потом осторожно отколупнул кусочек лепешки. По крайней мере, они хоть свежие и хрустящие, подумал он, чувствуя, как нёбо ему покусывает перец.

– Стало быть, когда прелестная Бинди сообщила вам о Рисе Батлере, вы решили разнюхать подробности? И правильно сделали, Сэмми, на вашем месте я бы поступил точно так же.

Сэм не хотел разубеждать его насчет того, каким образом имя Батлера всплыло в расследовании.

– И что же вы мне можете рассказать о Рисе Батлере? – спросил он.

На столе появилась футовой высоты гора всевозможных бхаджи и пакор [25]25
  Бхаджи, пакора– индийские разновидности овощных оладий.


[Закрыть], и Сингх энергично набросился на нее. В паузах, а иногда и во время пережевывания и заглатывания пищи, он поведал историю о Рисе Батлере.

– Обычно-то этим занимались простые патрульные: подумаешь, стычка у ночного клуба. Но нас привлекли, потому что в деле-то участвовал непростой человек. – Он ухмыльнулся. – Понятное дело, они могли бы позволить Рису отметелить Робби, потому как в прошлом году Робби помог заколотить победный гол, когда «Виктория» играла с «Вильей» в четвертьфинале кубка. Но имейте в виду, мы тут, в Вест-Мидлендс, таких штучек больше не устраиваем, хоть вам и вешают лапшу на уши насчет здешних нравов.

Сэм вгрызся в настоящую пакору с рыбой, хрустящую снаружи, тающе-влажную внутри. Пожалуй, зря он решил, что это просто одно из бесчисленных однотипных заведений, специализирующихся на карри.

– Еда отличная, – объявил он, верно угадав путь к сердцу Сингха.

Здоровяк так и просиял:

– Просто классная! Ну, так вот, к тому времени, как мы прибыли, там уже все кончилось. Свидетели говорят: Робби вышел из клуба с парой приятелей, и этот Рис Батлер набросился на него с кулаками. К счастью для Робби, по части драки наш мистер Рис не большой мастак. Он его пару раз ударил то ли руками, то ли ногами, но тут дружки Робби оттащили этого психа и придерживали до тех пор, пока не явились мы с коллегами. А когда мы прибыли, то решили отвезти всех в участок и разобраться там, подальше от любопытных глаз и видеокамер.

От закуски к этому времени остались только крошки. Не успел Сэм перевести дух, как тарелку стремительно унесли и вместо нее уставили стол полудюжиной чаш и пиал. Кроме того, появилась тарелка с грибным бириани [26]26
  Бириани– индийское блюдо из риса.


[Закрыть], с боков ее окружали стопки разнообразных индийских лепешек. Смесь ароматов защекотала ноздри Сэму, неожиданно пробудив у него аппетит. Сингх нагрузил свою тарелку доверху, жестом предлагая собеседнику проделать то же самое. Сэму не требовалось повторное приглашение.

– Поначалу Робби хотел спустить дело на тормозах, – продолжал рассказывать Сингх. – Ему в общем-то не причинили никакого вреда. Но я случайно в разговоре назвал фамилию Батлера, и тут вдруг началось: «Закатайте этого сукина сына по полной, он представляет опасность для общества!» Я, честно говоря, не понял, в чем там дело. Оставил его кричать на моего напарника, а сам направился в допросную, – может, думаю, Батлер захочет об этом потолковать. Тут-то все и прояснилось. Мол, Бинди Блис – любовь всей его жизни, да только Робби стоит между ними, обращается с ней не так, как она того заслуживает, вот Батлер и решил его проучить.

Сингх указал вилкой на темно-бурое тушеное мясо:

– Просто язык проглотишь. Баранина, шпинат, баклажаны и еще приправы – никто не знает какие, кроме моей тетки. За такую штуку вы родную бабушку готовы будете продать.

Он оторвал кусок параты [27]27
  Парата– индийская плоская лепешка.


[Закрыть]и подобрал всю баранину, стараясь не пролить ни единой капли подливки.

– Ну, я ему все и изложил. Мол, если он будет и дальше продолжать в том же духе, то в конце концов попадет за решетку. И разъяснил, как это разрушит всю жизнь такого, как он, парня из среднего класса. Потеряет дом, работу, ну и так далее… Тут-то он и сломался. Слезы, сопли. Оказалось, работу-то он уже потерял. Это его и сорвало с катушек. В общем, мы с ним немного потолковали, и к концу беседы он, похоже, все осознал.

Сингх прервался, чтобы заглотить очередную порцию.

– Жратва знатная, – снова похвалил Сэм. – Особенно после такой трудной недельки, которая мне выпала. И что было дальше?

– Ну, потом я вернулся еще раз перемолвиться словечком с Робби. Этому тоже объяснил, что не будет никакой пользы ни ему, ни его подружке, если он потащит этого бедолагу в суд. Рассказал, что Батлер обещал больше не приставать к Бинди, оставить ее в покое. Сказал, что, по-моему, лучше сделать Батлеру официальное предупреждение и плюнуть на всю эту историю. Робби не пришел в восторг, но он понимал, что это разумно – устроить так, чтобы дело не попало в газеты. В конце концов я пообещал лично приглядывать за Батлером, и Робби уступил. Мы сошлись на том, что, если Батлер снова начнет докучать Бинди, я его привлеку за домогательство.

Он выжидательно посмотрел на Сэма.

– И что было дальше? – вежливо спросил Сэм.

– Я сдержал слово. Еще несколько месяцев примерно каждые две недели неожиданно заскакивал к Батлеру. В первый раз оказалось, что у него вся квартира завалена снимками Бинди и статьями про нее. Я сказал, что ему надо бы избавиться от этого хлама. Что, если он действительно хочет забыть ее и собирается вести нормальную жизнь, совершенно ни к чему постоянно пялиться на ее лицо. Когда я к нему явился в следующий раз, у него все было прибрано. Никто бы не подумал, что он вообще когда-нибудь про нее слышал. Так оно и пошло. Ни она, ни Робби мне ни словечка о нем не говорили, так что, думаю, обещание он сдержал. А потом, недель шесть назад, ему наконец удалось найти работу. Перебрался в Ньюкасл. Вот и вся история.

Он ненадолго отвлекся от еды и стал шарить по карманам. Извлек сложенный листок бумаги и передал Сэму:

– Его тамошний адрес. Он теперь обитает в Тайнсайде [28]28
  Тайнсайд– городская агломерация в Западном Йоркшире, вокруг Ньюкасла-на-Тайне.


[Закрыть].

Сэм не глядя спрятал бумажку в карман:

– А эта его новая работа… Чем, собственно, живет этот Батлер?

Джонти Сингх медленно расплылся в лукавой улыбке:

– Я уж думал, вы никогда не спросите. Он работает лаборантом на фармацевтической фабрике.

Кэрол права: он охотится на призраков. Хотя и не на тех, каких она себе воображала. Тони перекатил голову по подушке. Ему нужно было поговорить, однако подходящего слушателя для него сейчас найтись не могло. Он не хотел сообщать Кэрол такие подробности, а единственный психиатр, которому он достаточно доверял, чтобы облегчить перед ним душу, проводил годичный академический отпуск в Перу. А уж кому-нибудь из прислужников миссис Чакрабарти он и думать не мог рассказывать об этих своих невзгодах.

Он вздохнул и нажал кнопку вызова сиделки. Все-таки есть человек, которому он может доверить свои тайны. Вопрос лишь в том, позволят ли Тони нанести ему визит.

Потребовалось двадцать минут, звонок Грише Шаталову, инвалидное кресло и носильщик, чтобы Тони наконец очутился наедине с замороженным трупом Робби Бишопа. В этом кресле Тони сел спиной к штабелю железных ящиков морга. Ящик, где покоился Робби, поставили рядом с ним.

– Я бы тебя не узнал, – заговорил Тони, как только дверь за носильщиком закрылась. – Обещаю, я сделаю все, что могу, лишь бы помочь Кэрол найти того, кто это с тобой сотворил. Но в благодарность ты меня выслушай.

Есть вещи, которые ни одной живой душе не расскажешь. Особенно при моей работе. Нельзя подготовиться к тому ужасу и отвращению, которое ты можешь увидеть на их лицах. И это ведь только начало. Они не смогут оставить все как есть. Они решат, что им надо что-то сделать. Сделать со мной.

А я не желаю, чтобы со мной что-то делали. Не потому, что я счастлив, не испытываю страданий и хорошо приспособлен к жизни. А потому, что я не из тех, с кем что-то делают. Да и как иначе, при моей-то работе?

Но я пребываю в замечательном равновесии. Как там у Йейтса? «В равновесии с жизнью и смертью». Это обо мне. Идеальная точка хрупкого баланса между жизнью и смертью, нормальностью и сумасшествием, удовольствием и страданием.

Можно попытаться и сдвинуть этот баланс, но если что – пеняй на себя.

В общем, дело не в моем желании перемен. Потому что я-то не вижу никакой нужды в переменах. Я отлично могу жить сам по себе. Но при моей работе невозможно отрицать, что такой образ жизни накладывает свой отпечаток. В конце концов, я нахожусь под влиянием чужих мнений. Те, кто на меня не похож, а таких в нашем мире процентов девяносто девять, постоянно выносят обо мне суждения, в основе которых – скорее их собственные потребности, чем моя правда. Вот почему я не хочу, чтобы кто-нибудь выслушивал то, что я намерен сказать о своей матери. Особенно чтобы это слушала Кэрол.

Как-то утром по пути за молоком я прошел мимо местной начальной школы, и там толпились дети и родители, и на лицах у тех и у других я разглядел все возможные выражения, от упоения до отчаяния. И я задумался о собственных воспоминаниях детства. В них много разрозненных кусков: вот гостиная, не помню чья, а вот вкус напитка из одуванчика и лопуха, этот вкус навсегда будет связан у меня со стуком дождя по крыше пристройки к кухне, с запахом бабушкиного пса, с влажной травой, к которой прижимаются колени, с мякотью земляники, которая ошеломляет язык. Фрагменты, редко составляющие целое.

Он провел рукой по лицу и вздохнул.

– Я участвовал в сеансах групповой психотерапии, я слышал, как разглагольствуют другие, как они подробнейшим образом описывают то, что случалось с ними в самые юные годы. Не знаю, действительно ли они это вспоминали или же просто придумывали, конструировали истории, которые подходят к тем немногочисленным ключевым элементам, какие им в самом деле удается извлечь из трясины памяти. Я знаю лишь, что моя память работает совсем по-другому. Не то чтобы я хотел таких же воспоминаний, как у них. У них они варьируются от банальных до по-настоящему жутких. И никто из них не говорит о детстве, как говорят о нем писатели, поэты или режиссеры. По таким историям никакой ностальгии не испытываешь.

И в этом-то я как раз похож на этих бойких рассказчиков. Я не тоскую по своему детству. Я не из тех, кто на званом обеде впадает в сентиментальность, пускается в рассуждения о бесконечных летних днях мальчишества, о ссадинах на костлявых коленках и об утонченных удовольствиях вроде постройки домиков на дереве или шалашей. В тех редких случаях, когда на такие вечера приглашают меня, я ни слова не говорю о своих ранних годах. И поверь, никто не захочет выслушивать те наспех сколоченные фрагменты, которые я могу припомнить.

Вот тебе пример. Я играю на ковре перед камином в бабушкином доме. Бабушка, по каким-то недоступным мне причинам, собирает полупенсовики с корабликом. У нее есть жестяная коробка из-под печенья, которая ими набита, я ее с трудом могу поднять. Мне разрешают играть с этими монетками, я люблю строить из них крепостные стены. И приятнее всего, когда достроишь, сделать вид, что ты враг: они так чудесно рушатся. Итак, я вожусь на ковре с медяками, занимаюсь своим делом. Бабушка смотрит телевизор, взрослую передачу, неинтересную.

Дверь открывается, и входит мама, она промокла под дождем, пока шла от автобусной остановки. От нее пахнет дымом, смогом, затхлыми духами. Они стаскивает пальто, словно дерется с ним. Плюхается в кресло, нашаривает в сумке сигареты, вздыхает. У бабушки сжимаются губы, и она уходит налить чаю. Вот она ушла, и мать не обращает на меня внимания, откинула голову назад и пускает в потолок дым. Когда я теперь представляю себе ее тогдашнее лицо, оно мне кажется фальшивым и раздраженным. Тогда я не знал таких слов, но я уже в те годы понимал, что лучше бы в такие минуты держаться от нее подальше.

Бабушка приносит чай, я протягиваю чашку маме. Они делает маленький глоток, недовольно морщится, потому что чай слишком горячий, потом ставит чашку на широкий подлокотник кресла. Видимо, убирая руку, она задела чашку рукавом, и та падает ей на колени. Ошпарившись, она вскакивает, смешно пляшет, сшибает монетки, они рассыпаются по всему полу.

И я смеюсь.

Я смеюсь не над ней. Господи, ну конечно, я уже отлично понимаю, что в боли ничего потешного нет. Смех у меня нервный, от неожиданности и от волнения. Но мать просто вне себя от боли и потрясения, она ничего этого не хочет знать. Она хватает меня за волосы, рывком ставит на ноги и отвешивает мне такую пощечину, что я перестаю слышать. Я вижу, как двигаются ее губы, но до меня не доходит ни звука. Голова у меня словно окутана какой-то дрожащей пленкой мучения, а лицо горит, точно его ожгли пучком крапивы.

Тут бабушка толчком усаживает маму обратно в кресло, и та выпускает мои волосы. Потом бабушка вцепляется мне в плечо, выводит в коридор и швыряет внутрь стенного шкафа, так сильно, что я отскакиваю от его задней стенки. Дверцу снова открывают только на следующее утро.

Я знаю, что это не единичный случай: слишком уж много у меня отдельных и отличающихся друг от друга воспоминаний о таких пребываниях в шкафу. Но по большому счету у меня в памяти не сохранилось ни одного такого эпизода во всей полноте, от начала и до конца. Всевозможные специалисты предлагали мне помочь заполнить пробелы, как будто я об этом прямо-таки мечтаю. Как будто для меня это будет подарок – обрести доступ к другим столь же приятным воспоминаниям.

Они еще безумнее, чем я. – Он вздохнул. – А теперь она вернулась. Она столько времени отсутствовала в моей жизни, что я мог себя обманывать, заверять себя, что я оставил ее в прошлом, справился со всем этим. Как с неудачной любовной историей. Но я не справился. – Он подкатился поближе и закрыл ящик. – Спасибо, что выслушал. С меня причитается.

Смаргивая слезы, Тони добрался вместе с креслом до телефона. Он толком не понимал почему, но что-то внутри него сдвинулось, и ему стало легче, хоть он и не мог определить, в чем именно.

Он набрал внутренний номер, вызывая носильщика.

– Ау, – сказал он. – Я все.

«Мать Сатаны». Вот как называется вещество, которое сейчас собирался произвести Юсеф. Тетрапероксид ацетона. ТПА. Юсеф как никогда осторожен. Осторожность – главное в таком деле. Лондонские бомбисты, взорвавшие метро, перевозили эту взрывчатку в рюкзаках, таскали по поездам, пересаживались с железной дороги в метро, и ничего, все было в порядке. Так что, если он будет правильно обращаться с этой штукой, тоже ничего не произойдет. Конечно, пока он сам не захочет, чтобы произошло.

Он снова прочел инструкции. Он уже выучил их наизусть, но на всякий случай еще и распечатал их крупным шрифтом. Теперь он повесил эти листы на стене над своим импровизированным лабораторным столом. Он надел защитное снаряжение, один за другим вынул химикаты из холодильника, поставил все три банки на стол. Восемнадцатипроцентная перекись водорода, куплена в магазине химтоваров, якобы для отбеливания древесины. Чистый ацетон, приобретен в фирме, торгующей красителями. Серная кислота для аккумуляторов – из лавки автозапчастей. Он разместил на столе большой лабораторный стакан, мензурку, термометр, палочку-мешалку, глазную пипетку, все – из стекла. Рядом с ними он поставил герметично закрывающийся сосуд Килнера. Чувство у него было странное. Никогда в жизни он не делал ничего подобного. Ему казалось, будто он снова в школе, в химической лаборатории. Сумасшедший ученый в коротких штанишках.