Текст книги "Тугая струна"

Автор книги: Вэл Макдермид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Шэз почувствовала, как кожа вдруг стала влажной от пота. Все было предельно ясно. Ей предстояло умереть. Единственный вопрос – как.

Она оказалась права. И теперь правота будет стоить ей жизни.

Полин Дойл не знала, что ей делать. Полиция отказывалась видеть в исчезновении Донны что-то иное, чем обычное для подростка бегство из дома. «Вероятно, она отправилась в Лондон. Бессмысленно искать ее здесь», – раздраженно сказал ей один из полицейских в форме, когда она, в очередной раз придя к ним, умоляла их заняться поисками дочери.

Полин могла кричать на всех углах, что дочь похитили, но для полицейских, по горло загруженных работой, пропажа одежды была более чем достаточным доказательством того, что Донна Дойл – просто очередной подросток, которому осточертела жизнь дома, что она сбежала в уверенности, что где-то в другом месте есть молочные реки и кисельные берега. Стоило один раз взглянуть на фотографию, на эту искушенную улыбку, и сразу становилось ясно, что девочка уже давно не тот невинный ребенок, которого упрямо продолжала в ней видеть ее бедная глупая мать.

Когда полиция не проявила никакого интереса, разве что, как положено, внесла Донну в список пропавших, Полин почувствовала себя загнанной в угол. Без официальной поддержки ей не приходилось и мечтать о горячих призывах с телеэкрана с просьбами помочь в поисках пропавшей дочери. Исчезновением Донны не заинтересовалась даже местная газета, хотя женщина-редактор какое-то время тешила себя замыслом написать заметку о подростках, убегающих из дома. Но, как и полиция, лишь только она увидела фотографию Донны, как сразу передумала. В Донне было что-то такое, что пресекало всякую попытку изобразить ее как невинную девочку, которую ее детские мечты вовлекли в беду. Что-то в линии губ, подбородка говорило, что она уже переступила черту. Женщина-редактор подумала про Донну Дойл: она – все равно что Лолита, из тех женщин, что заставляют их товарок мечтать о шорах на глазах мужей.

Отчаяние Полин выражалось в слезах, которыми по ночам она орошала подушку, и в конце концов она решила, что пора брать дело в свои руки. Работа в агентстве недвижимости была не слишком прибыльной. Денег хватало лишь на еду и одежду для них с Донной и оплату жилья – дополнительные расходы исключались. У нее, правда, оставалась еще пара тысяч страховки, выплаченной когда-то за Бернарда по полису. Но Полин берегла эти деньги до того времени, когда Донна должна была отправиться в университет, – вот тогда-то им придется затянуть пояса.

Однако, если Донна не вернулась, нет смысла беречь их до университета, рассудила Полин. Разумнее будет потратит эти деньги на то, чтобы попытаться найти ее и вернуть домой, а высшее образование как-нибудь устроится. И вот Полин, взяв фотографию Донны, отнесла ее в местную типографию, заказав несколько тысяч листовок, где одну из сторон занимала фотография. На обратной стороне шел текст: «ВЫ НЕ ВИДЕЛИ ЭТУ ДЕВОЧКУ? В четверг, 11 октября, ушла из дома и не вернулась Донна Дойл. Последний раз ее видели в четверть девятого по дороге в среднюю школу для девочек города Глоссопа. На ней была школьная форма – коричневая юбка, коричневый жакет и блузка с открытым воротом. На ногах у девочки были черные «кикерсы», сверху – черная куртка с капюшоном. С собой у нее был черный рюкзак фирмы «найк». Видевших девочку позже указанного времени очень просим звонить ее матери, Полин Дойл». Были указаны их адрес по Корана-стрит и оба телефона Полин – рабочий и домашний.

Полин взяла недельный отпуск и с утра до вечера ходила, рассовывая листовки по почтовым ящикам. Начала она с центра, где совала листки с фотографией Донны в руки каждому, кто соглашался взять, и, постепенно расширяя круг, двигалась в направлении окраины, взбираясь на крутые холмы и стирая ноги до пузырей.

Никто не звонил.

В то время как Шэз Боумен лежала на жестком полу в Лондоне, испытывая боль и страх, Джеко Вэнс обследовал ее дом. Он быстро добрался до Лидса, по дороге остановив машину только один раз, чтобы заправиться и посетить туалет для инвалидов на бензозаправке. Ему понадобился туалет, чтобы избавиться от пленки, которую он извлек из диктофона Шэз. Саму кассету он раздавил каблуком на стоянке для машин, предоставив раскидывать ее остатки штормовому ветру мидландских просторов.

Найти дом Шэз оказалось даже проще, чем он думал, благодаря недавно купленному ею справочнику «От А до Я», где нужная улица была услужливо обведена в кружок синей ручкой. Он оставил машину за углом и нарочно медленно, чтобы успокоить нервы, прошел обратно по улице, пустой, если не считать стайки совсем маленьких мальчишек, игравших в крикет на противоположной стороне. Он свернул в ворота дома номер семнадцать и попробовал на удачу один из длинных ключей, не подойдет ли он к тяжелой викторианской двери. То, что дверь открылась с первой попытки, убедило его, что боги и в самом деле на его стороне.

Он оказался в ничем не примечательной прихожей, свет в которую проникал только через два узких сводчатых окна по обе стороны от входа. Вглядываясь в темноту, он увидел прямо перед собой широкую и красивую лестницу. По-видимому, в доме был всего лишь один этаж, где справа и слева находилось по квартире. Он выбрал левую, и снова оказался прав. Вздохнув несколько свободнее в убеждении, что все идет как надо, Вэнс ступил через порог. Он не собирался долго оставаться здесь, достаточно будет просто разведать место, поэтому, нигде не задерживаясь, он быстро прошелся по комнатам. Едва войдя в гостиную, он понял, что Шэз не могла выбрать для себя жилья более подходящего с точки зрения того, что он собирался сделать. Высокие, от пола до потолка, стеклянные двери выходили в сад, окруженный высокими стенами и находившийся в тени высоких фруктовых деревьев. В конце сада он сумел различить очертания деревянной двери, вделанной в кирпичную кладку.

Оставалась только одна вещь. Он скинул с плеч куртку и отстегнул протез. Из мешка он достал предмет, который год-другой назад специально попросил изготовить в бутафорском цехе, якобы для розыгрышей. Использовав ремни от одной из его прежних искусственных рук, старой списанной за ненадобностью модели, они сделали из пластмассы полый продолговатый предмет, снабдив его пальцами, до ужаса похожими на настоящие. Закрепив эту имитацию в перевязи и прикрыв поверх курткой для большей достоверности, он выглядел совсем как человек со сломанной правой рукой. Убедившись, что все сделано правильно, Вэнс убрал в мешок протез, глубоко вздохнул и подумал, что, пожалуй, пора идти.

Он вышел через стеклянные двери, прикрыв их за собой, а потом уверенной походкой зашагал по усыпанной гравием дорожке к воротам. Чувствуя, как волосы парика покалывают шею, он думал о том, смотрит ли сейчас из окон ему вслед кто-нибудь, кто сможет вспомнить увиденное после того, как дело его рук будет завершено и выставлено на всеобщее обозрение. Пытаясь себя успокоить, он напомнил себе, что, какое бы описание ни было составлено со слов этого свидетеля, оно ни единой черточкой не будет напоминать Джеко Вэнса.

Он снял засов с задних ворот, уверенный, что теперь уже никто не запрет их до того, как он успеет вернуться. Теперь он оказался на узкой тропинке, которая проходила между стенами, е обеих сторон огораживавшими сады позади домов, и сливалась с широкой улицей, ведшей в центр города. До вокзала пришлось идти почти час, зато поезд на Лондон прибывал всего через десять минут. В половине восьмого он уже вернулся в Холланд-Парк, где превратился снова в Джеко Вэнса.

Перед тем как приступить к последним приготовлениям, он засунул в духовку большую пиццу. Обычно вечером в субботу он ужинал несколько иначе, но углеводы должны были успокоить желудок, выделывавший сальто. Нервное напряжение всегда вызывало у него дискомфорт. Каждый раз, когда ему приходилось испытывать дрожь предвкушения, он неизменно чувствовал спазмы, тошноту и колики в желудке. Еще в те времена, когда ему приходилось комментировать спортивные состязания, он на опыте убедился, что единственным способом предотвратить это урчание и спазмы было заранее и как следует его набить. Что годилось для телевидения, как скоро выяснилось, годилось и для убийства. Теперь он всегда наедался перед тем, как выбрать себе цель. И уж конечно наедался перед самим действом.

Пока готовилась пицца, он погрузил все нужное в «мерседес». Физические упражнения лучше делать на пустой желудок. Теперь все было готово для того, чтобы Шэз Боумен могла участвовать в своем последнем представлении. Осталось только доставить ее на сцену.

Донна Дойл тоже была одна. Но, сходя с ума от боли, она не имела счастливой возможности заниматься самоанализом. Проснувшись в первый раз после неглубокого, беспокойного сна, она почувствовала в себе достаточно сил и решила обследовать свою тюрьму. Страх по-прежнему преобладал, но уже не сковывал ее по рукам и ногам. Там, где она находилась, что бы это ни было за место, было темно как в могиле и стоял сырой запах угольного подвала. Используя свою здоровую руку, она попыталась получить представление о том, где она и что ее окружает. Скоро стало ясно, что она лежит на покрытом клеенкой матрасе. Ее пальцы нащупали его края. Дальше шли холодные керамические плитки. Не гладкие, как дома в ванной, а скорее напоминавшие терракотовые, вроде тех, которыми выложены ступеньки в оранжерее у матери Сары Дайсон.

За ее спиной была стена из необработанного камня. Донна попыталась встать на ноги и только тут поняла, что ноги у нее закованы в кандалы. Она наклонилась и пальцами ощупала железные браслеты, обхватившие каждую из щиколоток. Браслеты соединялись с тяжелой цепью. Одной рукой она не могла дотянуться до конца цепи. Четыре неуверенных шага вдоль стены, и она уперлась в угол. Повернувшись на девяносто градусов, она снова двинулась вперед. Два шага – и девочка больно ударилась подбородком обо что-то твердое. Много времени не понадобилось, чтобы на ощупь и по запаху опознать в этом предмете биотуалет. Преисполнившись чувства благодарности, от которого защипало глаза, Донна опустилась на него и помочилась.

Но это напомнило ей, как страшно она хочет пить. Голод еще куда ни шло, но жажда определенно ее мучила. Она встала и прошла вдоль стены около метра, пока цепь на ногах не дернулась, не дав больше сделать ни шагу. Рука отозвалась на сотрясение резкой болью, тут же отдавшейся в шее и голове. Девочка ойкнула. Медленно и осторожно, согнувшись в три погибели, словно старуха, она вернулась назад. Дойдя до матраса, она теперь двинулась в противоположную сторону, на всякий случай придерживаясь рукой за стену.

Через несколько шагов вопрос о пище и питье прояснился: она наткнулась на железный кран, из которого брызнула ледяная струя воды; она принялась пить, опустившись на колени и подставив под струю ладонь. Делая это, она почувствовала, как что-то упало рядом. Утолив жажду, она принялась шарить вслепую, пытаясь найти то, что только что уронила. Пальцы скоро нащупали четыре коробки, большие и легкие. Она их потрясла и услышала знакомый шелест кукурузных хлопьев.

Через час, проведенный в попытках обнаружить что-нибудь, она была вынуждена признать, что на этом все. Четыре коробки хлопьев – она открыла каждую и попробовала содержимое – и столько ледяной воды, что можно было не бояться умереть от жажды. Она попыталась лить воду на растерзанную руку, но от боли чуть не потеряла сознание. Так обстояли дела. Этот мерзавец оставил ее здесь, посадив на цепь, как собаку. Оставил умирать?

Она снова села на корточки и заплакала – громко, безутешно, как мать, потерявшая ребенка.

С тех пор прошло уже несколько бесконечно долгих дней. Теперь, едва не теряя сознание от боли, она стонала и бредила, время от времени погружаясь в желанный и зыбкий сон на грани кошмара. Если бы Донна могла до конца понять, что с ней происходит, у нее бы пропало желание жить.

Машина остановилась. Шэз качнуло вперед, ударив о перегородку, отделявшую тесное пространство багажника от заднего сиденья, и удар этот в который раз отозвался резкой болью в плечах и запястьях. Она попыталась дотянуться до крышки и постучать в нее головой в отчаянной надежде привлечь чье-нибудь внимание, однако единственное, чего она этим добилась, была новая волна боли. Она старалась не разрыдаться, боясь, что слизь забьет нос, и тогда она задохнется. Дышать не давал кляп, который Вэнс засунул ей в рот поверх мешка, перед тем как протащить ее, причиняя страшную боль, по твердым половицам, затем через устланную ковром прихожую и наконец вниз по ступенькам лестницы, после чего запихнул в багажник машины. Сила и ловкость этого однорукого человека потрясла и ужаснула ее. Шэз старалась дышать как можно глубже. Но затекшие плечевые мышцы не давали ей сделать по-настоящему глубокий вдох. Только сила воли удерживала ее от того, чтобы не давиться ужасной вонью, которую распространяла ее собственная моча. Посмотрим, как у тебя получится вытравить этот запах из покрытия в багажнике, злорадно думала она. Лишенная возможности предпринять хоть что-нибудь для спасения своей жизни, она по-прежнему намеревалась использовать любой шанс, чтобы помешать Джеко Вэнсу уйти от наказания. Если полиция сюда доберется, пятна от мочи в машине скажут им многое.

Неожиданно музыка, глухо доносившаяся до нее всю дорогу, оборвалась. С той минуты, как они тронулись в путь, он все время слушал хиты шестидесятых годов. Шэз заставляла себя внимательно слушать и считала песни. Поскольку каждая продолжалась в среднем минуты три, она смогла заключить, что их путешествие продолжалось примерно три часа, и, если не считать первых двадцати минут, проходило по автостраде. Это означало, что они, вероятнее всего, двигались в северном направлении, потому что, будь это запад, они бы выбрались на магистраль гораздо быстрее. Конечно, могло быть и так, что он, желая сбить ее с толку и окончательно запутать следы, нарочно кружил по кольцевой Лондона. Шэз это казалось маловероятным. Вряд ли он считает нужным ее обманывать. В конце концов, ей все равно не жить, а значит, она ничего никому не расскажет.

Сейчас уже, наверно, стемнело. И связанной в его доме она пролежала несколько часов, пока Вэнс не вернулся, чтобы разделаться с ней. Теперь они находились где-то в глубине страны, тут некому будет ни услышать, ни увидеть ее. Похоже, думала она, у Вэнса именно этот план. Наверно, чтобы избежать преследования, он увозил свои жертвы куда-нибудь в глушь. Она не видела причины, почему с ней он должен поступить иначе.

Дверь машины закрылась с еле слышным глухим стуком и слабым щелчком. Вслед за этим, уже совсем близко, послышался металлический скрежет и вздох гидравлики. Багажник открылся.

– Господи, да ты вся провоняла, – презрительно бросил Вэнс, грубо дернув ее к себе.

– Слушай, – заговорил он снова, видимо, склонившись к ней, – я сейчас развяжу тебе ноги. Я разрежу веревки ножом. Этот очень, очень острый разделочный нож. Обычно я им мясо режу. Улавливаешь?

Он понизил голос почти до шепота. Его горячее дыхание проникало сквозь мешковину где-то возле уха Шэз. Она снова почувствовала тошноту.

– Если ты попробуешь сбежать, я выпотрошу тебя, как свинью на бойне. Тут некуда бежать, поняла? Вокруг нас пустыня.

Однако уши Шэз говорили ей обратное. К своему удивлению, где-то совсем рядом она слышала шум машин, невнятный городской гул. Пускай у нее всего лишь полшанса, она этим воспользуется.

У щиколотки она на мгновение почувствовала холод – это к коже прикоснулось лезвие ножа. Потом ноги чудесным образом отпустило. На секунду она подумала, что сможет пнуть его ногой и бежать. Но кровь, опять свободно хлынувшая по жилам, дала знать о себе болью от тысячи иголок, которые исторгли стон из сухого зажатого неподатливым кляпом рта. Судорога еще не успела пройти, а Шэз уже почувствовала, что ее переваливают через край багажника. Она бесформенной кучей осела на землю, после чего он захлопнул багажник и рывком поставил ее на ноги. Наполовину волоком, наполовину на руках он дотащил ее до ворот или до какого-то проема, где она больно ударилась плечом о стену, потом дальше по дорожке и по ступенькам вверх. Тут он резко толкнул ее вперед, и она рухнула на устланный ковром пол. Ее ноги были как резиновые, и она по-прежнему не чувствовала их.

Несмотря на потерю ориентации и боль, шум закрывающейся двери и шорох, с которым задернулись занавески, показались Шэз странно знакомыми. Ее охватил новый приступ ужаса, от которого она невольно задрожала и снова обмочилась.

– Вот сука мерзкая, – поморщился Вэнс.

И опять она почувствовала, что ее потащили куда-то вверх. На этот раз он швырнул ее на жесткий стул с прямой спинкой. Прежде чем она успела справиться с очередным приступом боли в руках и плечах, она ощутила, как ее ногу снова привязывают, на этот раз к ножке стула: так накладывают шину на сломанную конечность. В отчаянной попытке освободиться она лягнулась свободной ногой, и ее охватили радость, когда нога пнула Вэнса, и злорадное торжество, когда он вскрикнул от боли и неожиданности.

Удар кулаком в челюсть – и ее голова дернулась назад с нехорошим треском, отчего вниз по позвоночнику пошли волны боли. «Корова безмозглая», – пробормотал он и, схватив ее вторую ногу, с силой придавил ее к стулу и накрепко связал обе ноги.

Между своих колен она чувствовала его ноги. Тепло его тела было едва ли не худшим из того, что ей до сих пор пришлось перенести. Мучительная боль вновь охватила ее, когда он резко поднял ее руки вверх, а затем отвел их назад, за спинку стула, заставив ее сидеть совершенно прямо. Потом мешок на ее лице оттянули, и она услышала характерный звук, с которым острое, как бритва, лезвие распарывает ткань. Часто моргая от внезапного и нестерпимо яркого света, Шэз вдруг поняла, что худшие ее опасения оправдались, и почувствовала, как желудок ее словно сжала ледяная рука. Она сидела посреди своей собственной гостиной, привязанная к одному из четырех стульев, которые всего десять дней назад она купила в «Икее».

Вэнс притиснулся к ней вплотную, обрезая мешок чуть выше кляпа, чтобы она могла видеть и слышать, но не могла издать ни звука, кроме сдавленного мычания. Потом он отступил на несколько шагов, напоследок больно ущипнув ее искусственной рукой за грудь.

Он стоял и смотрел на нее, легонько постукивая по краю стола лезвием большого разделочного ножа. Шэз подумала, что в жизни не встречала человека более высокомерного. Все в нем – и поза, и выражение лица – было насквозь пропитано уверенностью в собственной правоте и значимости.

– Ты испортила мне выходные, – сказал он с ледяной усмешкой. – Можешь мне поверить, я вовсе не так собирался провести субботний вечер. Я вовсе не мечтал сидеть в какой-то сраной спецовке, в дрянной квартирке в Лидсе, это не по мне, сука ты эдакая. – Он сокрушенно покачал головой. – Но это дорого тебе обойдется, детектив Боумен. Ты заплатишь за то, что была такой тупой дрянью.

Он положил нож и неловко пошарил под фуфайкой. Шэз увидела, как он достал футляр, расстегнул молнию и вынул диск. Ничего больше не сказав, он вышел из комнаты. Шэз услышала знакомые звуки: это сначала включился ее компьютер, а за ним принтер. Она напрягла слух, и ей показалось, что она различает щелчки мыши и стук пальцев по клавиатуре. А потом, уже совсем явственно, – шорох бумаги и гудение работающего принтера.

Когда он вернулся, у него в руках был единственный листок бумаги, который он поднес ей к самому лицу. В листке она узнала распечатку иллюстрации из электронной энциклопедии. Ей не нужно было читать текст, чтобы понять символический смысл рисунка вверху листка. «Знаешь, что это такое?» – спросил он.

Шэз уставилась на него. Ее глаза, хоть и воспаленные, по-прежнему притягивали взгляд. Она была полна решимости ни в чем не уступать ему.

– Это – наглядное пособие, начинающий детектив Боумен. Это – три мудрые обезьяны. Не видеть зла, не слышать зла, не говорить зла. Ты должна была зазубрить эти слова наизусть. Ты должна была держаться от меня подальше. Ты должна была не совать свой нос в мои дела. Но больше ты не будешь этого делать.

Он выпустил листок, и тот скользнул на пол. Внезапно он рванулся вперед и обеими руками с силой запрокинул ей голову. Потом его искусственный палец воткнулся ей в глазницу, целя вглубь и наружу, разрывая мышцы, выковыривая глазное яблоко. Голова Шэз взорвалась неслышным воплем. Но вопль этот был достаточно громким, чтобы перенести ее в блаженное забытье.

Джеко Вэнс внимательно изучил дело своих рук и остался доволен. Поскольку обычно его убийства диктовались совсем другими потребностями, он никогда раньше не оценивал результата с точки зрения чистой эстетики. Сейчас же перед ним было произведение искусства, полное скрытой символики. Он подумал, хватит ли у кого-нибудь ума прочесть его послание, а поняв, принять к сведению. У него почему-то не было полной уверенности.

Он наклонился и слегка поправил листок бумаги у нее на коленях, чуть изменив угол. Потом с чувством удовлетворения позволил себе наконец улыбнуться. Все, что ему еще оставалось сделать, это убедиться, что он не оставил позади никаких зацепок. Он начал методично осматривать квартиру, сантиметр за сантиметром, включая пустое мусорное ведро. Он привык находиться среди трупов, поэтому соседство останков Шэз его не смущало. Он настолько свободно чувствовал себя, исследуя ее кухню, что не заметил, как за работой начал напевать себе под нос.

В комнате, которую она отвела под кабинет, он нашел гораздо больше, чем рассчитывал. Коробка с ксерокопиями газетных статей, блокнот с записями, файлы на жестком диске ее ноутбука и копии на дискете, распечатки черновых вариантов анализа, который он раньше уже обнаружил в папке, захваченной ею с собой. Что было всего хуже, так это то, что значительная часть распечаток не имела соответствий в файлах компьютера. Имелись копии на дискете, но не на жестком диске. Это был кошмар. Когда он заметил модем, то и вовсе чуть не впал в панику. Отсутствие файлов на ее жестком диске означало, что они находятся где-то еще, скорее всего в одном из компьютеров Особого подразделения по портре-тированию. А туда ему никак не добраться. Единственное, на что ему оставалось надеяться, так это что Шэз Боумен в отношении своих компьютерных файлов была таким же параноиком, как и в нежелании поделиться своими планами с кем-то из коллег. В любом случае, тут он бессилен. Здесь, в квартире, он уничтожил все следы, а дальше приходится полагаться на то, что никто не начнет рыться в ее файлах на работе. Если знакомые ему луддиты-полицейские не были исключением, полиции вообще может не прийти в голову, что она была технически грамотна и разбиралась в компьютерах. Кроме того, ей не полагалось сейчас вести никаких дел, ведь так? Во всяком случае, так ему говорили, когда он со всей осторожностью, прикрываясь вполне естественным любопытством, использовал свои связи, чтобы собрать о ней кое-какую информацию перед их предполагаемой встречей. Нет никаких причин, почему кто-то должен связывать такую странную смерть с ее учебой на психолога-портретиста.

Ну а все-таки, что ему делать со всеми этими материалами!Он не мог забрать их с собой, чтобы их не нашел случайный патруль, если тому вдруг вздумается обыскать его машину. Точно так же нельзя было оставить их тут, словно гигантский перст, указывающий прямо на него. Теперь он уже перестал петь.

Он присел на корточки в углу ее кабинета и лихорадочно думал. Сжечь тоже нельзя. Займет слишком много времени, к тому же дым может привлечь соседей. А последнее, что он хотел здесь видеть, – это наряд пожарных. Он не мог спустить бумаги в унитаз, ведь это, как пить дать, приведет к засору: если не рвать все на мелкие клочки, чем опять же можно заниматься до утра, если не дольше. Он не мог даже вырыть яму в саду и все туда сложить, потому что, как только обнаружат труп этой суки, они тут же кинутся обнюхивать все кругом, начиная с мест, ближайших к дому, где был найден труп.

В конце концов, поскольку выбора не было, единственным выходом ему показалось, несмотря на риск, забрать все изобличающие его материалы с собой. Мысль об этом пугала его, но он не уставал повторять себе, что удача и боги на его стороне, что до сих пор с ним ничего не случилось потому, что он соблюдал все мыслимые предосторожности, полагаясь в ничтожной доле риска на волю благосклонной судьбы.

Вэнс погрузил все отобранные вещи в два мешка для мусора и с трудом поволок их к машине. На обезвреживание детектива-констебля Шэз Боумен ушло пятнадцать или шестнадцать часов, и теперь он был измотан душевно и физически. За работой он никогда не прибегал к наркотикам. Обманчивый прилив сил и чувство вседозволенности, которые они порождают, могут стать причиной опрометчивых поступков и промахов. Но именно сейчас он пожалел, что у него в кармане не лежит аккуратно свернутый пакетик с кокаином. Пару раз нюхнуть, и он бы одним махом доделал то, что осталось, а не тащился бы еле-еле по чертовой посыпанной гравием дорожке где-то в самой заднице этого Лидса.

Со слабым стоном облегчения Вэнс закинул второй мусорный мешок в багажник. На мгновение он замер, брезгливо сморщив нос. Когда он затем наклонился и принюхался, худшие его подозрения подтвердились. Эта дрянь описалась в его машине, и ковровое покрытие промокло насквозь. Еще одна вещь, от которой придется избавляться, подумал он, радуясь, что решение нашлось так быстро. Он сорвал с себя перчатки и всю экипировку, поглубже запихав их в запасную покрышку, потом бережно опустил крышку багажника, закрывшегося с мягким щелчком.

– Прощай, детектив-констебль Боумен, – пробормотал он себе под нос, устало опускаясь на водительское сиденье. Часы на приборной доске показывали почти половину третьего. Если повезет и копы не остановят водителя, едущего в неурочный час на такой классной тачке, в половине пятого он будет на месте. Единственная трудность была в том, чтобы преодолеть инстинкт, побуждающий вдавить педаль до упора, стремясь как можно быстрее увеличить пространство, отделяющее его от содеянного. Обе руки на руле – одна влажная от пота, другая ледяная, как ночной ветерок, – он выехал из города и направил машину на север.

Дорога заняла на десять минут меньше, чем он рассчитывал. Административно-хозяйственный корпус Королевской больницы в Ньюкасле был пустынен. Он знал, что таким он останется до шести утра, когда подъедет очередная смена – смена выходного дня. Вэнс нашел место для машины прямо у служебного входа, возле двойных дверей, через которые вел проход к печам. В этих печах сжигали отходы, скапливавшиеся в хирургическом отделении после операций. Часто, заканчивая свое добровольное дежурство в палатах, он приходил сюда поболтать с санитарами и выпить чашечку чаю. Они гордились тем, что могут запросто, по-приятельски общаться с такой знаменитостью, как Джеко Вэнс, и сочли честью для себя выдать ему личную магнитную карточку для входа сюда, чтобы он мог приходить и уходить, когда захочет. Они знали также и о том, что иногда ему случается появиться здесь среди ночи, когда никого нет вокруг, и помогать им, не гнушаясь грязной работой, наваливая в печь запечатанные мешки с отходами, поступавшими сюда из клиник, больничных палат и операционных.

Им не могло прийти в голову, что в пламя он добавляет и собственное горючее.

В этом состояла одна из многих причин, почему Джеко Вэнс никогда не боялся разоблачения. Он не какой-нибудь Фред Уэст с трупами, подпиравшими фундамент его дома. Когда ему надоедало развлекаться со своими жертвами, они навеки исчезали в очищающем пламени печей Королевской больницы в Ньюкасле. По сравнению с тем, сколько способна проглотить машина, в которой ежедневно без следа исчезают отходы целой больницы, два мешка, наполненные собранными Шэз Боумен материалами, выглядят просто смехотворно. Ему понадобится на все про все минут двадцать. А там уже и конец не за горами. И он сможет повалиться в свою любимую кровать в самом сердце и средоточии преступления, забыть о всех прочих соблазнах и спать сном праведника.