Текст книги "Старое русло"

Автор книги: Василий Ванюшин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Счастливые дни

– Алибек, я буду возле вас за сестру милосердия – так распорядился начальник экспедиции. Я кончила курсы медсестер, и меня назначили на эту должность. Я буду кормить вас с ложечки, как малое дитя. Вы, конечно, не дитя, но руки у вас забинтованы и поэтому вы не в состоянии держать ложку.

– Я согласен, Лина.

– Я буду рассказывать все новости нашей лагерной жизни, а вы должны слушать, молчать и есть – больше от вас ничего не требуется.

– На все согласен. Слушаю и молчу.

– Говорят, за несчастьем следует счастье, за ненастьем…

– Настье…

– Такого слова нет в русском языке. Молчите! За ненастьем следует хорошая погода. Со вчерашнего дня, как вы пришли в лагерь… Нет, вы не пришли, а прибрели, притащились. Если бы вы могли видеть тогда себя! Я подумала, что вы побывали в лапах у тигра. Я первая увидела вас.

– И первым человеком, которого я увидел в лагере, были вы, Лина.

– Молчите! Теперь вы хоть на себя похожи. А было что! Лицо в крови и грязи. Руки – страшно взглянуть – сплошная рана. Глаза, как у безумного. Ужас! Вы пытались улыбнуться, но это была улыбка сумасшедшего. У вас на висках я вижу несколько седых волос. Ведь их раньше не было. Вы были в большой беде, Алибек. Неужели правда, что вы провалились в какой-то страшный степной колодец? Я не расспрашиваю вас. Молчите! Вам нужен покой. После расскажете… Ведь лагерь искал вас и днем и ночью, все беспокоились…

– И вы беспокоились?

– Конечно. Теперь все это прошло. И я говорю, что за несчастьем следует хорошая погода… нет – счастье. И вот со вчерашнего дня, как вы вернулись в лагерь, экспедиции повезло в находках. Вчера вечером нашли знаете что?

– Что?

– Не поднимайтесь, лежите спокойно. Нашли клад.

– Золото?

– Лежите, вам говорят. Конечно, золото, – не камни.

– Где?

– Здесь, на берегу. Это археологическое золото – монеты времен Александра Македонского. Много! Насыпали целую сумку, я не могла поднять… Еще какие новости. Вчера вечером старый Жакуп разговорился. Он сказал мне, что двадцать пять лет назад его в этих местах чуть не расстреляли басмачи.

– Двадцать пять лет назад?

– Да. Не здесь, где наш лагерь, а подальше – там, где видна какая-то стена, половину ее свалило недавно, ветром – как раз в тот день, когда вы пропали… Жакуп сказал, что его спасли краснофлотцы. Почему краснофлотцы? Как они попали в пустыню? Как все это произошло? Молчит. Странный человек, этот Жакуп.

– Да.

– Но он хороший, честный. Не правда ли?

– Он скрытный.

– Он просто скромный и не любит говорить… Еще что? Сегодня утром уехал Юрий Сергеевич.

– Давно бы надо.

– Почему?

– Бездельник.

– Отец, как я поняла, примерно такого же мнения. При мне он сказал Юрию Сергеевичу: «Я полагаю, что прошло достаточно времени, чтобы выяснить вопрос – целесообразно ли пускать воду по старому руслу?» Юрий Сергеевич посмотрел сначала на отца, потом на меня и говорит: «Вы хотите, дорогой профессор, этим сказать, что мне здесь делать больше нечего и следует уехать?» Отец пожал плечами: «Вам лучше знать». А утром Купавин сел в машину и уехал.

– Вы сожалеете?

– Я? Почему это? Нисколько. Еще что? Сегодня или завтра утром пойдет, машина в город, привезет продукты, почту. Вы можете поехать в больницу.

– Я уже говорил, что не поеду.

– Ну, хорошо. Машина привезет свежие газеты, что-нибудь для развлечения в свободные часы. А то люди жалуются, что только и знают работать да спать. Ведь все решили, что вы ушли из лагеря от скуки, и жалеют, что не смогли вам помочь, когда вы попали в беду.

– Вы помогли мне Лина.

– Я? Каким образом? Я не отлучалась в это время из лагеря и ничего о вас не знала. Люди ходили, искали вас, хоть что-то делали, принимали меры, а я – ничего, только сидела и думала…

– Это главное. Я верил, что вы думали… Позвольте рассказать, что случилось со мной.

– Только очень коротко. Вам нельзя волноваться.

– Я действительно попал в страшную беду. Заплутал и нечаянно провалился… да, в колодец. Есть в пустынях заброшенные колодцы, очень глубокие. Их вырыли когда-то животноводы. Вот я и набрел на такой колодец. По краям он зарос колючкой, а тут еще ветер, песок в лицо – в двух шагах ничего не видно. Я провалился. В колодце было сухо, но гнездилась масса змей…

– Ужас! Молчите, потом расскажете.

– Я не буду об этом… Расскажу вот о чем. Я долго пытался выбраться наверх, но все срывался и под конец совершенно выбился из сил. Уже подумал, что смерть… И вспомнил ваши слова, даже вас… Помните, когда мы ехали на верблюдах и я еще хотел прыгнуть к вам… Вы сказали: «Не можете!» Но я прыгнул, когда надо было поддержать вас… И вот в темноту заброшенного колодца донеслось: «Не можете!» Я поднял голову и увидел ваше лицо, увидел вас такой, какая вы есть, и сказал себе: «Могу!»– и выбрался, пришел сюда.

– Я вам верю и не верю, Алибек. Конечно, вы могли вспомнить поездку на верблюдах, но услышать голос, увидеть меня – нет. Вы это выдумали, вот сейчас, ради разговора. Или у вас была галлюцинация, – можно понять психическое состояние человека, попавшего в безвыходное положение. У вас и вид-то был, когда появились в лагере, как у сумасшедшего, об этом я уже говорила.

– Нет, Лина, разум мой был нормальным. Правда, я приходил в отчаяние, но брал себя в руки. Уверяю, я слышал голос и видел вас, собрал всю силу воли, напряг до предела воображение и увидел.

– Вы все-таки большой выдумщик, Алибек, не обижайтесь. Повторяю, когда вы говорите об этом, я верю и не верю, скорее – не верю. Вы знаете, меня трудно обмануть. Шутку я понимаю. Но когда говорят серьезно и что-то не то, я чувствую сердцем. Поверьте, я не хвастаюсь. Зачем мне это! И сейчас я чувствую: вы говорите что-то не то… Признайтесь лучше, что вы присочинили кое-что.

– Нет… Я не рассказал вам и сотой доли того, что пришлось мне пережить в том страшном подземелье…

– Подземелье?

– Что? Я сказал так? Действительно, внизу колодец походил на подземелье: он обвалился, и я был как в пещере.

– Скоро вы скажете, что были в таинственном гроте, на дне которого лежат сокровища, на стенах свода сверкают алмазы, и вам чудились волшебницы-феи.

– Н-нет… Этого я не скажу. То-есть, как раз хочу сказать о фее. Это – вы…

– Ну, конечно, сочинитель, и сентиментальный. Откуда у вас такое? Человек, несомненно, мужественный и вдруг сентиментальность. Странно, как это может сочетаться. И мне думается, нет ли тут фальши… Я хочу понять вас. Расскажите о себе – как вы росли, где воспитывались?

– Где я воспитывался? Среди людей. Я не знал отца. Он оставил семью, ушел. Говорят, он был плохой человек. Судить его теперь поздно: его нет в живых. Мне мало пришлось жить и с матерью – она рано умерла. Может быть, то, что вы называете сентиментальностью, сочинительством, – я не обижаюсь на это – перешло ко мне от матери. У нее было нежное, любящее сердце. К тому же она была, по-современному сказать, композитором и, говорят, очень талантливым. Она сочиняла мелодии для домбры. Я помню ее, она играла и пела, радовалась песне и плакала. У нее был туберкулез…

Еще я помню, перед смертью она просила своих сестер – одна умерла во время войны, другая с внучатами сейчас в ауле, – не брать к себе меня, а отдать в детдом. Мать боялась, что в чужой семье меня будут обижать…

Я рос среди русских ребятишек и учился в русской школе, потом поступил в институт. В детдоме и в интернате я был одиноким. Я много читал и выбирал такие книги, которые уводили меня в жизнь, где подобные мне сироты и вообще обездоленные люди мужественно проходят через все лишения, совершают смелые поступки, и в один прекрасный момент становятся вровень с лучшими людьми, а то и выше. Я был почему-то уверен, что среди многих моих сверстников только для меня судьба в будущем приготовила что-то необычайное и у меня будет необыкновенная жизнь. Но годы идут, и пока ничего выдающегося не произошло. Остается только надеяться… И я буду жить верою в свое счастье. Какое оно, я еще точно не знаю, но прихожу к выводу, что все, что случается, – к лучшему. Подтверждение – эта ужасная история, чуть не гибель, – но я вознагражден тем, что, может быть, благодаря ей мы с вами ближе познакомились, разговариваем сейчас, как хорошие друзья, а это уже счастье для меня. Расскажите теперь о себе.

– Мне нечего рассказывать, Алибек. В моей жизни не было трагедий, несчастий, и порой думается, что за это еще придется рассчитываться.

– Вы будете всю жизнь счастливы, Лина.

– А в чем, по-вашему, счастье?

– В любви, в хорошей семье, обеспеченной жизни, в здоровье и, конечно, в работе, которая приносит удовлетворение. Все это у вас будет.

– Не много ли?

– Вы достойны всего этого. И я предсказываю вам, что так оно и будет.

– Довольно пророчествовать, вы наговорите… Ах, я совсем и забыла, что вам нельзя говорить, волноваться. Плохая из меня сестра милосердия, а мне хочется быть для вас хорошей сестрой милосердия. Ведь я в долгу у вас. Если бы не вы, как знать, чем бы кончился для меня солнечный удар. Я не сказала вам слов благодарности. А теперь я могу это сделать без слов.

– Теперь я начинаю думать, что не все к лучшему. Грустно становится. Лучше бы мне быть как можно дольше в долгу у вас.

– За добро платят добром. Но оставим этот разговор, Алибек. Я сейчас принесу вам обед.

– Подождите, Лина. Надо окончить разговор. Вы признаете определенный долг и готовы ответить только той же мерой, так я вас понял?

– Нет, это будет неправильно. Есть такое, что не поддается оценке. Вы, вероятно, хорошо знаете восточную поэзию. Тогда должны знать и вот эти стихи:

 
Куплю любовь, куплю любовь – иные говорят…
А где найдете вы того, кто вам продаст любовь?
Продам разлуку! Продаю! – иные говорят.
А где найдете вы того, кто бы ее купил?
Любовь, разлука – не товар, чтоб ими торговать,
И если полюбил – навек; расстался навсегда…
 

Ценная находка

При первом взгляде на раскопки можно и в самом деле подумать, что два десятка здоровых мужчин занимаются совершеннейшими пустяками. Рабочие, орудуя кто киркой, кто лопатой, копают землю, кладут на носилки и, ненужную и даже лишнюю, относят в сторону; сотрудники профессора ходят по раскопкам, как грачи на пашне, то и дело нагибаются, выклевывают что-то только ими видимое и им нужное, сосредоточенно рассматривают в лупу, отбрасывают, либо прячут в пакеты. Кости, черепки посуды, уголь и зола тысячелетие назад потухших очагов – вот находки, но они собираются, как великая ценность.

Теперь все городище, обнесенное стеной, обозначилось четко; полностью был раскопан большой дом и другие строения с многочисленными проемами окон и дверей, зияющими, как провалы. Все это сверху донизу было запорошено песком, держало на себе остатки земли, давно омертвело, пахло могилой и только общей формой отдаленно напоминало, что тут когда-то жили люди.

В одном из углов внутри главного строения был выворочен из земли небольшой круглый металлический жбан, плотно закрытый крышкой. Его поддели ломом, и из проржавевшего бока посыпались яркие, как огонь, золотые монеты. Клад нашел бригадир Дмитрич. Он довольно небрежно орудовал тяжелым ломом. Часть монет, выскользнув из жбана, зарылась в песок; Дмитрич, не обращая на это внимания, продолжал выворачивать тяжелую кубышку. Рядом копался рабочий по фамилии Запрудин, лет уже под пятьдесят, лысый, с рыжеватой бородкой, с худощавыми, но цепкими руками. Бросив свою работу, Запрудин сунулся было отыскивать монеты, но Дмитрич остановил его строгим голосом:

– Не трог!

Он сам собрал монеты, кинул их в прореху ржавого жбана и крикнул Стольникову, который был неподалеку:

– Миколай Викентьевич, золотишко нашлось.

Подошел Стольников, нагнулся, взял несколько монет, посмотрел, бросил, достал целую горсть, мельком оглядел и кинул обратно.

– Со времен Александра Македонского, – сказал сухо, кажется, чем-то недовольный.

– Это кто таков? – спросил Дмитрич.

– Царь греческий.

И все – на этом разговор о золоте кончился.

Стольникова и на самом деле эта находка не очень обрадовала; если придать ей важное значение, можно прийти к ошибочным выводам о культуре древнего народа, жившего тут. Стольников ожидал иных данных…

Между гем кое-кому мысль о золоте крепко запала в голову. Нашедшему клад полагается премия – так рассуждал Запрудин, на худой конец, если не удастся прикарманить золото. Он стал лихорадочно копаться в укромных местах, где вернее всего мог оказаться клад. Не один Запрудин завидовал Дмитричу. Рабочие все меньше обращали внимания на такие пустяки, как кости, черепки, ржавые металлические обломки.

Стольников знал думы таких землекопов, как Запрудин. В бригаде Дмитрича было несколько человек, так называемых «шабашников». Они не любили постоянной работы, не хотели работать на заводе, в учреждении, в совхозе, а нанимались месяца на три-четыре что-нибудь строить, ломать, копать, потом «шабашили», подыскивая новую прибыльную работенку. Они и в экспедицию нанялись ради скорого хорошего заработка. Любители «фарта» теперь надеялись найти клад. Разгорался нездоровый азарт, захватывавший все большее число землекопов. Нарушалась последовательность вскрышных работ на раскопках. Стольников не мог этого допустить.

Когда рабочие устроили очередной перекур, Стольников подошел к ним. Ломы, кирки, лопаты были всажены в землю. Землекопы сидели, иные лежали; ветер относил в сторону синеватый махорочный дым от толстых, дружно посасываемых цигарок. Не курил только Дмитрич, он был родом из староверской семьи казаков-уральцев и, хотя давно покинул Урал, не считал себя старовером, но к табаку не привык, зато ругаться был великий мастер.

Стольников начал говорить о том, что недоволен работой землекопов. Дмитрич поднялся с земли и вытянулся во весь свой огромный рост: неудобно сидеть перед профессором, если он говорит стоя. Поднялись все рабочие.

Стольников замахал руками:

– Сидите, отдыхайте! Все равно буду ругаться. Я слышал, у вас много разговоров о премиях. Так вот, премии будут тем, кто роет землю так, как это нужно для науки. Археологии одинаково ценны и золотая монета и вот эта кость, – профессор подбросил на руке косой грязный обломок кости. – Золото для меня ничуть не ценнее. И золотая монета и кость служат одному – науке, по ним мы узнаем прошлое. Ясно?

Запрудин, далеко отбросив цигарку, рассмеялся:

– Ясно, как же! Только не верится что-то.

– Я правду говорю.

Запрудин, посмеиваясь, чертил грязным пальцем на песке вензеля. Рабочие смотрели на его занятие, будто он делал что-то очень важное. Стольников строго сказал:

– Ваше дело – не соглашаться со мной, но работать вы должны, как мы договорились.

– Была правда у Петра да Павла, – произнес Запрудин, не поднимая головы.

Дмитрич толкнул его в бок и прошипел:

– Замолчи, язви тя в душу!..

Но Запрудин молчать не хотел. Он вскинул на Стольникова белесые глаза, в которых дробинками чернели зрачки.

– Сказочки это, товарищ начальник и профессор, насчет золота и кости. Я тоже могу рассказать сказочку – о правде. Время шабашное, можно…

– Ты, Ефим, брось нам головы морочить, – строго сказал бригадир, покосившись на Запрудина, потом повернулся к профессору, смущенный, – это смущение так не шло к его большому бородатому лицу. – Мы от Запрудина, Миколай Викентьевич, от болтовни его отдыху не знаем, так он еще и при вас начнет донимать…

– Пусть говорит, хоть сказку, но только в другой раз. А сейчас я хочу напомнить: копать так, как мы условились, премия не за клад, а за добросовестную работу. Повторяю: золото или кость – для науки одинаково ценны. И не только для науки. Но это будет со временем, конечно. Вы знаете, на что будут использовать золото при коммунизме?

Никто не ответил, и Стольников, рассмеявшись, сказал:

– Из него будут строить отхожие места.

Землекопы тоже рассмеялись, они поняли это как шутку. Только Дмитрич удивился начальнику: «Что с ним сегодня такое? Грозился ругать, а разговор к смеху поворачивает, про золото загнул».

– Вы шутите, Миколай Викентьевич?

– Нет, Дмитрич, я не шучу, времени не хватает на это. Я правду говорю.

Начальник ушел. Землекопы стали разбирать инструмент. Отполированные песком лопаты ослепительно блестели. Дмитрич крутил между огромными ладонями черенок лопаты – легко, как карандаш, – о чем-то думал, покачивая головой. Запрудин проворчал:

– Золоту и кости для него одна цена… А пусть-ка он отдаст мне свою зарплату, профессорскую, а я ему свою, рабочую… Черта с два!

– Факт, не отдаст, – поддержал его землекоп по фамилии Черкунов.

– А мне не надо чужой зарплаты, – сказал Дмитрич, кинув на плечо лопату. – Отдай, что положено за работу, – и все…

– Какой бескорыстный тоже… – криво усмехнулся Запрудин.

– Ну, хватит! – рявкнул бригадир. – Берись за дело.

Но и работая, землекопы не могли удержаться от разговора. Больше всего их интересовала незавидная судьба золота.

– Не поверю я, – твердил Запрудин.

– Чепуха это, факт…

– Золото на отхожее, ха!

– Ничего тут хитрого нет, – отозвался Дмитрич, видя, что от разговора не уйти. Он не любил Запрудина, и ему хотелось заставить его прикусить язык. – То золото, что я нашел, лежало в земле, может, тыщу лет. Ведь жили же без него люди? Теперь в музей сдадут, там будет лежать без пользы. Уж лучше бы оттяпать из него нужничек, пусть люди пользуются. Куда еще годится золото? Если даже и своим умом прикинуть, – никуда оно не годится, из него и лопаты не сделаешь. Какая в ем твердость?

– Зато все купить можно.

– Так уж и все!

– Наш Алибек к дочке профессора ластится. Думаешь из-за ее глаз?

– А что! Девица на все сто. За такую, как в песне «Златые горы» поется: «Все отдал бы за ласки, взоры…».

– Ну, хватит болтовни, шабашники, – не вытерпев, прикрикнул бригадир. – Копайте, язви вас!

Но уж, видно, такой выдался день – оживление не проходило, разговоры не умолкали, но они не мешали работе, которая шла сегодня споро, и это видел бригадир. Покрикивал он только потому, что досаждал Запрудин.

– Мы, копаем, Дмитрич, – говорил он, – Такое уж наше дело. Все равно, что ни копать – хоть могилы. Могилы – доходнее. Я два года кладбищем жил. Каждый день могилы копал. Люди в горести не торгуются, сколько спросишь, столько и дают.

– Бессовестный ты человек, Ефим! – сплюнул Дмитрич.

– Хо, совесть! Корысть и совесть не уживаются.

До конца дня продолжался в таком духе разговор. Дмитрич останавливал товарищей, но они его не слушали.

Вечером, когда все собрались в палатке, Дмитрич подсел к Алибеку. Тот скучал, положив на колени забинтованные кисти рук.

– Слышь, Алибек, ты в институте науки проходил. Про царя Македонского знаешь?

– Знаю. Зачем тебе?

– Золото я тут нашел, и говорят – лежало оно со времен Македонского.

Алибек начал рассказывать о походах и завоеваниях греческого императора-полководца. Но когда заговорил о богатствах его, подсел Запрудин, да и остальные землекопы. Очень удивились они, узнав о разноцветном костре, зажженном после смерти Александра Македонского, – это стоило 17 миллионов рублей золотом.

– Много, видать, награбил! – сказал Дмитрич. – А к чему? Подох – и ничего не надо.

– Слава осталась, в историю вошел, – скупо улыбнулся Алибек.

– Какая у императора слава!

– Про Македонского и я знаю, – врезался и тут в разговор Запрудин.

– Что ты знаешь! – покосился на него Дмитрич. – Сиди уж, гробокопатель.

– А вот через то и знаю, что гробокопатель. Говорю вам, что я возле кладбища жил. Имею, стало быть, понятие о святых делах. Книги святые читал. А слова в меня входят, как ржа в железо, – не вытравишь. Все запоминаю. И про Македонского запомнил. Рассказать? – И не дожидаясь чьего-либо согласия, Запрудин, покачиваясь на коленях, начал рассказывать, довольно складно, слегка нараспев, как проповедь; лысина его белела, гладко зализанные у висков волосы блестели. Он жмурил глаза, и лицо в редком сумраке палатки казалось благообразным.

– Александр, сын Филиппа, македониянин, который вышел из земли Киттим, поразил Дария, царя персидского и мидийского и воцарился вместо него прежде над Елладою. Он произвел много войн, и овладел многими укрепленными местами, и убивал царей земли. И дошел до пределов земли и взял добычу от множества народов.

Александр царствовал двенадцать лет и умер.

А после смерти царя возложили на себя венцы знатные слуги его, а после них и сыновья их в течение многих лет, и умножили зло на земле.

И вышел от них корень греха – Антиох Епифан, сын царя Антиоха, который был заложником в Риме…

– Кто был заложником? – перебил Запрудина Черкунов, крикнув из угла палатки.

– Не мной сказано, я только повторяю, – мотнул тот головой, как муху сгонял с лысины, и поморщился. – Вот дьявол его съешь, сбил. Я ведь на память шпарю. А память, она, как нитка, – оборвешь, конец упустишь, не скоро найдешь… Был, значит, Антиох заложником в Риме, – ухватил конец Запрудин, – и воцарился он в сто тридцать седьмом году царства Еллинского…

– Хватит, – махнул на него рукой Дмитрич, – заклемай! Мы про Македонского, а ты про Антиоха какого-то. Как пономарь. Сам ты Антиох.

– Факт, Антиох, – весело подхватил Черкунов. – Тоже корень не сладкий.

Все засмеялись. Запрудин, сбитый с толку, поворачивался из стороны в сторону и, обиженный, полез в дальний угол палатки. Землекопы хохотали.

– Антиох!

– Ну, Дмитрич, подсек…

Дмитрич, повернувшись к Алибеку, зашептал:

– Люди падки на кличку. Теперь прозовут Антиохом, язви их… У нас в селе – в те поры я еще босиком бегал – один мальчонка сам радио смастерил. Так мы его изобретателем прозвали. Слово-то хорошее, почетное, а он обижался. Потом, слышал, выучился он, машину какую-то построил, а изобретателем не зовут – забыли. Инженер – и все… Нет, Антиох – это посолонее. И то правда, что Запрудин в нашей бригаде, как корень зла. Истый шабашник! И всегда все не по нему… Ты, Алибек, скоро руки размотаешь?

– Левую завтра, а правую не скоро, Дмитрич.

– С тобой в бригаде одним хорошим человеком больше. Да и на работу ты не ленив, хоть и образованный. Поднажать нам надо на работенку. Миколай Викентьевич недоволен…

Похвалу от Дмитрича было приятно слушать. А вообще-то на душе ощущалась тяжесть. Дни тянулись скучные. Лина перестала посещать его, как только заметила, что Алибек не нуждается в уходе, и, кажется, забыла о нем. Она целыми днями сидит в палатке, вероятно, занимается своим гербарием, или с утра уходит в пустыню. Невыносимо стало одному, и на следующий день Алибек пошел в раскоп. Работать лопатой он еще не мог. Хотелось посмотреть, что сделали люди за последние дни.

Он увидел там землисто-желтые стены с пустыми глазницами окон, по краям раскопа высились вороха перелопаченной земли. Среди рабочих находились Стольников и Григорий Петрович. Стольников издали помахал Алибеку рукой. Алибек подошел. У ног профессора стоял большой сосуд – хум, совсем целый, только края горловины были обломаны.

– Алибек, – сказал профессор, – осмотрите повнимательнее этот сосуд. Только не трогайте руками. Обратите внимание на рельефные изображения. У нас с Григорием Петровичем по поводу их произошел небольшой спор.

Алибек смутился:

– Разве мое мнение может что-нибудь значить в таком деле?

– Может, может, – закивал головой профессор. – Осмотрите сосуд.

Присев на корточки, Алибек стал рассматривать большой глиняный горшок бочкообразной формы. Что мог он отметить неопытным глазом? Сосуд имел правильную форму, гладкую поверхность, судя по излому отбитого края – довольно крепкий. В самом широком месте сосуд был как бы опоясан узорным обручем. Приглядевшись, Алибек различил изображение в виде бараньих рогов.

– Что вы скажете об этом орнаменте, Алибек? – спросил Стольников.

– Мне кажется… – Алибек поднялся, раздумывая, сказать или нет – не покажется ли его мнение наивным, смешным, и неуверенно закончил – это похоже на один из казахских орнаментов.

– Совершенно верно! – воскликнул Стольников. – Вы слышали, Григорий Петрович, мнение даже неспециалиста.

– По керамике я не-специалист, – признался Григорий Петрович. – Вот когда дело коснется бус, а в особенности костей, – буду отстаивать свое мнение до конца.

Этот разговор вызвал в памяти Алибека слова отца: «Все, что здесь называют культурой, освещено солнцем Ирана». И подумал: «При чем тут Иран!» И сказал вслух:

– Видимо, этот факт доказывает, что иранская и арабская культура тут ни при чем.

– Вот именно! И еще одно доказательство. – Стольников достал из планшета лист бумаги, на нем были нанесены какие-то строения, расположенные по спирали. – Это план Улькен-асара. Такая планировка характерна для многих древних строений Восточной Европы, она была особенно распространена на Северном Кавказе.

Да, профессор Стольников был очень доволен этой ценной находкой. Греческие монеты могли попасть сюда торговыми путями – в этом ничего удивительного нет, но глиняную посуду из такой дали никто не повезет, она изготовлена здесь, на месте, со своеобразной отделкой, и это, в совокупности с другими фактами, о многом говорило.

– Вы правильно мыслите, молодой человек, – сказал Стольников Алибеку. – И вот что я вам предложу – как только сможете держать карандаш, я возьму вас к себе в помощники. Такими руками работать лопатой трудно. А у нас находок накопилось уже немало, в них надо разобраться.