Текст книги "Страж (СИ)"
Автор книги: Василий Щепетнев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)
Глава 4
Я спал до полудня. Просыпался на минуту, другую, хватал кусок сала, колбасы или сыра, проглатывал и засыпал снова. Метаморфоз штука затратная, и золотое правило «выигрываешь в одном – проигрываешь в другом» обойти невозможно ни в механике, ни в биологии. Легенды о вампирах и вурдалаках, проводящих недвижно дни в гробах, не на ровном месте возникли.
Мёртвый сон я позволить себе не мог: вдруг кто придёт по мою душу? Замка, в смысле – крепости, у меня нет, преданного слуги тоже нет, собрата-вурдалака, стоящего на часах, покамест стая переваривает ночную трапезу, опять нет. Вот и сплю вполглаза, вполуха, вполноса. С другой стороны, я же не всю ночь бегал по лесам, даже не половину, и к полудню проснулся восстановившимся если не полностью, то на большую часть. Умылся, побрился, переоделся и причесался. Погляделся в зеркало. Ботан, и больше ничего.
Вышел во двор. На улицу. Никого.
Не то, чтобы я ждал облавы. Не сразу, нет. Здесь всё-таки центр России, почти Подмосковье, хоть и весьма дальнее. Начальства много, начальство близко. Никто ответственность на себя брать не станет – из большого начальства. А с налета, с поворота… ОМОН – это вам не спецназ. Далеко не спецназ. Тут своей шкурой рисковать не желают. Выгоды нет своей шкурой рисковать. Не затем в ОМОН идут – своей шкурой рисковать.
Но виноватых искать будут. Как только определят причину смерти, так и начнут искать. И даже раньше: смерть полицейского есть смерть полицейского, а уж четыре смерти для центра России пока штука непривычная.
Я шёл по Дубравке. Притихла Дубравка. То ли вчерашнее переживает, то ли завтрашнего боится.
Шёл я не просто так, а к Макару Степановичу, неформальному старосте нашего посёлка. Узнать, что делать. И как. Вполне естественное желание для ботана. На улице повстречал троих односельчан, обменялись ничего не значащими приветствиями, и только. Победного духа не было, откуда же ему взяться. Но не было и разрушителей, что порождало надежду. Надежду призрачную, ни на чем не основанную, и потому говорить о ней не хотелось из опасения сглазить. Тем более не хотелось говорить со мной. Какая от меня польза?
У дома Макара Степановича никого не было. Я поднялся на крыльцо, постучался. Дверь приоткрылась.
– А, Володя. Заходи быстрее, не студи.
Я зашёл.
– Зенины уехали, – сказал Макар Степанович. – Подхватились и уехали.
– Не слышал.
– Они тихонько, а ты всё ж не рядом живешь. Поутру собрались, едва солнце взошло. «Шестерка» на ходу, сели и укатили. Вернутся, нет, никто не знает. И будет ли куда возвращаться.
– Поутру я спал. После вчерашнего замёрз, принял для согрева стопку на ночь, потом ещё…
– Ты, оказывается, пьёшь? Ну, вчера я и сам с мороза, под пургу… И не только я.
– Понятно, – поддакнул я.
– Я не о наших. Полицаи до смерти упились. То есть буквально до смерти. Выпили, пошли на бульдозерах кататься. Там и замёрзли. Их утром нашли. Потому и не ломают ничего сегодня: тела-то в кабинах. Пока то, другое…
– Понятно, – протянул я.
– И эти, строители-ломатели… Им не хочется в кабины садиться, где мертвецы, премии требуют. Так им пообещали освятить технику. Тоже время нужно. Я почему знаю – приходили ко мне.
– Омоновцы?
– Нет, наши, районные. С ними поговорить хоть можно, правда, о чём говорить? Никто ничего не видел и не слышал. Где они с бульдозерами, а где мы. Разве что услышишь?
– Я тоже ничего не видел и не слышал.
– О тебе и вопроса нет. Хорошо, Иван в кутузке.
– Хорошо?
– Ну да. На него подумали б на первого.
– А что думать, если замёрзли?
– Мало ли. Всегда хорошо иметь под рукой виноватого. Отчитаться: подозреваемый схвачен. Или ещё зачем. А так Иван у них, и взятки с Ивана гладки. Ну, ладно, иди, дел сегодня никаких. Кстати, с обеда закрыли Дубравку.
– Как закрыли?
– Следом за Зениными и Коваль собрался. Решил в город к сыну податься. Сначала в гости, а там как получится. Его и завернули: никуда из Дубравки уезжать до распоряжения не велено.
– Получается, мы под домашним арестом?
– Получается. Ладно, ты иди, Володя, иди. И помни…
– Ничего не видел, ничего не слышал.
– Точно. Легко и сладостно говорить правду в лицо полицаям, – он посмотрел на меня, ожидая отклика. Не дождавшись, вздохнул, махнул рукой.
Наверное, он что-то процитировал. То, что по его мнению должен знать каждый порядочный человек. Пароль. Но я не понял. Не в ту школу в детстве ходил.
Да ещё синдром Д. Этот синдром как раз из школы. Д – значит деменция. Слабоумие. Ещё одна плата за метаморфоз. Интеллект снижается на тридцать – сорок пунктов Ай-Кью. Правда, восстанавливается за двое, трое суток. Доказано опытным путем. Потому перед метаморфозом следует тщательно продумать свои действия, а затем неуклонно следовать им. Звучит как статья полевого устава.
Собственно, так оно и есть. Только не полевого, а учебного. Можно сказать, школьного. Правда, свою школу я не окончил, не успел. Едва до середины обучения дошёл. Но выпускной экзамен выдержал, раз уцелел. В отличие от остальных. Хотя тогда, при ликвидации школы, я об уставе забыл.
Потому, может, и живу до сих пор. Оно, конечно, жизнь незавидная, но эта жизнь – мой университет. В другой не поступал. И диплом историка приобретен мной за деньги. Небольшие, поскольку историки сейчас не в цене. Никто не проверяет дипломы историков на подлинность. Не окупается эта проверка, никакой прибыли не сулит.
Вот оно, ослабление интеллекта в действии. Не могу сосредоточиться, растекаюсь мысью даже не по древу, а так…
Я вышел к околице, пошел в стан разрушителей. Имею право. Праздный, глупый человек. Не настолько глупый, чтобы приближаться на расстояние опознания. Издали посмотрю.
Преступника тянет на место убийства? Я не ощущал себя ни преступником, ни убийцей. Давно не ощущал. Собственно, никогда. В школе учили: мы живем, чтобы защищать своих. Если для этого нужно уничтожить врага – уничтожай.
Подмена слов, вместо «убить» думай «уничтожить». Правда, в школе учили ещё: кто свои, а кто враги, определяют командиры и начальники. Они знают многое, чего неведомо нам.
Теперь же приходится решать самому.
Решаю, как умею. Свои – те, кто рядом, кого знаю, кому хочу добра. Враги – те, кто хочет зла своим. Ну, и мне тоже. Примитивно? Что делать. К тому же после трансформации умно думать мне сложно. Почти невозможно. И «почти» здесь для вежливости.
На границе Дубравки ни часовых, ни столба с гербом. Условная она, граница. Вроде горизонта.
И я один. На богатырскую заставу никак не тяну. Правда, были и другие, следы на снегу показывали, что человек двадцать меня опередили.
Лагерь разрушителей передо мной – как на макете местности в тактическом кабинете. Балок ОМОНа, балок строителей, техника строителей, четыре автомобиля, люди – числом до двенадцати. Я присмотрелся: тела не убирали. Это лишь сказка скоро сказывается, да и то не всякая.
Похоже, суета средней степени. Никаких вертолётов, никаких генералов. Но и не одинокий газик, как это бывает при гибели обыкновенного селянина.
Из балка выходили люди, некоторые замечали меня. Кто может долго стоять на двадцатиградусном морозе? А, главное, зачем? Потому задерживаться я не стал. Повернулся и побрёл назад, подозрительно оглядываясь. Клюнули. Один идёт за мной.
Умён я или глуп, но дело просто не кончится.
Вряд ли.
Глава 5
«У Марселя» – ресторанчик с претензиями. Во-первых, здесь средиземноморская кухня. Не совсем средиземноморская, а как бы. Во-вторых, каждый может, поднявшись на крохотную эстраду, читать стихи. Любые – Ахматовой, Бродского, Пушкина. Но обыкновенно читают самодельные, свои. В-третьих, что особенно приятно, для творческих людей и их гостей, числом не более двух, давалась скидка на всё, кроме спиртного. Изрядная скидка, не пять процентов, а все пятьдесят. Впрочем, чтение стихов и скидки полагаются лишь по понедельникам.
Но сегодня как раз понедельник, и потому Сергей с Ларисой и Антоном сидели за столиком в писательском углу, подальше от угла поэтического. Писателей, кроме Сергея, сегодня не было – в смысле писателей настоящих, с изданными за гонорары рассказами, повестями и романами. Парочка любителей из тех, кто публикуется за свой счёт, не считаются, скидки им не полагались. Любители сидели поодаль и с уважением смотрели на Сергея: что ни говори, а Огарёвск – городок провинциальный, люди творческие были наперечёт, и хотя Сергей был негром, кому надо знали: этот негр – наш негр. В конце концов, у него и своя книга есть, и даже в «Новом Мире» публиковался.
За ужином – а угощал с нежданного гонорара Сергей, – они говорили о разном. О том и о сём. Времени хватало, пили они немного, бутылку шабли на троих. Антон алкоголем не увлекался, боялся спиться, Сергей же с Ларисой не увлекались и подавно: кормила голова ясная, а не туманная, да и трудно после пьяного вечера возвращаться к изнурительному ритму сборщика строчек или учителя Первой Гимназии.
Наконец, уже за десертом, Сергей перевел разговор на случившееся в Дубравке.
– Странное случилось. Непонятное. ОМОН областной – там народ безбашенный, но чтобы четверо одновременно приняли смертельную дрянь? Шприцов нет. Нюхнуть что-нибудь, колесико проглотить, да, могут. Но не смертельное, а чтобы завестись. И тут промахнуться можно, всяко бывает, но не вчетвером же. Да что я, не видел торчков, скопытившихся от передоза? Другое тут. Совсем другое.
– Какое?
– Был такой козёл у немцев – обергруппенфюрер Гейдрих. Козёл – его кличка среди сослуживцев-гестаповцев. Белокурая бестия, словно с плаката сошел. Спортсмен, на скрипке играл, четыре языка знал, и при этом оставался сволочь сволочью. Правая рука Гиммлера, рейхпротектор Богемии и Моравии. Англичане подготовили диверсантов, чеха и словака. Диверсанты Гейдриха грохнули, а немцы в ответ уничтожили деревню Лидице и много чего ещё.
– И? В чем сходство-то? Кто Гейдрих, кто диверсанты?
– Сходство в Лидице. Только сходство обратное. Дубравка обречена изначально, а теперь…
– Что теперь?
– Теперь как их разгонишь? Разогнать – отпустить на четыре стороны. А если открыто уголовное дело, как же отпустишь?
– А оно открыто, уголовное дело?
Антон подумал.
– Пока нет. Их ведь в область увезли, там вскрывать будут. Не у нас. Потому какое нужно заключение сделать, такое и сделают.
– Будто у нас не сделают.
– У нас тут же слухи пойдут. Мы в этом деле, в ликвидации Дубравки, на побегушках. За ту же зарплату. Какой резон молчать, прикрывать областных? Областные и суетятся. Не откроешь дело, значит, четыре омоновца просто так погибли, по глупости? На это пойти трудно. Откроешь дело – внимание к Дубравке привлечешь. Снесут её все равно, деньги большие заряжены, но каждый день отсрочки в круглую сумму обойдётся. Кто будет платить? И ещё поди, найди убийцу. На первого встречного, на бродяжку четверых омоновцев не повесишь. В общем, кто бы это не сделал, кашу он заварил знатную. Но не нам её расхлебывать. Наших и близко к корыту не подпустят. Умнее всего на тормозах спустить, мол, пищевое отравление или угарный газ.
– А раньше такое было? – спросила вдруг Лариса
– Какое такое?
– Непонятное. Чтобы раз – и четверых.
– Четверых – не было. И троих не было. Ну, одного убьют, ну, двух. И не омоновцев, конечно. И не в Дубравке, Дубравка – место тихое.
– А пропадают люди?
– Это обязательно. Как не пропадать? Пропадают. Но опять же по одному. Ушёл и не вернулся. Правда, трое братьев Скратниных разом пропали в прошлом году, но об этом говорено-переговорено…
О Скратниных распространяться нужды не было. Они, Скратнины, местные цапки. На них было несколько заявлений об изнасилованиях, но все отозвали. Один Скратнин депутат, двое – бизнесмены, братья держали полрайона в кулаке, и только южные люди рисковали говорить им «нет». Прошлым летом все трое пропали. Поехали оттянуться в летний дом и пропали. Дом, машины, всё целёхонько. А братьев нет. Народ решил, что Скратнины просто уехали. Сбежали от южных людей. Никто о них не скучает, никто и не беспокоится. Мать, правда, писала заявления, но потом, когда бизнес стал рассыпаться, ей стало не до заявлений.
– А летний дом у братьев капитальный, в три этажа, стоит в пяти километрах от Дубравки, – сказал Сергей.
– Ну да, – ответил Антон. – Об этом у нас и говорят – есть связь. Или её нет. Тогда – пропали. Сейчас – на виду. Тогда – местная элита, сейчас – ОМОН. А, главное, неясно, кому выгодно убивать омоновцев.
– Без выгоды не убивают?
– Убивают, сплошь и рядом. По пьяни, по злобе, из зависти. Но не четверых омоновцев.
Вернувшись домой, Сергей послал таинственному доброхоту мнение «авторитетного источника» о возможной связи нынешнего происшествие с исчезновением братьев Скратниных в июле прошлого года.
Лариса расспрашивала, почему Антон бросил свою аспирантуру и пошёл в полицию, как дошел до жизни такой. Сергей отвечал цитатой: повезло.
Пока Лариса трезвела в душе, он посидел за ноутбуком, прикидывая планы на завтра. Вчера негр, сегодня негр, завтра негр… Так и умрёшь в кандалах.
Глава 6
Провинциальные гостиницы за последние двадцать лет изменились к лучшему. И вода в кране есть, и тепло в батареях, и электричество в проводах. Даже вай-фай в воздухе обещали. Слёзы, конечно, а не вай-фай. Петров гостиничной сетью пренебрег, зачем гостиничная сеть, если есть сеть персональная, особой защиты.
Местный корреспондент сообщил интересное. То, чего Петров не знал, да и не мог знать: прошлым летом в этих местах пропали статусные бандиты. Складывается доминошная цепочка, складывается. Правда, не в плоскости, а в четырех измерениях.
Они решили вздремнуть. Ненадолго, часа на полтора. Во всех отношениях полезно. Пусть местная полиция видит, что они спят. Не зря же такие деньги плачены.
За минуту до срока Петров проснулся. Иванов и Сидоров уже сидели, ждали.
Собрались быстро – поскольку особенно и не разбирались. Автомобиль успел выстыть – уж больно холодно вокруг. Минус двадцать шесть. Но двигатель завелся сразу, хороший двигатель, они постояли минуту и медленно тронулись в путь.
Остановились в двух километрах от Дубравки.
Сама Дубравка была на экране ноутбука – и на встроенной панели автомобиля. Дрон летел на высоте пять километров, и в лунном свете деревня казалась вымершей. В инфракрасном же – вполне живой. Печи топились, а это главное.
Иванов взял управление дроном на себя. Надёжнее.
Через час из балка ОМОНа вышли трое. Значит, пока догадки верны.
Глава 7
Я лежал на кровати. В комнате было темно, тепло и тихо. Тихо настолько, что слышно, как ползают мысли в голове спящего таракана, хотя тараканов в доме и не водится. Вот какая тишина.
Самые обыкновенные мысли самого обыкновенного человека глубокой зимней ночью, когда нет сна. И не должно быть. Уснуть – значит умереть. Буквально.
Не хотелось. Не потому, что я вообще против смерти, смерть – дело неизбежное. Просто умереть сейчас – расписаться в собственной несостоятельности. Проиграть партию, имея качество за пешку. Хотя бывает. Сидит гроссмейстер за доской, думает, считает варианты, строит планы, предвкушая победу, часы тикают, и тут его по затылку стукнут, вот и вся комбинация.
Послышался звук мотора. Я приподнялся, повертел головой. Со стороны Огарёвска машина. Но не близко. Потом мотор замолчал. Гадай теперь, по чью душу приехали. Если не знаешь точно – считай, по твою, так учили в школе. Но за метаморфами на одной машине, к тому же легковой, не ездят.
Я вновь улёгся, накрылся одеялом. Час пополуночи. Два. Половина третьего. Ага, вот и гости.
Шли они не очень-то и тихо. По-хозяйски шли. Уверенные в силе. Но старались раньше времени не шуметь.
В дверь не постучали – выбили в две ноги. Дверь-то плохонькая, слабая. А удары могучи.
Ввалились в комнатку, фонарями по стенам светят, ищут. Нашли меня быстро.
– А… Вы чего? – щурясь от направленных в лицо лучей, спросил я.
В ответ получил плюху – крепкую, увесистую.
– Говори, сволочь!
Я помолчал, подождал второй плюхи.
Ждать пришлось недолго.
– Ну!
– Что… Что говорить?
– Ты, сука, всё скажешь. Наших ребят убили, думаешь, обойдется?
К шее приставили нож. Серьезный нож для серьезных людей. Но пока не резали.
– Ты убил?
– Не… Никого… – проблеял я.
– Врёшь! Ну, сам решил, – и лезвие вдавилось в кожу. Чуть-чуть, и…
– Может и в самом деле не он, – заступился второй. – Ты не спеши резать-то, не спеши. Дай человеку слово сказать. Вдруг его обманули, подставили. Зачем нам обижать парня? Ему ещё жить да жить. Ты говори, говори поскорее, кто тут верховодит, да мы уйдем.
А третий стоял у двери, светил фонарем мне в лицо и молчал. Я зажмурился, сжался.
– Не бейте… не бейте только… А я скажу, что хотите скажу.
Нажим ножа ослаб.
– Давай, да мы пойдем. А то и до греха недалеко, он нервный, друзей потерял. Так кто, говоришь, наших положил?
– По… Положил?
Нож опять надавил на шею.
– Что с ним миндальничаешь? Дел полно, а мы тут муму…
– Положил – то есть убил, – сказал хороший полицай.
Не те вопросы задаёте, служивые. Лучше бы спросили, отчего это у меня такие большие глаза. Большие и светятся. Хотя они же не видят, я ведь зажмурился.
– Я точно не знаю…
– Говори, что знаешь.
– А вы меня бить не будете?
– Не будем, – и у доброго полицая в голосе презрения изрядно. Скажу я или нет, горло мне перережут, тут сомнений никаких.
– Вы только осторожно, он ведь вас слышит, – захныкал я.
В соседней комнате громыхнуло. Ничего удивительного: я дернул за веревочку, и поставленное на край стола ведро упало. Мне не удивительно, а их отвлекло, да и не могло не отвлечь. Луч фонаря с лица перевели на дверной проём.
Собственно, фонарь мне не мешал. Просто я не люблю, когда меня видят таким.
Через десять минут я вышел из дома. Ничего не забыто? Нет. Деньги, документы, одежда, всё, нужное для новой жизни – в тревожном рюкзаке, а рюкзак за спиной.
Встал на лыжи – не беговые, не спортивные, а промысловые, охотничьи. И побежал не к дороге, а в поле. Не к близкой станции, а к далёкой. До Каменки двадцать верст бездорожья. То, что нужно, чтобы оторваться от преследования – если оно, кончено, будет.
Я шёл, не оглядываясь. Рассуждая здраво, следовало поджечь дом, он в стороне, ветра нет, огонь не разгорится, не перекинется на остальных. Но – не сумел. Не могу я сейчас рассуждать здраво.
Глава 8
– Пистолет не берёшь? – спросил Иванов.
– Зачем? Если до стрельбы дойдет, плохо дело. Да и пахнет пистолет. Не беру.
– Может, все пойдем? Втроем взять его легче.
– Да не буду я его брать. Сам должен прийти. Сам.
Петров смотрел, как подъезжала электричка.
– Значит, Иванов – домой. Сидоров едет в соседнем вагоне. Ни во что не вмешивается, случится столкновение – пусть уходит.
Петров пошёл по перрончику, за ним, в десяти шагах – Сидоров. Людей в электричку село немного, с дюжину.
И электричка была наполовину пуста. Даже больше, чем наполовину. Отсюда, из Каменки в Москву ездили не часто. Работать далековато, три с половиной часа в один конец. Правда, если работа нужна, поедешь, куда денешься. Ну, и другие дела бывают.
Петров сел напротив объекта и задремал. Не сделал вид, что дремлет, а именно задремал. Долгая ночь позади, снаружи холодно, в вагоне почти тепло, ехать долго, отчего ж и не задремать, тем более, что объект наверняка распознаёт, кто спит, а кто притворяется.
Но у Серпухова Петров проснулся. Время. Народу поприбавилось, кто-то и стоял.
Объект смотрел вокруг с видом сонным и рассеянным.
– В Москву? – спросил Петров.
Объект только кивнул.
– Раньше про эту электричку загадку загадывали – длинная, зеленая, пахнет колбасой. А сейчас колбасой не пахнет.
Объект не улыбнулся.
– Хотя, конечно, пахло колбасой на обратном пути. Из Москвы её везли, колбасу. Было время, да…
Объект невежливо зевнул.
– Спать хочется? Мне тоже, – Петров перешел на школьный язык. – Так и будешь в одиночку партизанить? Народный мститель – конечно, хорошо, но одна пчела улей не защитит.
Объект насторожился.
– Ты только того… без превращений и прочих чудес. Хотел бы тебя убить, уже убил бы. Я не враг.
– Из школы?
– Я? Нет, – ответил Петров. – Из простых я. Собираем отряд. Вон что вокруг творится, тут без отряда никак.
– А не пойду?
– Силком в отряд не тянем. У нас свой путь, у тебя своя тропа. Ты не спеши. Отдохни, восстановись. Подумай. Решишь – позвони. Номер наш простой – число, месяц и год основания школы. Назовешься… скажем, Дубравским.
– А что, многие звонят? Боитесь перепутать?
– Узнаешь в своё время. Ну, я пошёл.
И Петров встал. Ну, если не кинется…
Не кинулся.
