Текст книги "Замыкание времени. Стихи разных лет"

Автор книги: Василий Бетаки

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

* * *

Г. Горбовскому

Слова скованы, но звуки еще свободны.

(Бетховен)

Бетховен в подвале

играет сегодня.

И свечи устали,

и пиво не подано;

и девки в передниках и алкаши

молчат,

обретая частицы души,

молчат, как столы,

как кирпичные своды,

как стены сырые,

как прошлые годы;

и трубки погасли,

как пыл драчунов,

как магия каст

или пыльных чинов.

Бетховен сегодня играет в подвале,

чтоб кружки на досках в ответ дребезжали!

Он молод.

И нет рокового вопроса,

ни гривы старинной,

ни длинного носа,

ни славы,

ни Эгмонта,

ни глухоты:

и он не с Историей – с жизнью на ты!

Салоны и залы,

Певцы и старухи,

Все, кроме подвала,

к нему еще глухи:

ни слов нет,

ни злобы,

ни нас —

ничего!

Оглохнет – тогда и услышат его.

Услышат и те,

кто вовек не бывали

в пивном и срамном и безвестном подвале,

где свечи оплыли, скамейки – вверх дном,

в подвале,

причастном тому,

что потом

колонный пролёт назовет гениальным,

тому,

что осталось, как было, подвальным,

подпольным, подспудным,

тому, что...

Лежи

в неясных глубинах, чуть ниже души,

пока не обвалится

свод преисподней...

Бетховен в подвале играет

сегодня.

КАМОЭНШ

А. А.Щ.

Киль раскололся. Теперь – пора...

А шкипер ворчит, как все шкипера.

(Последняя шлюпка – рывком – и прочь!)

– Ну вот и остались втроем

Вы, да я, да синьора Ночь...

Не угодно ли с кораблем?

Плывет Камоэнш,

Одной рукой

Подняв поэму

Над головой.

– Да бросьте ваш свиток! И, может быть

Поможет Святая Дева.

Вы что, синьор, хотите доплыть

Одной левой???

Бросьте, прошу Вас, море не куплет!

Хотите тонуть? Не спорю...

Сотни лет

Или тысячи лет,

Одной рукой загребая, поэт

Плывет по этому морю...

ОСЕННЯЯ СОНАТА

В. Сосноре

1

В сумерках желтых в шуршащих аллеях

Листья алеют...

В желтых туманах, в желтых тоннелях,

в желтых метелях...

Листья – как мысли, каждый – как слово:

Свежим сухое не сделаешь снова!

Не вместе ли с листьями бестелесными

Мы, по осенней незримой лестнице

Сами, словно касание

В желтый туман ускользаем?...

2

Листья лимонные, зелень – сквозь золото,

Листья лиловые, листья тяжелые,

Листья – как пестрая разноголосица:

Каждый в неповторимые просится!

Так мотыльковы листья осины,

Ивы белеют в искорках синих,

Царственно щедро медные клены

Серым кустарникам дарят короны.

Хмурого дуба темная бронза

Падает тяжко, больно и грозно,

Падает каждый, как падает знамя!

Так не однажды бывало и с нами.

Все отплясались истины, бредни —

Липы остались. Пляшут последними.

Липы хвостами лисьими машут,

Липы устали, липам не страшно...

Да над банальностью луга и лужицы

В вихре венгерки орешники кружатся...

3

Долгое лето – лишь подготовка

К яркому мигу, острому мигу:

В апофеозе пестрого мира

Мы, отыскав небывалые краски,

Все отдаем их в единственной пляске,

И остаемся, словно стволы:

Где-то черны, где-то белы.

* * *

Я вижу музыку порой

Геометрично, ощутимо,

Так, будто бы неверность дыма

Вдруг обретает жесткий строй!

Необъясним аккорд Равеля —

Зеркальный отзвук тишины.

Над ртутной тяжестью волны

Горизонтально он расстелен;

Волна? Частица? Странный шаг:

Чем ближе он, тем отдаленье

Бесспорнее.

У поколенья

В крови звучит он – не в ушах.

Кровь тяжела и неясна,

Как настроений перемены...

Пустынных горизонтов стены

Дрожат,

Когда в них бьет волна.

Бах... Высший рационализм.

Готических соборов латы.

В диезах стрельчатой токкаты

Математический каприз.

Он не влезает целиком

В концертность нынешнего зала:

Сломалась вертикаль хорала,

Придавленная потолком.

А если так – без потолка,

Чтоб только небо над органом?

Но в нашем климате туманном

Ему мешают облака.

ДИНОЗАВРЫ

А. Б.

Когда Земля была молода,

У истоков реки времен

Мир динозавров раз навсегда

Свой утвердил закон:

Ящерам – суша, а рыбам – воды .

Несчетные тьмы веков

Они были очень могучим народом,

Владыки материков.

В зеленых болотах, в рыжих саваннах

Никто им не докучал,

Казалось, владели землей первозданной

Они с начала начал...

Но вдруг с богами древними рядом

Возникла иная жизнь —

Серые, как штурмовые отряды,

Полчища жалких крыс...

Тем ли, кто прячется в норы под камнем,

Первенство уступить?

Ящеры не читали «Гамлета»,

Но предпочли – не быть!

Скоро поняв, что юрские грозы

Уносит времен река,

Они умирали, как паровозы

Толпой во тьме тупика.

Не в силах выстоять против течения,

В мире серой возни,

Отвергнув мелочность приспособленья,

Молча ушли они!

Они – динозавры! Не черви, не рыбы!

К миру серых врагов

Они приспособиться тоже могли бы,

Но это – не для богов!

Крысам – суша, а рыбам – воды.

Но главное – что-то своё!

Они были очень гордым народом

И выбрали – небытие!

НЕМНОГО О ДОНКИХОТСТВЕ

1

Скачет рыцарь из Ламанчи

По Кастилии скалистой

Дать колодникам свободу,

Хлеб голодным, дом бездомным —

Справедливость! Справедливость!

Триста лет по разным странам

Скачет рыцарь из Ламанчи,

Только мельничные крылья

Над бесплодным плоскогорьем

Равнодушно вертят жернов

И отбрасывают в лужу

Справедливость, справедливость...

Слово словом остается:

Пожелания благие

Никого не накормили,

И колодники в колодках,

И бездомные бездомны —

Справедливость, справедливость...

Скачет рыцарь из Ламанчи

Бесполезно одинокий...

2

Скачет рыцарь из Ламанчи,

По местам давно знакомым —

Ни лесинки, ни травинки!

Только старые бутылки

Да протертые покрышки

От каких-то самосвалов.

Ни плетня и ни колодца —

Дьявольски пятиэтажно

Легендарное Тобоссо...

Дульцинея, Дульцинея...

Вместо скрипок – радиолы.

Бабы – куклы из журнала.

Где теперь тебя найду я,

Где блестишь нейлоном мертвым,

Извиваясь в адской пляске?

Дульцинея, Дульцинея...

Где вы, люди? Что случилось?

Этажей у вас до чорта —

А бездомные – бездомны.

Вас машины накормили?

Хороши по воскресеньям

Синтетические вина

Из пластмассовых порронов?

И колодников не видно —

А по городу гуляют

Непонятные фигуры

И записывают что-то...

Дульцинея, Дульцинея...

3

Памяти Э. Ростана

Где старый Санчо? Он давно

На пенсию уволен.

Играет с кем-то в домино

И, кажется, доволен...

А я и славы не ищу:

Гореть мне неохота.

Через границы я тащу

Оружье Дон-Кихота.

По кучам свастик, лун и звезд,

И прочей фурнитуры,

Орлам и львам – ногой на хвост,

Через щиты и туры,

Сквозь марши, гимны, барабан,

Чиновные рогатки.

Тащу мешки в пределы стран

Тех, где не всё в порядке.

И пусть в ночи чуть слышный свист

Кружит над сонным светом —

Конечно, я – контрабандист.

Хоть и зовусь поэтом!

САРАФАНЫ

В музейном свете слабом,

За рамой – как в окне –

Малявинские бабы

Алеют на стене.

Миткалю или ситцу?

И радугу-лисицу —

Как лето в бабьи лица!

И – зори по плечам!

Пылают сарафаны,

Трещат

По швам:

На медных самоварах

Не место рукавам!

Цветы на бумазее

Горят,

горят,

Служители музея —

В набат, в набат!

Так и живем в пожаре.

Художник – чорту брат:

Чиновники – изжарятся,

Ханжи

Сгорят!

Улл-лю! Малюй, Малявин,

Отчаянный маляр,

На свадьбу на маланьину

Малиновый пожар!

Сто солнц – лучами в призму,

И радугу – на холст!

Эй, стражи реализма!

Хватай ее за хвост,

Ругни его за грубость,

Ворчи, что – дребедень...

Малявин – это Рубенс

Российских деревень!

МАСЛЕНИЦА

Когда сквозь март из церкви серой

не поднимая головы

кустодиевская Венера

под звон купеческой Москвы

по переулкам по Ордынке

плывет на волнах шушунов

и вьются синие тропинки

под красным блеском каблучков

а снег зеленовато-алый

звенит российской пестротой

люблю

языческий и шалый

московских маслениц настой...

* * *

Е. Эткинду

Собака нюхает солнце.

А с крыши – мартовский сок

Из-под сосулек.

Собака нюхает солнце,

Закрыв глаза и вытянув шею.

А под корой березы от корня до почек

Мартовский сок бродит.

Смотрю на жесткую бахрому сосулек,

На почки березы,

Глажу собачью спину ладонью...

Кто мне вернет

Ощущенья сосулек, истекающих стуком капели,

Ощущенья березы, в которой сок бродит,

И ощущенья собаки, которая нюхает солнце?

* * *

А. Сорокину

Разъезд Водопадный. Ночное купанье.

В кипенье прибоя – людское кипенье.

В трусах проводник пробежал по вагону —

И – дверь нараспашку, на воздух соленый!

Священная жажда вечерней прохлады —

Летят из вагонов людей водопады!

Кипенье людское под белой луною,

Купанье ночное в кипеньи прибоя —

А рядом – ущелье и мостик железный.

Башку задираешь и смотришь из бездны:

Ревет белозубая пасть водопада

Как эхо столетий, как эта баллада,

И в скалы, в их самодовольство тупое

Вгрызаясь,

сшибается с пеной прибоя,

А ветер взметает дыханье сырое

И радугой лунной дрожит над горою,

И люди охвачены шумом и жаждой...

А радуга?

Радугу видит не каждый...

С прибоем сражается вал водопада —

И – пена на пену – кипит Илиада,

И катится вниз он, и взлета не просит,

Песчинку к песчинке – он горы уносит!

Незыблемость камня – пустая бравада!

Работа – в паденьи! Не надо парада!

Фонтанов безделье – подобие взлета,

Лишь водопаденье свершает работу!

На брызги дробимся. Веками, веками

Грызем по крупинке мы косность и камень

Грызем незаметно, грызем неустанно:

Поэт, водопад – антиподы фонтана!

Стихами стихию грызем наудачу —

Иные столетья измерят отдачу!

А нам остается терпенье, терпенье,

Мы дышим гаданьем и жаждой, и жаждой..

А пена? Но пена есть признак кипенья.

А радуга?

Радугу видит не каждый...

* * *

...Между монголов и Европы..

(А. Блок)

Что там Киев ли, Псков ли,

Петербург ветровой?

Азиатская кофта

Распестрилась Москвой!

Где Ганза Новгородская,

Где лихая Литва?

Азиатской рожею

Обернулась Москва!

Рождена под татарином

Захмелевшей мордвой...

Взращена в перегаре

На базаре; кривой

Саблей машучи в поле —

Изрубить для костра

Новгородскую волю

И Россию Петра!

Ведь восточная глотка

Породила слова:

Калитва, Тотьма, Потьма,

И Мордва и Москва!

Захмелели Хамовники,

Захирела заря,

Ибо – в Кремль уголовники,

А князья – в лагеря.

За придумку заплачено

Честной кровью сполна...

(Ты же, Господи, ведаешь

Наши все имена!)

Кто с собой в поединке —

Тем пора выбирать:

Есть – орда и Ордынка,

Есть – крестовая рать!

Жирной хитрости хана

Враг – варяжская честь!

Да от ковра и аркана

Трудно душу отскресть...

* * *

Из варяг в греки – звоните:

Пути нет!

Да и телефонные нити —

В паутине...

Как ладьям, где ни реки ни волока

Пути нет...

Только провода, сволочи —

По плотине...

В тряпки парус выкинул,

Сломал весло.

Неуютно викингу

«Херсонес, алло!»

«Не туда попал ты!» —

Кричит век.

(Мокрые асфальты —

И нет рек...)

«Наберите снова...»

(Где там – челнам:

Не пройти и слову

От вас к нам.)

Облака навалены

На провода...

«Не туда попали вы..»

Не тогда...

* * *

Костры у моря бесшумно-факельны,

А из транзистора плывет цыганщина

Скользя над лайнерами и кефалями,

И что-то в людях переворачивая.

Два бородатых, девчонка в шортах

У камня с датой постройки порта,

И словно маки в мирах бетонных —

Костры у моря, цветы бессонных.

Девчонка палкой в огне мешает,

А над кострами – прожектор шарит,

Но мягко светятся, с ним не споря,

Сквозь синий конус костры у моря.

Что с ними делать? Век смысла ищет.

В одном лице он и принц и нищий,

И марсианству лабораторий

Растут контрастом костры у моря.

Так в этом шепот забывшем мире,

Дал берег место наивной лире —

Чтоб черно-желтые электроночи

Внезапно вспомнили о рифме «очи»,

И раздробился вновь пожар истории

На одинокие костры у моря.

Костры у моря с их тихим дымом.

Опять цыганским несет интимом,

И никуда теперь не деваться

От звезд, спустившихся до акаций,

От шума листьев по камню лестниц,

От звуков низких чуть слышной песни,

От полушепота в разговоре,

От неизбежных костров у моря!

* * *

Анатолию Сорокину.

Это песнь нетерпения.

В толще снежных времен

Дохнут с голоду гении,

Не оставив имен.

Исчезают у времени

Подо льдом в полынье...

Имена и творения

Вдруг всплывут по весне...

Это – песнь нетерпения.

Сохрани, сохрани

Хоть намек на движение

В ледниковые дни!

Пусть и глохнем, и слепнем,

Только б голоса медь

Не исчезла бесследно:

Нам нельзя онеметь,

Ибо высшая мера

Для тебя уготована

Слепотою Гомера,

Глухотою Бетховена.

* * *

Уже осенних песен столько спето —

Колеблет землю свист.

Уже приходится по два поэта

На каждый лист.

Осенними и серыми утрами,

Сухих, как трут,

Сгребут их брякающими граблями —

И в кучах жгут.

Так золотое слово станет сором,

Золою – речь...

Вот листья все пожгут, и будут скоро

Поэтов жечь...

VI. МЫ ВСЕ ШУТЫ...

«Век вывихнут, но вывихнут и я...»

(Д. Байрон)

ПЕСНЯ ШУТА

из несостоявшегося спектакля.

Говорят, что шуты – несерьезный народ,

Говорят – средь людей по мозгам в легком весе я,

А получается – наоборот,

Ибо я – шут по профессии.

Кто имеет бубенчики над головой,

Тот отличен от всех в человеческом месиве:

Хоть колпаком, но торчьт над толпой,

Ибо он – шут по профессии.

Если ждешь холодов – надеваешь пальто,

Если маску надел – ожидаешь репрессии...

Роли шута не минует никто,

Кроме ... шута по профессии!

* * *

В. Т.

Чужие веку – живут впустую.

Питомцы века – как муравьи.

А я – дружу с ним и конфликтую,

Но мы сочтемся, мы с ним – свои!

Я вижу тризны – он просит клизмы...

Но он не сделает меня прагматиком:

Я слишком чувственен для скептицизма,

И слишком скептик, чтоб быть романтиком.

Живу отчаянно и свободно... Но —

Балбес Двадцатый, ну сделай милость:

Пускай случится... да что угодно,

Но лишь бы что-нибудь да случилось!

БАЗАРЫ

1. Е р е в а н

«Салаты, шпинаты, чеснок и киндза —

берите, чего пожелают глаза!

берите петрушку, укроп и рейхан —

баран без приправы – совсем не баран!

Скорей открывай мне окошко, мой свет —

я дам тебе лучший на свете букет!

Что – розы-мимозы и всякий бульвар!

Нет в городе места важней, чем базар.

На свете прекраснее зелени нет,

Кто ею торгует – живет двести лет,

А если умру – положите мне в гроб

Салат и петрушку, киндзу и укроп!»

2. Р и м

Ночная ярмарка в Трастевере,

И мостовые – как паркеты...

– Синьор, кто может жить на севере?

– Синьор! Отведайте поркетты!

Поркетта разлеглась кокетливо.

И, хоть оскал ее коварен, но

она – свинья. Она приветлива.

Она на вертеле зажарена...

* * *

Ф. Ярошевскому

Замок Ангела стал музеем.

(1-ый век и ХХ-ый – квиты!)

Стали кошками львы Колизея,

Итальянцами стали квириты.

Итальянцы бастуют лихо,

Кошкам носят еду старушки,

По музеям ржавеют тихо

Гладиаторские игрушки...

Все руины пристойно прибраны,

Всё на месте: и пицца, и пьяцца...

Но когда засыпают римляне —

Львы по крышам уходят шляться.

ТРОЯНСКИЕ МЕЛОДИИ

1.

Опять – сведенных жаждой губ

Дрожащие углы,

На каждом новом берегу

Сжигаешь корбли.

Кострами прежними спина

Давно опалена,

Но неоткрытая страна

Опять зрачкам нужна.

И обойдя вокруг земли,

В какой-нибудь из дней

Наткнешься вдруг на горсть золы

От первых кораблей...

2.

Ахейцы разрушили Трою.

И это стало причиной

Бездомных скитаний Энея,

Известного всем троянца,

Сбежавшего, и между делом

Основавшего древний Рим.

Так в результате агрессии,

Троянских коней, бомбежек,

Напалма, и всяких прочих

Веселых вещей, о которых

В гомеровом репортаже

Упоминается глухо —

Под самым боком у греков

Образовался Рим.

А ликторы в Риме носили

Топорик и связку прутьев,

Которые, между прочим,

Именовались фасций.

Но утверждать не станем,

Что этот хворост явился

Единственною причиной

Возникновенья фашизма —

Это, скорей, деталь...

А в Риме были Нероны,

Доносы, ссылки Овидиев,

Возглас «Хайль, Император»,

Лошадь – парламентарий

И штурмовые отряды...

(Но утверждать не станем,

Что главной первопричиной

Была красота Елены —

Это, скорей, деталь...)

Семь лет проторчал под Троей

Экспедиционный корпус.

И если принять во вниманье

Высказыванья Терсита,

Ахейцам самим операция

Порядком осточертела...

Ахейцы спалили Трою.

Но это уже деталь...

3.

Кассандра предсказала гибель Трои,

А люди ей поверить не могли,

Пока на глубину седьмого слоя

Лопаты не проникли в грудь земли.

О, здравый смысл! Все, что необъяснимо

Пожмут плечами и объявят – «вздор!».

Кассандра предсказала Хиросиму —

А люди ей не верят до сих пор!

4.

Ни ахейцы, ни троянцы

Мне ни хороши, ни плохи:

И ахейцы и троянцы —

Сыновья своей эпохи.

Я бы всем им в меру выдал

И презрения и славы,

Потому, как в этих битвах

Все и правы и неправы.

Мир мудреет – но поныне

Не дорос до Одиссея:

Мир – как сам Приам наивен,

Мир – как Марс прямолинеен,

Что простительно Гомеру:

Ведь ни за какую плату

В век восьмой до нашей эры

Не поехал бы Филатов. [1]1
  Знаменитый хирург-офтальмолог.


[Закрыть]

Ну а мы-то не слепые!

Ведь во славу всей Европы

На луне любой булыжник

Наблюдаем в телескопы!

И в себя взглянуть не прочь мы,

Но категорично прежде

Всех на чистых и нечистых

Разделяем по одежде:

Тот – ахеец, сей – троянец,

Тот – святой, а этот – шельма!

...И глядим в людские души

Сквозь гомеровские бельма!

INFERNO (или черная металлургия)

Череповецкий комбинат. 1970.

По лестнице крутой, железной, винтовой

Опять спускались мы, а свод звенел стеклянно,

И где-то исчезал у нас над головой.

Внизу светилась тьма и пахло очень странно.

«Как видно ждет гостей сегодня Вельзевул»,

Шепнул вергилий наш, и нечто из тумана

Как чайник выплыло – и тек чугунный гул

Оранжевой струей в стотонные стаканы,

И лязгнув, тепловоз их тихо потянул.

А где-то там гостям их подносили краны,

Качая и гремя. И черные крюки

Ползли с жужжанием под крышей ресторана

Над тракторами, что как желтые быки

Рогами длинными нацелились на стены,

Чтоб в окна круглые воткнув свои скребки,

От шлака грязных душ освобождать мартены.

И дальше мы пошли, где в узкие ковши

Незримый кто-то лил, мрачнея постепенно

Искрящуюся сталь неведомой души.

И брызгала она, и словно звезды, искры

Пучками разлетясь под чей-то злобный шип

На касках дьяволов краснея, гасли быстро,

И на кирпичный пол лиловой пеной шлак

Нелепо плюхался, как неудачный выстрел.

Вдруг разом заревел весь дьявольский кабак,

И некий ловкий чорт, прервав свою работу,

Вдоль рельс помчался вдаль, где что-то взвыло так,

Как будто Молох в рог сзывает на охоту

Все силы адские без рангов и чинов.

Но черти у печей стояли, ни на йоту

Не сдвинувшись... И смолк истошный вой рогов.

И дальше мы пошли, туда, где с лязгом крабы

Десятками клешней тянулись с потолков,

Хватая слитки душ, расплющенные в слябы,

И уносили их в сиреневый туман,

Слегка клубившийся и уползавший слабо

Туда, где взрявкивал, звеня, прокатный стан.

И в жерло узкое с каких-то транспортеров

Шла маршем за душой душа под барабан.

И черная река их выносила скоро

Из устья рыжего, а круглые катки

Подхватывали их безжалостно и споро,

И с грохотом они скользили вдоль реки,

Потом под черный вал раскатисто и ало

Затягивали их чугунные валки,

И каждая душа оттуда выползала

Раскинув веер искр, расплюснутой, как блин

Тысячеградусный, не потеряв накала...

А наверху сидел, следя за ней один

Суровый Люцифер, меж кнопок и верньеров.

Свой трон вертящийся, душ грешных господин

Слегка раскачивал; а руки Люцифера,

Как руки Рихтера, по клавишам пляша,

Решали для души расплющиванья меру.

– Так. Что теперь идет? – Бумажная душа.

– Пускайте на рольганг, но только – чтоб без стона!

(И на себя рычаг подвинул не спеша)

... – а прокатав, скрутить в подобие рулона,

и вновь отжечь ее в стакане Сатаны!»

Из трех подобных душ составилась колонна,

И были их ряды вдали еще видны...

БАКИНСКАЯ БУХТА

«Auf die Berge will ich steigen

lachend auf euch niederschauen...»

(H. Heine)

Тут бродячих собак под навесом полно,

И морская вода попадает в вино,

На дюралевых ножках, как на сваях столы.

И читает стихи мне Ага Лачанлы.

И звучит надо мной ритм газели двойной,

И я слышу, что он в самом деле двойной,

Что его повторяет белесый прибой

И закат, оттененный иранскою хной.

И неправдоподобно-восточной стеной

Дворец ширваншахов торчит за спиной...

Этот берег стихов чем-то душу томит...

С ним когда-то на ты говорил Низами,

И хоть здесь лишь в стихах ты найдешь соловья,

И ни дня не бывает без ветра –

но я,

Злостный враг буколических бредней Руссо,

Если жизнь обернется такой полосой,

Что тошнить меня станет от всех корректур,

От почирканных зеброобразно страниц,

От критических морд и начальственных лиц

(этих, чей карандаш по стихам – как Тимур

трупы слов оставляет и яростных птиц

на полях – чтоб в мозгах был налажен ажур)

Если тошно мне станет от серых фигур,

От солидных очков, от ладоней-мокриц,

От ровесников лысых и крашеных дур,

Изрекающих плохо срифмованный вздор,

Опускающих с хлопаньем шторки ресниц,

После взглядов, пронзительных, как фотоблиц

Гейне в горы грозился, ну а я уж сбегу

Под изодранный тент на морском берегу!

ХЛЕСТАКОВ

Нет, в городке его никто не ждал.

Он сам себя не ждал в подобной роли.

Мы все порой бывали поневоле

В чужих ролях, но не всегда скандал

Нас в этих случаях сопровождал,

Хоть мы не меньше чепухи пороли,

Но нехватало нам, как видно, соли,

Которую ему сам Гоголь дал:

Так мы бесцветно, так мы пресно жили,

Что даже ругани не заслужили

В благословенном царстве дураков,

Где ни на грош ни славы, ни позора...

Где каждый ждет прихода ревизора,

И каждый – сам отчасти Хлестаков.