Текст книги "Следы на стекле. Спецвыпуск (СИ)"
Автор книги: Василий Криптонов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)
Господин учитель III. Следы на стекле. Спецвыпуск
Глава 1
Путешествие героев
– Прячьтесь, – прошептал я, услышав знакомые шаги снаружи. – Быстрее, или нам конец!
– Но куда же…
– Под кровать, больше некуда!
Вообще-то, был ещё шкаф, но туда Танька запросто могла заглянуть. Я оставил её на палубе принимать солнечные ванны, а сам, сказавшись невыспавшимся, удалился в каюту. Так что загоревшая Татьяна вполне могла возжелать воспользоваться шкафом во имя переодевания, и идиллическое свадебное путешествие превратилось бы в кошмар.
Я поправил покрывало и успел гордо встать против входа, как одинокий воин, готовый встретить грудью превосходящие силы противника. Дверь распахнулась, и в каюту ворвалась запахнувшаяся в халат Танька.
– Быстро ты! – улыбнулся я и шагнул навстречу. – Идём обедать?
«Король морей» – пароход, на котором мы отправились отметить своё вступление в брак, – был поистине колоссальным. На нём можно было, в общем, вполне сносно жить, даже не подозревая, что ты на корабле. Одна вот эта каюта премиум-класса чего стоит. Раза в полтора больше нашей спальни в новом доме. И кровать… На такой кровати вдвоём страшно и одиноко, хочется пригласить женскую сборную по пляжному волейболу, или военный оркестр, а лучше и тех, и тех. Тогда, всем вместе, обнявшись и дрожа, как-нибудь можно пережить ночь на этом огромном пространстве, одолевая чувство иррационального ужаса, охватывающее человека, которого судьба нос к носу сталкивает с пустотой и бесконечностью.
К сожалению, на корабле не было пляжной сборной и военного оркестра. Обычный, гражданский оркестр имелся, но мы стеснялись к ним обращаться, потому проводили ночи вдвоём, пытаясь, как свойственно слабым душам, найти спасение от экзистенциального кошмара в плотском грехе… Получалось.
– Саша, скажи мне правду! – Танька хлопнула дверью. – Я имею право знать!
– Кабы знал – неужто не сказал бы… Видишь ли, Татьяна, в традиции русской литературы, возникающий мотив дороги, путешествия, означает поиск героем смысла жизни…
– Не заговаривай мне зубы! На меня только что смотрели с глубоким сочувствием!
– Кто посмел?
– Жанетт и Долли!
– Я их знаю?
– Саша, ты издеваешься⁈ Мы в первый же день познакомились!
– Видимо, я думал о чём-то ином. Так почему они посмотрели на тебя с жалостью?
– Об этом расскажи мне ты! Думаешь, я ничего не замечаю? Ты с самого начала сам не свой. Рассеян, ничего не замечаешь, говоришь невпопад. Каждый раз, как я просыпаюсь ночью, тебя нет. И вот сейчас. Ты сказал, что не выспался, и ушёл, но постель даже не смята. Я всё поняла! Это она? Та американка? Я видела, как она на тебя смотрела! Ей лет сорок, господи, это такой кошмар, какое унижение… Я чувствую себя раздавленной.
– Два вопроса. Первый: какая американка? И второй: что, по-твоему, я с ней тут делал на несмятой постели?
– Чтобы обмануть меня, вы могли заниматься этим на полу!
– Половую жизнь назвали так не потому…
– Саша, хватит! Сейчас совершенно не время для шуток. Давай объяснимся раз и навсегда. Если это началось уже в медовый месяц, тогда зачем, зачем продолжать?.. – Губы задрожали, в глазах появились слёзы. – Я была такая дура, что понадеялась… Слепила себе нелепую мечту, как всегда, забыв, что остальные люди живут не у меня в голове. Но… Но почему, скажи, почему⁈ Ведь у нас только всё началось. Что со мной не так? Ты… Ты просто меня не любишь?
– Нет, довольно, я больше не должен этого слышать!
Танька вскрикнула, я обернулся на голос, и мы вдвоём смотрели, как из-под кровати выкатывается сначала шахматная доска с магнитными фигурами, а затем помятый, злой, смущённый и усатый мужчина.
– Вадим Игоревич?.. – пролепетала Танька.
– Прошу прощения, я удаляюсь. Тысяча извинений, нелепейшая получилась ситуация. Александр Николаевич, впрочем, я разобрался, здесь конём ходить надо, с шахом.
– Под два боя⁈
– Следите за руками! Пешка безопасна, ферзём связана, а ферзя он за коня не отдаст – психология-с. А дальше мат в два хода! До свидания, Татьяна Фёдоровна, извините, что так сделалось.
Серебряков ушёл. Танька села на кровать.
– Он с самого начала был здесь, на корабле?
– Мы подумали, что тебе лучше не знать, это было бы странно…
– По-твоему, то, что сейчас, не странно?
– Ну-у-у…
– Саша, ты с кем поехал в свадебное путешествие, со мной или с ним⁈
– Прояви капельку милосердия, ему жить осталось – год, от силы!
– Да фр! – вскочила Танька. – Вся эта русалка – бред и суеверие!
– Вовсе не бред, я сам её видел!
– А американка?..
– Американку не помню. А русалка была точно. Серебрякову требовалось немного развеяться, к тому же он жаждал сам показать мне Бомбей.
– И как бы он это сделал, чтобы я не заметила⁈
– Ну… Не знаю. Так далеко мы не заглядывали. Может, переоделся бы американской туристкой…
– Саша…
– Ну что? «Фр»?
– Фр, разумеется. Я думала, ты мне изменяешь.
– А ты не думай, я и изменять не буду.
Я обнял супругу, потом вовсе подхватил на руки.
– Ну так что? Идём обедать? Или мы хотим иного?
– Я думаю, иного, – промурлыкала Танька. – Только надо убедиться…
– В чём же?
– Что под кроватью нет, к примеру, Леонида…
– Ч-чёрт, совсем из головы вылетело… Леонид, убирайтесь прочь!
– Саша, ты что, издеваешься⁈
– Конечно. Какая ты прекрасная, когда злишься… Погоди драться, дай я дверь запру. Вот теперь можно.
* * *
Свадебный круиз был не моей идеей, скажу честно. Мне в путешествие не хотелось. Таньке – тоже не особо. Но когда ко мне прибежал накануне свадьбы Серебряков и стал рассказывать, какой невероятный пароход отправляется в волшебный круиз, я не смог устоять. В конце-то концов, подумал я, похоронить себя в рутине всегда успеем. А тут – такая оказия. Будет что вспомнить.
Серебряков особо упирал на то, что пароход – «Король морей» – супер-элитный и попасть на него можно только по огромному блату. Вроде дружбы с ним, Серебряковым. И что мест, собственно говоря, осталось лишь три. Всего-навсего три. Раз, два, три…
Он смотрел на меня такими глазами, что я прослезился и сказал: «Да». Не думал, что это коротенькое слово может сделать человека настолько счастливым. Впрочем, на следующий день нечто подобное случилось с Танькой. Волшебное слово, надо полагать.
Путешествие должно было длиться месяц, домой вернёмся задолго до начала учебного года, успеем подготовиться, обжиться на новом месте. В общем, когда я предъявил Таньке свою идею, как состоявшийся факт, она не нашла что возразить. Поначалу разволновалась, конечно, однако потом потихоньку прониклась идеей и принялась собираться. Диван, чемодан, саквояж, картину, корзину, картонку и маленького фамильярного енота Пафнутия.
– Я думаю, это – прекрасная возможность, – твёрдо заявила Танька накануне отъезда. – Мы сможем побыть только вдвоём!
Я ощутил укол вины…
Разумеется, Серебряков прекрасно понимал, что романтическое свадебное путешествие подразумевает двоих, но уверял меня, что нет ровным счётом никакой опасности, что корабль огромен, будто целый город, и что его каюта будет в абсолютно другом районе этого самого города.
– Но по ночам, – шептал он мне с горящими глазами, – там начинается самое интересное! Вообразите, есть стюард. Коренной индус! Сколько ему лет – никто не знает, все говорят, что живёт вечно. Этот индус берётся обыграть кого угодно на раз-два-три! Меня с ним судьба сводила единожды, на парусном судне, он там простым матросом служил.
– Не очень понимаю интереса ситуации. Бессмертный индус – с одной стороны, игра – с другой…
– Тому, кто его победит, он откроет секрет бессмертия!
– Вы знаете, Вадим Игоревич, раз уж вы сами подняли эту неудобную тему, считаю необходимым объясниться.
– Да-да, конечно, между нами не должно быть и намёка на недопонимание.
– Так вот, видите ли, бессмертие не представляется мне столь уж великолепной идеей, ради которой стоило бы затрачивать усилия. Человеческая психология, как вам, должно быть, известно, и как, должно быть, подтвердит с удовольствием наш возлюбленный Леонид, очень тесно связана с физиологией. В детстве мы рассуждаем так, в отрочестве – этак, в юношестве реагируем совершенно по третьему, ну а уж когда приходит зрелость… Вы следите за моей мыслью?
– С огромным любопытством.
– Доводилось вам встречать людей, которые застряли в детстве? Жуткое зрелище, хотя в чём-то и умилительное. А взрослые люди, продолжающие вести себя, подобно подросткам? Это уже попросту отвратительно. И совершенно жалкое зрелище представляют собой старики, пытающиеся казаться молодыми мужчинами. Каждому возрасту присуща своя мудрость, своя линия, если можно так сказать. Что же даст бессмертие? Не даст, а отнимет. Отнимет возможность реализовать себя в каждом возрасте, заморозит нас навеки в этом вот… Этом вот. Кем мы с вами станем, Вадим Игоревич? Изгоями, обречёнными смотреть, как угасают, умирают наши друзья и возлюбленные. Старики во всё ещё молодых телах, постепенно пресыщающиеся жизнью и не могущие надеяться на то, что она когда-либо оборвётся. Был один писатель, который говорил, что всё это чушь, и бессмертие – великолепная штука, просто все вокруг глупы, что не разумеют сего, ибо мракобесы и ретрограды. Ну, прочитал я пару книжонок этого, с позволения сказать, автора. И что вы думаете? Натурально: ему бессмертие действительно бы пошло. Дожить до седых волос и кропать такую белиберду – понимаемо и простительно, однако искренне в эту белиберду верить – ну, тут уж извините. Подростковые бредни видел я в его текстах, с наивными мечтами о сверхчеловеческой природе и, разумеется, чтобы все дамы пали к ногам… Таков ли я? Таковы ли вы, Вадим Игоревич? А может, знаете, сложиться и ещё хуже. Что, если бессмертие обернётся вечным старением? Маразм, деменция, выпадающие зубы, гниющее нутро – и всё это на протяжении вечности… Велико искушение, ибо слаб человек и грешен, посему – не соблазняйте вы меня, не хочу я этого искушения.
– Вы, Александр Николаевич, очень всё это хорошо сказали. Я бы и сам с удовольствием под каждым словом подписался. Однако, зная мои обстоятельства…
– Пророчество?
– Оно самое, трижды проклятое проклятие, тяготеющее над моим родом! Не желаю покоряться и мечтаю победить. Здесь не трусость, прошу понять.
– Охотно понимаю. Это желание показать себя хозяином своей жизни.
– И сам бы лучше не сказал. Вы мне поможете?
– Я весьма посредственный игрок…
– Вы скромничаете.
– Ну что ж, я – к вашим услугам.
В поезде Серебряков ехал через три вагона от нас.
В поезде энтузиазм Татьяны дал трещину. Дело в том, что ехать во Владивосток (а именно оттуда отчаливал пароход) нужно было две недели в жаре и духоте самого страшного поезда за всю историю человечества. Сказать по правде, даже у меня едва не протекла крыша. А особенно от осознания, что когда всё интересное закончится, поезд придётся повторить.
– Истинно, истинно говорю вам! – провозгласил я на четвёртый день. – В пословице «где родился – там и пригодился» есть смысл и есть правда великая. Негоже нам, сухопутным людям, родившимся в такой дали от моря, стремиться к нему, мы не обретём там счастья.
Бледная и квёлая Татьяна подняла голову со стола, и её щёки внезапно порозовели.
– Нет, Саша, ты не прав. Если бы ты пригодился там, где родился, я бы тебя не встретила. Мы вовсе бы никогда не познакомились.
– Ну и подумаешь. Встретила бы кого-нибудь иного. Не знаешь – не теряешь.
– Неправда. Я была бы всю жизнь несчастной.
– Это ещё от тебя никуда не ушло.
– Ты не сделаешь меня несчастной.
– Уже делаю. Посмотри, где мы!
Тут в дверь стукнули, потом открыли. Просунулся вялый проводник и с зевком спросил:
– Чаю?
– Нет! – хором ответили мы с Танькой.
– Ишь, какие. Ну ничего, путь впереди длинный. Все чай пьют, и вы будете.
И ушёл.
– Не буду я его чай больше пить, помои какие-то, – проворчала Танька.
– И я не буду. Надо было свой чайник взять, там и то приличнее. И кофейник. И шоколадный фонтан…
Конечно, мы могли послать за всем этим добром Диль. Однако я уже на время отсутствия вручил кофейник – Кунгурцевой, чайник – Леониду, а шоколадный фонтан – Стефании Вознесенской, которая от такого вре́менного подарка пришла в восторг неописуемый.
Через два дня мы послушно пили отвратительный чай, а проводник при встрече глядел на нас высокомерно, как человек, бесконечно знающий жизнь, на глупых юнцов, обломавших крылья из-за собственной спеси и дурости.
– А вы что же не поёте? – спросил тот же самый проводник на восьмой день путешествия.
– Прошу прощения? – буркнул я, нервными движениями размешивая сахар в чае.
– Ну как же. Все поют, что «мимо острова на стрежень…»
– Это оскорбительный стереотип, молодой человек. Мы не будем петь.
– Ишь, какие, петь они не будут. У нас все поют, это неизбежно.
На следующий день призванная от скуки Диль, сидя за столом рядом с Танькой и задумчиво глядя за окно, внезапно тихо затянула:
– Из-за острова на стрежень,
На простор речной волны…
Так же машинально, пребывая в каких-то своих мыслях, ей подпела Танька:
– Выплывают расписные
Стеньки Разина челны…
Я с ужасом смотрел на девушек, я хотел остановить их, прекратить это безумие. Но тут открылась дверь, сунулся проводник и сказал:
– Ну вот, а говорили. Чай будете?
Это был крах, ужас, тотальный распад личности.
– Если бы Дант пережил подобную поездку, он бы не писал про ад, а написал бы про поезд! – прорвало Таньку на тринадцатый день.
– Не написал бы – помер, – возразил я. – Итальянец. Видала ту Италию? За то время, что мы здесь страдаем, её можно ползком проползти. Ему и невдомёк, что такие расстояния бывают. Он бы подумал, что поезд – это уже ад. Этим мы, русские, и сильны. Мы понимаем: что бы с нами ни происходило – это ещё далеко-о-о не ад.
Были, впрочем, и приятные моменты в путешествии. Мы видели тайгу, Байкал, тайгу, ещё тайгу. Попадалась и тайга.
Однажды я, направляясь перекинуться парой слов с Серебряковым, натолкнулся в тамбуре на грустного мужчину в помятом костюме. Мужчина смотрел в окно и вонюче, неприятно курил.
– Тоже в ссылку? – вскинулся он, глядя на меня.
– Нет, в свадебное путешествие.
– Ох, сочувствую… Такой молодой… Ещё можно было бы в ссылку съездить. Еду, вообразите, один, как дурак. Не знаю, удастся ли там с кем-нибудь познакомиться.
– А вас за что?
– Политика…
– Неужели переворот планировали?
– Ни в коем случае, исключительно делал вид. Создаю себе биографию, а заодно собираю материал. Я писатель, знаете ли.
– А я – учитель. Преподаватель в магической академии.
Тут в тамбур вошёл знакомый проводник и, гаденько улыбаясь, сказал:
– А, знакомства в пути заводите? Хорошее, милое дело! В пути все знакомятся. Господин бельё сдавать будет?
– Будет! – рявкнул ссыльный и, зло затоптав сигарету, отправился с проводником дальше.
Я деликатно подождал, пока они не зарулят в купе, чтобы не толкаться в коридорчике.
Добрался до Серебрякова. Тот держался молодцом, уж он-то путешествий не боялся.
– Ну, как вы? – спросил он, очень мне обрадовавшись.
Серебряков один занимал целое купе и, судя по всему, не кис тут совершенно. Организовал себе мини-бар, патефон, какие-то книжки, магнитную шахматную доску, а из-под подушки выглядывало нечто, до боли напоминающее бретельку лифчика.
– Ужасающе, – ответил я, – Татьяна планирует суицид на обратном пути, а во мне совершенно не хватает природного оптимизма, чтобы её разубедить. Вот, решил наведаться к вам, не подскажете ли чего.
– Я вас уверяю, как только доберёмся до места, она обо всех тяготах позабудет.
И оказался прав. Лишь только мы увидели огромный белоснежный пароход, услышали носящихся над ним чаек, увидели красующуюся на борту английскую надпись «Король морей» – Танька замерла, глаза её округлились, и она сказала:
– Ох…
– Здоровенный, да?
– Не то слово… И это всё для нас⁈
– Ну, там будут и другие люди…
– Саша…
– М?
– Идём скорее, мне не терпится всё осмотреть!
В общем, где-то вот отсюда можно было сказать, что путешествие началось хорошо. Мне нравилось ловить полный восторга взгляд Таньки, нравилось, что восторг этот лишь усиливается, когда она смотрит на меня. Нравились великолепная кухня, изысканное общество, позволяющее себе постепенно некоторую комфортную степень фривольности. Нравилось гулять вечерами по палубе. Нравилось закрываться на ночь в каюте и испытывать кровать на бесконечность…
Но уже в первую ночь мы с Серебряковым познакомились со стюардом Амритом…
Глава 2
Проклятие Серебрякова
В неровном, колеблющемся свете свечей лицо индийца казалось мистической маской. Оно могло бы вселить ужас в слабонервного человека, но слабонервных тут не было. В помещении собрались одни лишь суровые мужчины, готовые идти до конца. Ну и я. Я не был суровым, как-то не дал бог такого качества. И до конца согласен был идти только с оговорками, о которых Серебряков прекрасно знал.
Мы с Серебряковым сидели по одну сторону доски. Стюард Амрит – по другую. Остальные трое ждали своей очереди, пожирая глазами доску с расставленными фигурами. Среди них самым молодым был китаец, которого, кажется, звали Чен. Парню было лет восемнадцать, он говорил только на своём языке, который звучал на наш слух так специфично, что даже полной уверенности в том, как произносится имя парня, у нас не было.
Англичанин Фредерик Хобард представлял собой противоположную сторону жизни. Он был по-настоящему дряхлым, передвигался в коляске, с собой возил баллон и маску, к которой временами припадал. Говорил исключительно на английском, но так натужно и сипло, что понимал я его примерно так же, как Чена. Серебряков, более подкованный в международном общении, уверял, что понимает сносно, и там даже есть некие глубокие смыслы, в его словах.
Немец Готфрид фон Герц представлял собой золотую середину. Лет сорока пяти, подтянутый, обладающий трудноописуемым набором мелочей, выдающих профессионального военного, он, помимо немецкого, бойко говорил на английском и медленно, вдумчиво мог общаться на русском. Оказался большим фанатом русской культуры. Любил поболтать об особенностях отечественной житийной литературы и очень удивлялся, что мы, русские, имеем о ней столь смутное представление.
Все здесь собравшиеся, по тем или иным причинам, хотели бессмертия. Кроме меня. И, возможно, господина Амрита, который уже был бессмертным. И лицо у него было такое, как будто он и вовсе ничего уже не хочет.
Вот Амрит это самое лицо поднял и посмотрел на Серебрякова. Тот расценил это как знак и решительно поставил коня на поле эф-шесть.
– Шах! – громко объявил он и, сложив руки на груди, откинулся на спинку стула.
Амрит медленно опустил голову, оценил положение на доске. Потом взглянул на Серебрякова. Выражение непоколебимого лица сделалось озадаченным. Индиец как будто спрашивал: «Серьёзно?..»
– Шах, – повторил Серебряков с таким лицом, будто играл в покер.
Амрит, пожав плечами, молча забрал ферзём коня.
– А! – дёрнулся вперёд Серебряков. – Э…
– Говорил же, психология эта ваша – сомнительная, – сказал я.
– Можно подумать, вы предложили ход получше! – огрызнулся Вадим Игоревич.
– Не предложил, но рассчитывать на то, что нам сдадут партию в два хода, было не нужно.
– Проклятье! Ну и что же нам теперь делать? По всему, нужно забирать ферзя.
– Так забирайте!
– Нет, тут что-то нечистое…
– Вадим Игоревич! Если вы ферзя не заберёте, у нас и преимущества не будет.
– Клянусь всем святым, он что-то затевает! Вы его лицо видели?
– Вадим Игоревич, довольно психологии! Вы меня привлекли в качестве консультанта – вот я и консультирую. Забирайте ферзя сию же секунду!
– А потом?
– Быстрой победы не получается, будем усугублять преимущество.
– Не люблю я этого…
Да, Серебряков предпочитал тактику блицкрига. Пришёл, увидел, победил. Когда соперник этому противился, Серебряков сперва злился, потом расстраивался и нередко имел обыкновение в конце проиграть даже стопроцентно выигранную позицию. Именно поэтому ему и нужен был я. Я предпочитал, как в известном анекдоте, медленно, спокойно спуститься с холма и… далее по тексту. Работая вместе, мы изобразили какой-то совершенно неисповедимый стиль игры, благодаря которому и сумели в конечном итоге поставить пресловутого индийца в столь тягостное положение, в котором ему пришлось отдавать ферзя за коня.
На трёх остальных досках происходило нечто куда более печальное для соискателей бессмертия. Амрит их давил и давил жестоко. Все начали очень осторожно, зная, что индиец чертовски в своей теме хорош. Все, кроме нас. Мы – ну, я – сперва выпустили вперёд Серебрякова, который дебютировал дерзко и агрессивно, а потом, когда столкнулся с серьёзным отпором, начал активно привлекать меня. Такую вот интересную пару мы с ним представляли. Он мог начать, но не мог кончить, а я, бесконечно ленивый, когда речь заходит о начале какой-либо деятельности, до конца доводить умел, как никто другой. И вот, когда что-то более-менее сложилось, Серебряков затеял паниковать и подтягивать психологию. Пока не напортачил, но я на всякий случай напрягся.
Амрит забрал коня пешкой и напал на слона. Прежде чем я успел слово сказать, Серебряков слопал эту пешку слоном и уставился на индийца налитыми кровью глазами.
– Ну? – взревел он.
Индиец несколько секунд смотрел на доску, потом пожал плечами и перешёл к следующей. Серебряков лишь чудом удержал поток возмущений. Но таковы были правила с самого начала. Играем до тех пор, пока одной из сторон не понадобится как следует подумать. Чаще всего такой стороной были мы, соискатели. Но вот пришла пора задуматься Амриту. Значит, до следующей ночи.
– Это невыносимо, я так скончаюсь от одного лишь нервного напряжения, – пожаловался Серебряков, нехотя наблюдая за ситуацией на доске Чена. Там всё было вовсе грустно. Китаец медленно погибал без малейших надежд, и это было очевидно всем, кроме него. Возможно, он ещё надеялся свести всё тем или иным манером к ничьей и получить половину бессмертия… Впрочем, что даст ничья – никто не знал, это не оговаривалось. Я склонялся к мысли, что не даст ничего.
Амрит сделал ход, Чен глубоко задумался, и индиец перешёл к следующей доске. Серебряков, которого нисколько не интересовал старик Хобард, достал свою магнитную доску и внёс на неё соответствующие изменения. Индийцу доски для «домашней работы» не требовались, он обладал какой-то феноменальной памятью. Изначально соискателей было пятеро, но один как-то исхитрился украсть у Амрита малозначимую пешку. Не то проверить хотел, не то чуточку ослабить позицию соперника. Результат был простым: Амрит молча перестал с ним играть. Гражданин попытался качать права, но качать их было некуда. Деятельность сия была, как колхоз, делом добровольным и обществом по защите прав потребителей не регулировалась. Да и все мы видели, что пешку он украл, когда Амрит не смотрел. Так что призывать нас в свидетели против индийца было бы как-то странно.
Мы тихонько удалились из клуба настольных игр, вышли на палубу подышать воздухом.
– Фух! Руки дрожат, – пожаловался Серебряков. – А как у вас?
– Превосходно, ничего не дрожит.
– Я имею в виду, с Татьяной. Мне невероятно совестно, что я вчера сделался свидетелем…
– Всё улажено. И теперь, пожалуй, всё даже проще, когда Татьяна понимает, куда я ухожу. А то выдумала какую-то американку…
– Американка существует, и если бы вы, господин Соровский, не были так жесточайше и безбожно влюблены в свою молодую супругу, то тоже бы заметили взгляды, которые сия особа на вас бросает. Это плотоядные взгляды тигрицы, которая ощущает, что ей не так долго осталось охотиться. Степень опасности я бы назвал невероятно высокой. Эта женщина скоро будет готова решительно на всё.
Мы остановились, положив руки на перила фальшборта, и смотрели в испещрённую звёздами бесконечную даль, где-то неуловимо сливающуюся с чернотой моря.
– И почему же, спрашивается, её пристальный взор обратился именно в мою сторону?
– Ну это же, в сущности, элементарно. Вы молоды, только женились – это очевидно. Счастливы и уязвимы. Учитывая, сколько стоит сей круиз – богаты. Внешностью природа вас также не обидела.
– Вы хотите сказать, что моя очевидная женатость играет против меня?
– Естественно. Окрутить женатого мужчину может быть проще, чем холостого, ведь запретный плод сладок. Впрочем, не забивайте голову. Я уверен, это не та ситуация, с которой вы не сумеете справиться. Что ж, не буду долее отнимать вас у вашей супруги. Покойной ночи.
– И вам, и вам…
Серебряков удалился. Я ещё с минуту постоял, потому что отсюда идти нам с ним надо было в одну сторону, и кто знает, куда бы нас вдвоём занесла судьба и во что бы мы умудрились вляпаться. А я всё-таки не фанат вот этого всего. Понятно, что круиз – он для того, чтобы оттянуться в совершенно нетипичных условиях и вести себя совершенно необыкновенным образом. И всё-таки Танька кругом права. Когда ещё мы с ней окажемся в таком романтическом месте, да ещё вдвоём, да ещё и так, чтобы ничего делать не надо было.
Вдохновлённый этими мыслями, я бодро двинул в сторону каютного пространства, но вдруг замер. Причиной сего была девушка. С одной стороны, эка невидаль – девушка. Да этого добра кругом… С другой стороны, девушка сидела на перилах, свесив ноги. И, казалось бы, пускай себе сидит! Но ноги она свесила на ту сторону. Что, вообще-то, строжайше воспрещалось.
Я не первый день знаю девушек возраста своей жены, я у таких даже магию преподаю. Прекрасно понимаю, что у них разгон от миссис Эйнштейн до «смотри, как я прыгаю на бензопилу» может составлять доли секунды. И если взрослую женщину гипотетически можно оставить спокойно сидеть на перилах – ну, мало ли, захотелось посидеть, – то сие юное создание я бы оставлять не стал.
Мысленно обругав одинокую девушку и её кавалера, допустившего это одиночество, я аккуратно зашагал к борту. План был прост: подойти и поговорить. Если разговор пойдёт так себе, то призвать Диль – Диль её вытащит. Диль такая, что хочешь вытащит.
Чем ближе я подходил, тем больше видел деталей. Платье на сидящей было блестящим, будто она вышла подышать с шумной дискотеки. Вполне возможно, так оно и было, ведь тут имелся танцевальный зал, где каждую ночь играл оркестр и танцевали пары. Мы с Танькой тоже пару раз поначалу заруливали, а потом как-то одновременно признали, что нам больше нравится заниматься всякой ерундой в каюте. Предаваться пороку, читать книги, предаваться пороку, ныть, что скучно без Даринки, предаваться пороку, нести чушь, спать… Днём мы себя заставляли участвовать в социальной жизни парохода, потому что оба как-то боялись не использовать на всю катушку обильно предоставленные нам возможности. Но не все были такими, как мы. Эта вот девушка, наверное, утанцовывается каждый день до упаду.
– Прекрасная погода, госпожа, – начал я издалека.
Начал по-русски, за что тут же себя укорил. Шансов нарваться здесь на соотечественницу было не очень много. В первый вечер в танцевальном зале было нечто вроде игры и попытки частично перезнакомиться, выясняли кто откуда. Русских было мало, и молодёжи среди них не наблюдалось совсем. Но ведь девушка могла не прийти. Серебряков, например, тогда вообще прятался и не являл себя никак.
– И вправду, хорошая. Тепло и ясно, звёзды такие яркие, – отозвалась на великом и могучем девушка.
Тут откуда-то с противоположного, правого борта послышался как будто бы глухой удар, вызвавший дрожь под ногами. Я на мгновение озадачился, но как будто ничего за этим не последовало, и внимание моё переключилось обратно на девушку.
– Очень приятно услышать родную речь. Меня зовут Александр Николаевич Соровский. Преподаватель магии мельчайших частиц.
– А я – Прасковья.
– Красивое имя.
– Возможно. Никогда не задумывалась.
– И правильно. От задумчивости образуются морщины.
– А какая разница? Они образуются так или иначе. Избороздят всё тело, а потом придёт тлен.
– Вы, случаем, не декадентка? – Я остановился рядом с девушкой и пытался заглянуть ей в лицо, но лицо скрывалось за мешаниной волос, которые трепал ветер. – А то был у меня знакомый декадент, рассуждал схожим образом…
– Тебе его не спасти.
– Да и в мыслях не было. Может быть, конечно, однажды появится. В мыслях. Но пусть хоть годик пройдёт, такие люди так быстро не перевоспитываются.
– Тебе его не спасти, – повторила девушка и посмотрела на меня.
Глаза её полыхнули нечеловеческим огнём. А лицо… Лицо я узнал. Как-то сразу сделалось очевидным, что никакого платья на девушке нет, а весь этот блеск – рыбья чешуя. И ноги она не свесила, так как нет у неё никаких ног. На борту корабля сидела русалка.
– Можно спросить? Зачем тебе сдался этот Серебряков?
– Он проклят!
– Это я знаю. А зачем он проклят?
– Не твоего ума дело, учитель. Он мне полагается, мне и достанется. А ты не лезь, иначе пожалеешь!
Скользнула неуловимым движением – и канула в воду. Ни всплеска, тишина.
– Диль, – сказал я, направляясь к себе. – Явись. Ты можешь выследить русалку?
– Никогда не пробовала. Наверное. Если ты спрашиваешь о том, могу ли я её почувствовать, как знакомого мага – тогда нет.
– А убить сможешь?
– Ну-у-у…
– Ну, говори как есть.
– Я, хозяин, никогда с русалками не дралась, не знаю. Вообще, наверное, смогу. Но это если русалка будет прямо со мной драться. Если ты заставишь меня охранять Серебрякова – не уверена, что смогу его спасти. А если он действительно проклят, как она говорит – тогда тем более. Это судьба. Против судьбы не… Хозяин, нет. Не надо! Не думай об этом!
– Откуда ты знаешь, о чём я думаю?
– Вот по лицу твоему вижу!
– Да мы же не просто так, мы исследования произведём. Я и торрель с собой взял.
– Это очень плохая идея, и последствия будут отвратительными!
– О последствиях мы торрель и расспросим.
Диль только руки подняла – мол, умолкаю, – и исчезла.
Я вошёл в интимно освещённую каюту. Мы взяли с собой один алмаз, запрограммированный в качестве ночника, и он теперь отрабатывал так, что любо-дорого. Танька спала. Одеяло она скинула, лежала по центру кровати, широко раскидав руки и ноги, в тщетной попытке постигнуть ширину матраса. Матрас оставался непостижимым.
Когда я полез в тумбочку, Танька проснулась.
– Ну как, выиграли?
– Почти. Если Серебряков не надурит – партия наша, нутром чую.
– А что ты ищешь?
– Торрель. Колдовать надо.
– Можно с тобой?
– А когда было нельзя? Вот он, мерзавец маленький.
Я устроился на полу. Танька подползла к краю кровати и с любопытством уставилась на немецкий волчок.
– Русалка убьёт Вадима Игоревича Серебрякова?
Halb – то есть, шансы есть.
– Магия Ананке может это предотвратить?
Ganz.
– На это потребуется больше десяти Мережковских?
Stell – то есть, хз.
– Ну вот и приплыли.
– Опять русалка… – Танька зевнула, болтая ногами.
