Текст книги "Заметки на полях (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

22

– А на хрена нам эта плотина? – спросил я, остановившись, когда мы углубились в лес.

В лесу было темно и немножко неуютно, а на обратном пути будет ещё хуже.

– Честно говоря, не знаю, – ответила Катя. – Просто хотелось уйти из поселка.

– Ход твоей мысли мне нравится, но плотина – однозначный фэйл. Вода гремит, холодно, ветер, да ещё наверняка куча всяких влюбленных идиотов обжимаются и сосутся. Мы будем смотреть на них и думать, должны ли вести себя так же, или у нас пока другая стадия отношений, пытаться угадать мысли друг друга, бесконечно задаваясь вопросом «А что, если?..», потратим на это бездну своей молодой энергии и в результате всё равно будем дураками. К тому же замёрзшими.

Смотреть, как Катя смущается, можно было бесконечно. Жаль только темно, а то ведь она покраснела наверняка.

– Ты так говоришь, как будто уже много раз…

Она не договорила. Хотела, наверное, сказать что-то вроде «много раз на свидания ходил». Ну, почти угадала, чего уж. Хотя не так уж много. Первых свиданий в моей жизни было… Сколько? Пять, что ли. И все – в людных местах. И всегда это было вот примерно такое мозго**ство. С возрастом, конечно, чувства притупились. С Дашей, вот, первое свидание вообще на ура прошло. Но там… Там жизнь сама по себе более солнечной была, а сейчас кругом серость и мрак. В такой обстановке важнее всего сохранить себя и друг друга.

– Я хочу научиться полностью тебе доверять, – сказал я. – И хочу, чтобы ты мне доверяла. И поэтому… Поэтому, наверное, сегодня я тебе всё расскажу. Если ты захочешь дослушать.

Катя по-детски шмыгнула носом. Я грустно улыбнулся. Пусть и взрослая, но – ребенок. И сейчас я на неё вывалю самосвал говна… С любовью, Сёма.

– Расскажешь, почему ты стал такой? – спросила она.

– Точно.

– Честно?

– Ещё бы.

– А куда мы пойдём?

Я огляделся. Лес да лес кругом… Что тут вообще есть? Плотина, стрёмный стадион, гаражи с собаками, огороды с собаками, нерабочий каток, заброшенные детские садики, две штуки… Ну и подъезды. Все, сколько ни есть, с деревянным дверьми. Романтика…

– Пойдём, дёрнул я Катю за руку. – Есть тут одно место… Надеюсь, найду. Давным-давно, в десятом классе, мне его один человек покажет…

– Это как? – удивилась Катя.

– Вот там и объясню…

Это и вправду было давно. И я далеко не был уверен, что правильно помню дорогу. В конце концов доверился сердцу, а Катя – мне. Мы прошли через лес, пересекли заброшенный каток, поросший высокой травой. Вышли на дорогу…

– Помнишь, ты спросил меня, знаю ли я, зачем живу? – спросила Катя.

– Да, было что-то такое… – Я напряжённо крутил головой, недоумевая: неужели нужно лезть через теплотрассу?!

Нет, я совершенно точно помнил, что в тот вечер, кроме звона бутылок, звучало: «Сюда девчонку можно привести». Но как можно сказать такое о месте, попасть в которое можно только перебравшись через тянущиеся вдоль дороги трубы?

– Я на самом деле не знаю, – сказала Катя.

А до меня дошло, что я опять рассуждаю, как взрослый. Тогда как в пятнадцать-шестнадцать лет все ещё мыслят иначе. И девчонки в том числе.

– И никто не знает, – успокоил я Катю. – Идём.

И правда. Она, ни слова не говоря, позволила мне помочь ей взобраться на бетонную опору, ловко ступила на покрытые жестью трубы и спрыгнула на землю с той стороны. Вот так вот. И никаких тебе «бля, я маникюр испортила, ты только посмотри, во что превратились мои лабутены, давай лучше в кафе съедим по чизкейку и сделаем селфи». Есть женщины в русских селеньях!

Я стоял на трубе, глядя сверху вниз на Катю, и когда она подняла голову и в её глазах отразился печальный свет фонаря, я вдруг громко и с выражением продекламировал:

 
Есть женщины в русских селеньях
С спокойною важностью лиц,
С красивою силой в движеньях,
С походкой, со взглядом цариц, —
 
 
Их разве слепой не заметит,
А зрячий о них говорит:
«Пройдет – словно солнце осветит!
Посмотрит – рублем подари́т!»
 
 
Идут они той же дорогой,
Какой весь народ наш идёт,
Но грязь обстановки убогой
К ним словно не липнет. Цветёт
 
 
Красавица, миру на диво,
Румяна, стройна, высока,
Во всякой одежде красива,
Ко всякой работе ловка.
 

Дальше я помнил смутно. Потому замолчал.

– Это что, тоже твоё? – удивилась Катя.

– Упаси бог! Это Некрасов. Поэма с печальной судьбой. Из неё все помнят только коня и горящую избу.

Я соскользнул на опору, оттуда прыгнул на землю рядом с Катей.

– Ну, вот мы и одни, в глуши, здесь никто не услышит твой крик. Куда ж ты потащилась-то, с маньяком-психопатом?

Катя улыбнулась:

– Это и есть то самое место?

– Не. Я псих, но не придурок. Идём дальше.

Идти было уже недалеко. Пройдя перелеском, мы вышли к обрыву. Катя восторженно вскрикнула, и я мысленно пожал руку Сане Перевалову, который и показал мне однажды это романтическое гнёздышко.

Ничего тут особенного не было. Просто обрыв, а далеко внизу, метрах в тридцати, наверное, бликует, переливается вода. Дальше, если посмотреть прямо, можно увидеть какую-то станцию на реке, ярко освещённую фонарями. Всё было, как я запомнил. Фонари горели разные: уютно-жёлтые, волнующе-красные и холодно-синие. Узнать бы, для чего там такая иллюминация.

– Ну как? – спросил я, встав на краю рядом с Катей. – Поинтереснее плотины?

В её глазах отражались разноцветные огонёчки.

– Я и не знала, что тут такое есть…

– Это рыбразводня, кажется. Карпов разводят… Но я могу и ошибаться.

Катя прижалась ко мне плечом, давая понять, что ей совершенно не хочется узнавать, рыбразводня это, или база инопланетян, а то и вовсе легендарная Атлантида. Она прижалась ко мне, и я приобнял её, как тогда, на балконе. Мы стояли и смотрели на такую странную красоту, которая и красотой-то не планировалась. Днём это место было серым и безликим, а в темноте…

Рука Кати обняла меня сзади. Я услышал глубокий вдох человека, на что-то решающегося, и почувствовал, что у меня темнеет в глазах. Я хотел – и не хотел этого. Боялся, как человек, которому вот-вот бросят хрустальную вазу.

– Спроси меня снова, – шепнула Катя.

За секунду в голове пронеслось штук сто великолепных шуток. Сто эвакуационных выходов из ситуации. Сто способов избавить нас обоих от всех тягот и сложностей, заменив их одним средней мучительности разрывом так и не сложившихся отношений.

И я собственноручно отбросил всю сотню спасательных кругов.

– Ты меня любишь? – спросил я.

– Да. – Катя повернулась ко мне, и больше её глаза не светились. Теперь огоньки отражались в моих глазах, и она продолжала на них смотреть. – А ты меня?

– И я тебя… очень… люблю, – прошептал я едва различимо, но Катя услышала.

Мы подались навстречу друг другу. Я успел заметить, как она закрыла глаза, прежде чем у меня самого сомкнулись веки. Этот поцелуй не был ни внезапным, ни торопливым, ни неудобным. Мы будто вырезали, вырвали из Вселенной это место-время только для себя и с головой окунулись в мгновения.

Катя и вправду целовалась не слишком умело, но нам это не помешало. Наука, право слово, нехитрая. А я совсем даже не думал, что можно наклонить голову, коснуться губами её щеки, шеи, расстегнуть куртку и скользнуть рукой туда… Нет, всё это исчезло где-то в будущем, а прямо сейчас, на краю обрыва, просто целовались двое детей, внезапно открывших в своих сердцах нечто такое, о чём раньше не подозревали.

* * *

– Наверное, поэтому я и вернулся, – закончил я свой рассказ.

Да-да, знаю, надо было отложить объяснения до другого раза, чтобы не портить сказочный вечер. И тогда, в лучших традициях Голливуда, моя тайна всплыла бы в самый неподходящий миг и всё разрушила. Но к писательству меня не в последнюю очередь подтолкнуло то, что голливудщина достала своей тупизной. Мои герои были другими. Они просто сразу выкладывали всю правду, и драма начиналась уже там, за пределами интриги.

– Почему? – спросила Катя.

Мы сидели всё там же, на деревянной скамеечке, кем-то заботливо вкопанной метрах в десяти от обрыва. В десятом классе скамеечка будет серой, сейчас она ещё радовала глаз свежей желтизной.

– Потому что в глубине души всю жизнь жалел о тебе. Знаешь… В тот первый раз я просто отдал тебе конверт, а ты ничего не сказала. Мы ни словом не перемолвились до конца школы.

Она сунула руку в карман и я различил шуршание. Неужели она таскает те дурацкие стихи с собой?.. О, стыд. О, графомания…

– Наверное, я тебя тогда не знала. И не боялась. И не видела…

– Ага. То есть, ты признаёшь, что всё это из-за того, что я вёл себя как дурак?

– Почему… Не как дурак. Ты просто очень смело себя ведёшь. Как будто бы вообще ничего не боишься.

Её рука нашла мою, и я с удивлением понял, что не только не воздвиг стену между нами, но наоборот – укрепил какую-то незримую связь. Укрепил! Да неужели вот это вот, маленькое и беззащитное, может продержаться хоть сколько-то?.. Как бы я хотел в это поверить…

– И почему ты только мне веришь? – пробормотал я.

– Потому что ты не врёшь.

Наши взгляды опять встретились, мы снова потянулись друг к другу.

– Губы распухнут… – остановилась вдруг Катя.

– Беда, – вздохнул я. – Но это уже, как бы, не разумная предосторожность, а свершившийся факт.

Она коснулась своих губ руками и тихо засмеялась. Потом мы всё-таки поцеловались ещё и ещё.

– А завтра они у тебя ещё и болеть будут, – вспомнил я.

– Это что, всегда так будет?

– А ты как хотела? Любовь – это боль, детка. Привыкай.

Но потом я всё же сжалился над озадаченной Катей и сказал:

– Да нет, конечно. Привыкнем. Мышцы адаптируются к нагрузкам. Но вот то, что тебе домой пора…

– Ой! – дёрнулась Катя и задрала левый рукав. Там у неё оказались маленькие часики со стрелочками. – Десять часов!

– Бежим, – согласился я.

Десять часов – это даже для меня был небольшой перебор.

До посёлка мы добрались за десять минут – неслись, взявшись за руки, не разбирая дороги, то и дело хохоча, как сумасшедшие.

Я проводил Катю до подъезда. Вокруг не было ни души, и, стоя под козырьком, мы с ней поцеловались ещё раз.

– Выгонят из дома – приходи ночевать, – сказал я. – Только тс-с! Не возражай. Это моя любимая детская фантазия, что беззащитная красавица приходит ко мне, потому что ей негде жить.

– Завтра…

– Завтра заходи после школы, – сказал я. – Мама на сутках. Придёшь?

Она кивнула, улыбнулась и нырнула в подъезд. А я, переведя дух, двинулся домой по погружённому во мрак посёлку.

Губы болели адски – после стычки с Рыбой, по-хорошему, вообще бы неделю ими не пользоваться, но разве я мог тогда, перед обрывом, врубить заднюю? Кто бы смог на моём месте? Пусть этот человек поднимет руку, и мы все побьём его камнями! И обоссым. Ибо не фиг.

Я прошёл половину пути до дома, когда вспомнил о письме. Вернулся на площадь, дошёл до почты и бросил конверт в синий ящик. Постоял минуту, размышляя, на фига я это сделал, потом пожал плечами и двинул к дому. Пару раз оглянулся на дом Кати. Нет, увы, не шла оттуда понурая фигурка. Не сбываются детские мечты…

Ну, так я тогда думал, по крайне мере. Жизнь, в тесном сообщничестве с дядей Петей, готовила мне ещё много сюрпризов.

23

Если бы вам хотелось снова и снова читать про однообразные пересирательства подростков с родителями, вы читали бы какое-нибудь другое дерьмо. Но раз уж мы с вами собрались здесь, то можно и опустить сцену моего эпического и триумфального возвращения домой без двадцати одиннадцать ночи. Да, б**дь, «ночи»! Не «вечера», нет.

Переживём мы без образа матери, сидящей в/на кухне с пузырком валерьянки. И без последующих объяснений со слезами и всяким таким прочим.

Говоря «мы», я имею в виду «вы». Везучие сукины дети… А пока мы с мамой выясняем отношения, подумайте-ка вот о чём.

Каждый день миллионы искренне любящих людей вгрызаются друг другу в глотки. Ты опять не вынес мусор! Ты снова не помыла посуду! Ты задержался после школы на десять минут! Ты не сказал, что любишь меня, уходя на работу! Я тысячу раз тебя просила ставить вилку в подставку зубчиками вниз! Прекрати спать с моей лучшей подругой!

Психологи скажут, что у всего этого есть глубинные причины, и даже найдут их, помогут решить. Но на самом деле всё гораздо проще. Когда мы любим, мы изо всех сил стараемся обкромсать жертву своей любви под некий воображаемый идеал, а когда не получается – психуем. Неправильно поставленная вилка уничтожила больше браков, чем супружеская измена, и, говоря «уничтожила», я имею в виду не развод, а медленное взаимное гниение. Корабль мертвецов, плывущий морем Безысходности к пристани Убитой Мечты.

Отношения с матерью – это тест-драйв будущего мужчины. Почему так часто мужчины находят жён, похожих на матерей? Засуньте себе в задницу ваши порно-сказки про Эдипа, Фрейд был идиотом. Мужчины так поступают, потому что половину жизни потратили на то, чтобы разобраться с данной конкретной системой. Они в этом шарят. А кому хочется выглядеть перед женщиной идиотом, который ничего не смыслит в отношениях? Вот и выбирают то, чему учились.

Что главное в отношениях? Главное понять, что всё херня, кроме любви. И даже если партнёр этого не понимает – плевать. Можно уступить. Можно прогнуться. До тех пор, пока ты понимаешь, зачем это делаешь. Вот вам лёгкий способ сохранить любые отношения. Вы записываете? Это действительно ценная информация. Человек, покончивший с собой после того, как от него ушла жена, фигни не скажет.

– Окей, – сказал я, когда мне удалось виртуозно сгладить всё самое страшное. – Давай решим. Я должен оборвать отношения с Катей, потому что так хочешь ты. Верно? Значит ли это, что будущую супругу мне тоже приведёшь ты? Просто хочу осознать степень своего участия в собственной жизни.

Мама дёрнулась. Ох, не любила она, когда с ней говорили напрямую. Окольные тропы – наше всё.

– Семён, я тебя ни в чём не ограничиваю, – говорила она в двенадцать ночи, глядя в стол покрасневшими от слёз глазами. – Но я же вижу, что как только ты с ней связался, ты совсем другим человеком стал. Ты ведь раньше никогда не дрался. А сигареты? Про друга своего совсем забыл…

Мысленно я матерился. Вот что тут возразишь? Правда ведь, так оно всё выглядит. Типично: подросток пытается самоутвердиться, выпендриваясь перед девочкой, и переходит границы.

– Я подрался ровно один раз. – Я показал один палец. – Один маленький разик. И за эту дурацкую ошибку я получил отчисление, шесть визитов к психологу, беседу с участковым и репутацию психопата среди учителей и одноклассников. Этого мало? Я заплатил недостаточно? Мне нужно принести в жертву то единственное светлое пятно, которое хоть как-то помогает мне жить?

…и выиграть пари с Аней. Сёма – он такой, победитель по жизни. Хе-хе…

– А вот это? – Мама бесцеремонно указала мне на лицо.

– Это? Это меня жестоко избили плохие хулиганы. Здесь я – жертва.

– А почему они на тебя набросились?

– Потому что я недостаточно их напугал.

Фраза вырвалась сама собой, я не успел прикусить язык. Зато это было правдой. Избавиться от проблем с Рыбной компанией можно было двумя способами: либо напугав их до усрачки, либо… присоединившись. Ну, варианты с убийством я не рассматривал. В тюрьме я вряд ли смогу получить с Ани должок.

– Что? – переспросила мама.

– Что… Они – хищники, доминирующие особи. А я – травоядная зверушка. Набросившись на Гришу, я посягнул на их территорию. Теперь им интересно попробовать меня сломать. Ну что? Ну вот так всё работает в нашем идиотском возрасте. Не я это выдумал.

Всё-таки мама успокаивалась, когда я с ней разговаривал откровенно. Задумывалась. Я сделал ещё один шаг в светлое будущее: положил свою ладонь на мамину и, заглянув в печальные глаза за стёклами очков, сказал:

– Мам, я понимаю, что тебе хочется решить все проблемы просто: убедить меня забыть Катю. Но проблема не в ней, и никогда в ней не была. С тем же успехом можно выбросить чайник. Больше денег у нас от этого не появится, зато у нас не будет чайника. А он хороший, я его люблю. Кстати, может, чайку́?

Успех был поразительным. Мне удалось в чём-то убедить маму. Я с трудом скрывал восторг, разливая заварку по чашкам. Конечно, мама не признала поражения открыто. Но я слишком хорошо её знал, чтобы испытывать сомнения.

– Думаю, вам надо познакомиться, – заметил я, усевшись обратно на табуретку.

– С кем? – насторожилась мама.

– С Катей. Приглашу её на день рождения.

Мама вздохнула. Мама посмотрела в тёмное окно.

– Ну, пригласи…

* * *

На следующий день мама с утра ушла на работу, и я наслаждался одиночеством. Взял в секретере чистую тетрадку и стал набрасывать план романа.

Эту часть работы я особенно люблю. На чистых листах появляются беспорядочные слова и словосочетания, заключаются в кружочки и квадратики, соединяются стрелочками. Повсюду подчёркивания, вопросительные и восклицательные знаки. Когда я учился на филологическом, нас учили преклоняться перед черновиками гениев – вот, мол, как у них мозг работает! Нам ничего не понятно, а они разбираются в этих своих загадочных письменах.

Внимание, Сёма снова рвёт покровы: ни хрена они не разбираются. И ничего гениального в этом нет. Просто когда ты делаешь целью своей жизни написание текстов – привыкаешь думать руками. И для всякого гения такой черновик уже завтра превратится в непонятные иероглифы. Да он и не будет к ним возвращаться никогда в жизни. Схема уже выполнила предназначение: дала толчок мозгу. Теперь можно отдать её филологам поиграться.

В результате на пробежку я забил, о завтраке вспомнил ближе к обеду, но зато получил исчёрканную тетрадку и остался весьма доволен собой. Теперь дайте мне сутки, чтобы всё это оформилось в голове, и завтра я вернусь в игру. К тридцати годам у меня будет целая библиотека охренительных текстов, только и ждущих, чтобы покорить мир. И уж теперь-то я знаю, как их правильно подать и что сделать, чтобы мир хотя бы заметил, что его пытаются покорить. Кате не придётся жалеть о своём выборе, мы с ней будем… Ну, может, не миллионерами, но людьми небедными.

Так, стоп. С каких это пор я думаю о Кате, как о жене? Не надо торопиться, Сёма. Давай постепенно. Ещё годик подожди, а там закон примут – и можно. Кстати, почему бы, собственно, и нет? Ко всем подводным камням я готов. Осталась фигня – деньги начать зарабатывать, чтоб продержаться до тех пор, пока самиздат нормально монетизироваться не начнёт.

В дверь позвонили. Окрылённый своими размышлениями, я рванул в прихожую, открыл дверь и выпалил в лицо стоящей на пороге Кати:

– Выходи за меня замуж!

Она в ответ выронила пакет со сменкой. Физкультура, видать, была…

– А ты чего так рано? – крикнул я из кухни, где опять готовил чаепитие.

– С физры сбежала! – откликнулась Катя из моей комнаты. Я великодушно позволил ей осматриваться, и она с интересом бродила по квартире.

– Во имя любви?

– Угу. Мне после школы сразу домой сказали.

Значит, на всё про всё у нас – сорок минут. Хотя, собственно, на что на «всё»? Сёма, уйми фантазию, пока я тебе лично по е**лу не зарядил. Не знаю, как ты будешь определять, когда пора переходить хотя бы к лёгкой эротике, это будет адски сложно, но одно могу сказать точно: НЕ СЕЙ-ЧАС! Грязный извращенец.

Я наполнил чашки и пошёл к Кате. Она сидела за письменным столом и с видом прилежной ученицы листала мой черновик. Я сделал мысленный фотоснимок – ещё один из множества. Лицо Кати светилось чистым интересом. Она принесла с собой сюда какой-то совершенно чужеродный запах, находящийся на грани между запахом настоящим и тем, что можно, наверное, назвать аурой. Хотелось ткнуться носом в её белую наглаженную блузку и втянуть этот аромат обеими ноздрями. Аромат юности, свежести, чистоты, улицы, школы, чужого жилища, мыла, шампуня, духов, стирального порошка, ткани… Из каких мелочей составляется образ человека…

Видит бог, совсем не надолго я задержал взгляд на её тонких ножках, обтянутых чёрными колготками. Нет, надо быть абсолютно больным, чтобы испытывать при виде этого существа сексуальное возбуждение. Может, зря я паникую и думаю обо всяких глупостях? Может, мне просто великодушно дан шанс познать все прелести истинной платонической любви? Если так – я в игре, сколь бы высоки ни были ставки.

– Нравится? – спросил я.

Катя вздрогнула, повернулась ко мне.

– Ничего не поняла, – улыбнулась она. – Это какая-то история?

– Да. Одна из тех, что сделают нас с тобой богатыми. Пойдём пить чай? Или пусть себе стынет, а мы ляжем на кровать и будем пялиться друг на друга изумлёнными глазами, периодически целуясь?

Катя смутилась, и у неё одновременно заурчало в животе. От этого она смутилась ещё больше.

– Понял, отстал, – усмехнулся я. – Пошли, рассчитаюсь с тобой за суп.

От тушёной картошки Катя не отказалась. Я тоже накидал себе в металлическую тарелку, врубил сразу обе конфорки электроплиты. Блин, без микроволновки всё-таки жизни нет. Вот казалось бы, мелочь – а как всё облегчает.

– Вчера нормально всё прошло? – спросил я у Кати, которая крутилась на табуретке, сложив руки на коленях. – Не вертись, там гвоздь иногда вылезает, колготки порвёшь. Я его забиваю – а он всё равно вылезает. Козёл.

– Так вытащи его и забей рядом, – предложила Катя.

– Эй! – возмутился я. – Кто тут мужчина, между прочим?

– Не знаю. Обед ты разогреваешь, – хихикнула она.

Я на пару секунд обалдел. Теперь она не только понимает мои шутки, но ещё и сама демонстрирует чувство юмора моего уровня. Кажется, зреет достойный соперник. Всё интереснее и интереснее. Но меня таки не проведёшь.

– Ладно, на сегодня – один-один. Но как у тебя дома всё-таки?

Она отвела взгляд, улыбка померкла.

– Влетело, – заключил я.

– Угу… До часу ночи ругались.

– Ого. Мы к половине первого уложились. Ты победила.

Кате было не до смеха. Покусывая губы, она, видимо, прикидывала, стоит ли мне рассказывать. Я молчал, помешивая картошку в тарелках. Она уже начинала булькать и издавать съёдобный запах.

– У меня день рождения пятнадцатого, – сказал я, глядя в картошку. – Придёшь?

Катя откашлялась. Хреново…

– Но твоя мама…

– Она в деле, я договорился.

– М-м-м…

– Ну что? – повернулся я к плите задом, к Кате передом. – Всё настолько плохо?

Она задумчиво покачала головой.

– Я надеюсь, ты сейчас не прощаться пришла?

Помотала головой она куда энергичнее. Добрый знак.

– Значит, мы справимся. Слышишь?

Чего-то такого она и ждала, судя по доверчивом взгляду.

– Я поговорю с твоим отцом. Всё, я так понимаю, от него идёт?

Теперь она испугалась. Всё-таки это неизбежно: она чем-то неуловимо похожа на мою маму. Она тоже хочет, чтобы проблемы исчезали, но сама мысль о том, чтобы их как-то решительно решать, приводит её в ужас. А с другой стороны, разве не все мы такие?

– Не надо! – сказала она. – Он на тебя очень злится. Я ему не сказала, конечно, что вчера с тобой была, но…

– Стоп-стоп-стоп! – Я быстро выключил конфорки и взял с тумбочки две подставки под горячее. – Ты не сказала? Они тебя пытали до часу ночи, а ты молчала, как партизан?

– А что мне было делать? – В голосе её зазвучали слёзы. Мне тоже плакать захотелось. Надо же… Да я бы слова не сказал, если бы она объяснила родителям, где и с кем допоздна пропадала. Я бы даже не подумал, что это предательство, или типа того. Но я мыслил взрослыми категориями, а она – она была подростком. Причём, очень хорошим подростком. Из таких, мне кажется, получаются очень правильные взрослые.

Катя молча смотрела, как я ставлю на стол тарелки, а когда я сел напротив неё, добавила:

– Всё равно они всё испортят. Не знаю, как. Но испортят…

Что-то в ней говорило не детское. Что-то давнее, пережитое. Что-то, до чего мне придётся докапываться долго и осторожно. Когда мне будет поверена эта тайна, я стану посвящённым. Это будет некий новый этап в наших отношениях, но время для него ещё не пришло.

– Ничего они не испортят. – Я вытащил из ящика стола две ложки, одну протянул Кате.

– Тогда, на балконе, ты правильно сказал: мы ничего не решаем. Только и можем, что натворить дел, пока никто не видит. А они – доберутся и испортят.

– Так! – Я пристукнул ложкой по столу. – Прекрати слушать всякую ерунду, которую тебе на балконе суицидники рассказывают. Тебе сметаны дать? Или майонеза? Извини, не в курсе твоих отношений с талией.

– А сгущёнка есть? – вдруг спросила Катя.

Я медленно-медленно улыбнулся. Встал, открыл холодильник и вытащил банку сгущёнки.

– Мадемуазель – извращенка. Уважаю. Чту. Разделяю.

* * *

Несмотря на все возражения, Катю я проводил до подъезда. И только там, стоя под козырьком, мы коротко поцеловались впервые за этот день. Не знаю почему, но это казалось правильным. У нас впереди была вся жизнь, и гнать коней сейчас, в самом начале, было бы глупо. Мы позволяли себе неторопливо изведать разные стороны связавшего нас чувства, а не просто объедаться начинкой, оставляя без внимания всё остальное.

– Само не пройдёт, – сказал я на прощание. – Мне придётся поговорить с твоим отцом. И мне важно, чтобы ты в этом разговоре стояла на моей стороне, даже если рядом тебя и не будет.

– Давай только не сегодня? – Она действительно боялась. – Я попробую его хоть немного подготовить…

– День рождения пятнадцатого, – напомнил я.

– Угу… Я приду.

Уже в дверях она посмотрела на меня с каким-то новым беспокойством.

– Ты домой?

– Не… Встречу Гошку.

Беспокойство усилилось. Катя как будто колебалась, но на этот раз не решилась сказать.

– Ладно… До завтра! – И она исчезла в жерле подъезда.

Хм… Интересно, что бы это могло быть? Ладно, посмотрим. Нет той фигни, с которой нельзя было бы справиться. Если это, конечно, не СПИД. Но если СПИД – при чём тут Гоша? Надеюсь, что ни при чём. На всякий случай не буду ширяться с ним одной иглой.

Гошу я встретил, едва отойдя от подъезда. Он плёлся к дому, ощутимо хромая. Даже сильнее, чем после прыжка с бункера.

– Здоро́во, подранок, – пожал я ему руку. – Как оно в целом?

– Сам-то как думаешь? – буркнул он. – Рыбин, сука…

– Рыбин? – переспросил я.

– Ну а кто? Вчера на перемене в сортир меня затащили, чуть башкой не макнули. Сегодня в коридоре…

– А Катя?

– Чего Катя? – недоумевающе посмотрел на меня Гоша.

– Блин, я же просил её за тобой присмотреть! Хоть бы сказала, что…

Чего угодно я ожидал, только не этого. Гоша вдруг стиснул зубы и что есть мо́чи врезал мне под дых. Сил у него было не так чтоб много, но злость добавила удару энергии.

– Ох*ел? – выдавил я, согнувшись в три погибели.

– Это ты, мудак, ох*ел! – крикнул Гоша. – Катьку там саму дрочат, как не знаю кого! У неё из-за тебя ни одной подруги не осталось. А этот Рыба, пидор гнойный, ей сегодня такое сказал… Короче, потом меня и отп**дили.

Про боль я забыл. Кровь бросилась в лицо. Вот, значит, как… И она молчала. Ни слова упрёка. Да, побоялась рассказать, что не смогла уберечь Гошу. И теперь наверняка себя ещё и за это грызёт. А я… А я – мудак, тут всё верно.

– Гоша, – тихо сказал я.

– Чё? Чё «Гоша», б**дь?

– Х*й в очо, не горячо? Харэ чёкать. Вечером не занят?

– Нет, а чё? – нахмурился он.

– Ну догадайся. Рыбину нужно показать, как выглядит п**дец. Ты со мной, или ты со мной?

Решительно поправив ремешок сумки на плече, Гоша сказал:

– С тобой!

– Отлично. Заодно и сами посмотрим.

– А?!