Текст книги "Хейсар"

Автор книги: Василий Горъ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 16
Кром Меченый

Четвертый день третьей десятины первого травника.

…Сразу же за Кабаньими Выселками дорога дважды вильнула, огибая глубокие овраги, взметнулась на довольно крутой подъем, выскочила из леса и вдруг оставила нас наедине с горами.

Увидев упирающиеся в небо заснеженные вершины Белой Стены [105]105
  Шаргайл – в переводе с хейсарского «Белая Стена».


[Закрыть], перед которыми не было видно ни одного зеленого пятнышка, я расстроенно вздохнул: вместе с низкорослой и не особенно густой щетиной [106]106
  Щетина – местное название низкорослого леса, произрастающего в предгорьях Хейсарского хребта.


[Закрыть]за нашими спинами осталась призрачная надежда на нападение лесовиков. А вместе с ней – избавление от перспективы уступить свою Половинку кому-то из хейсаров.

Мэй вздохнула со мной в унисон и нервно стиснула тоненькими пальчиками повод своей кобылки.

Этерия Кейвази, весь последний час пытавшаяся ее развеселить, заметила этот жест, подъехала к ней поближе и прикоснулась к ее колену:

– Хватит грустить! Посмотри, как тут красиво!

– Шаргайл… – вытянув руку куда-то в сторону Ан’гри, гордо «объяснил» Полуночник. – Место, рождающее настоящих мужчин…

– Мужчин рождает не место, а женщины… – язвительно поддела его Тиль.

Сати отреагировала намного злее:

– Он еще совсем молод! Вот женится – узнает. Если, конечно, найдется… девушка, которая услышит его Песнь!

Будь я на месте Даратара, обиделся бы – благодаря расчетливо сделанной паузе «девушка» прозвучало как «дура». Он не стал – предпочел воспользоваться возможностью сделать комплимент Мэй:

– Шаргайл рождает настоящих мужчин. А настоящие женщины рождаются в Вейнаре!

Тиль пошла пятнами:

– Хм… Я передам твои слова азе [107]107
  Аза – «мать рода». Старшая женщина в роду.


[Закрыть]Ните и твоим сестрам. Они оценят!

Полуночник пожал плечами:

– Конечно, оценят! Мою избранницу!! И согласятся!!!

Мэй не обратила на слово «мою», прозвучавшее в комплименте, никакого внимания – в этот момент она невидящим взглядом смотрела перед собой и о чем-то сосредоточенно думала. А вот Медвежья Лапа – обратил. И не преминул напомнить недавнему сопернику о его поражении:

– Твою? Сладок плод, да рука неймет!

– Если бы мечты ранили [108]108
  Хейсарская пословица: «Если бы мечты ранили, айти’ары (мальчики, ожидающие имя) были бы непобедимы…»


[Закрыть]… – поддержал его Ночная Тишь и ухмыльнулся.

– Говорить – легко… – вставила свое слово Тиль. – А вот делать…

Даратар побагровел:

– Я – делаю! И всегда добиваюсь того, чего хочу!

– Угу… – кивнул Итлар. – Поэтому уже добился Райаны Капли Дождя, Сайты Травинки, Хатии Реснички…

Полуночник набычился, привстал на стременах…

– Ну да, в мечтах… – хохотнул Ночная Тишь. – А что ему еще остается делать? Мы учимся писать, а он…

– Мэйнария! Будет!! Моей!!! – напирая на каждое слово, прорычал Даратар. А потом ни с того ни с сего выхватил из ножен наш’ги, чиркнул себя по предплечью, коснулся губами надреза и вскинул руку к небу: – Кровь от крови твоей, Барс! Слово!!!

Я набрал в грудь воздуха, чтобы высказать все, что думаю о нем и его клятве, и тут же выдохнул, услышав холодный как лед голос баронессы д’Атерн:

– Твоей? Я тебе что, вещь? Или ты собираешься взять меня по Праву Победителя?

Хейсар слизнул кровь с верхней губы и дерзко усмехнулся:

– А если и так, то что?

Мэй потрепала гриву своей кобылки, задумчиво подергала себя за лахти и… засияла, как солнышко:

– Кром по прозвищу Меченый! Я, баронесса Мэйнария д’Атерн, вверяю тебе сво…

– Не ты, а я! – перебил ее Крыло Бури. – Я вверяю твою честь! Только не Крому, а Унгару по прозвищу Ночная Тишь!!!

Даратар расплылся в счастливой улыбке. Унгар – тоже. А Итлар и Намор помрачнели.

Мне это не понравилось. Даже очень. Поэтому я поймал взгляд Мэй и отрицательно помотал головой: «Не соглашайся!»

Увидев в моих глазах сомнение, она прищурилась, внимательно вгляделась в лица своих женихов и вспыхнула:

– Нет!

– Да! Я – Длань и Слово твоего опекуна, поэтому ты ОБЯЗАНА подчиняться моим решениям!

В голосе Ваги звенела сталь, его губы кривились от сдерживаемого гнева. А в глазах вместо ярости горело удовлетворение.

Мэй это тоже заметила – изумленно выгнула бровь, потом еще раз оглядела обоих «поединщиков» и нехорошо усмехнулась:

– То, что я еду в Шаргайл, еще не означает, что я – хейсарка! Даратар меня оскорбил, и я требую его крови! Требую, а не выставляю себя призом для победителя!

Вага раздул ноздри и раздраженно склонил голову:

– Хорошо. Это будет поединок по вейнарским правилам! Унгар?

– Не Унгар, а Кром! – холодно поправила его она.

– Кром – Бездушный, почти завершивший свой Путь. Если он возьмет жизнь твоего обидчика, то сделает последний Шаг, и ты умрешь. Если погибнет он – ты, как его гард’эйт, уйдешь следом…

– Угу… – мурлыкнула Мэй.

Крыло Бури поперхнулся, растерянно посмотрел на меня, увидел довольную улыбку и разозлился всерьез:

– Ашиара, я несу за тебя ответственность перед твоим опекуном, поэтому…

– Вага, это – Вейнар! – высокомерно усмехнулась баронесса Кейвази. – Согласно нашемуПраву Меча [109]109
  Право Меча – дуэльный кодекс Вейнара.


[Закрыть], замена сильного бойца на заведомо более слабого расценивается, как…

– Хорошо! – зарычал он. – Я возьму его кровь САМ! Так тебя устроит?

– Нет… – твердо сказала Мэй.

– Да! – тоном, не терпящим возражений, произнесла леди Этерия. – Мэйнария, ты не можешь не согласиться. Просто не имеешь на это права!

Видимо, она все-таки была права, так как сияющий взгляд моего Огонька тут же погас. А через какое-то время я услышал тихий и полный разочарования голос:

– Ладно… Вага по прозвищу Крыло Бури! Я, баронесса Мэйнария д’Атерн, вверяю тебе свою честь…

…Подготовка к поединку «по правилам Вейнара» выглядела непривычно – пока Унгар с Итларом, вооружившись веревкой и острым колышком, чертили круг, Вага с Даратаром неторопливо разминались. В паре! Помогая друг другу не только разогреть мышцы, но и настроиться на бой!

Ни намека на ненависть, злость или недовольство – они работали так, как будто были родными братьями. Или собирались послужить друг другу зеркалом.

С одной стороны, мне это нравилось – такое поведение свидетельствовало о том, что они уверены в благородстве другого и не ждут удара исподтишка или в спину. С другой – злило: на мой взгляд, такая разминка способствовала примирению, а клятва Даратара была слишком серьезной, чтобы оставлять его в живых.

Наш’ги друг у друга проверять тоже не стали – одновременно разделись до пояса, одновременно вошли в круг и одновременно уставились в небо. Потом проорали свое «у-уэй» и плавно перетекли на шаг вперед.

Вага был чуть ниже, зато намного шире и тяжелее. На первый взгляд, последнее должно было сказаться на скорости его передвижения. Но только на первый – стоило Полуночнику пересечь воображаемую границу досягаемости Волчьих Клыков побратима короля, как на запястье его выставленной вперед руки возникли две алые полоски.

Он отпрянул. Метнулся в сторону. Попробовал заблокировать атакующий клинок своим и пропустил удар в левое бедро.

С большим трудом разорвал дистанцию, выполнил почти безупречное Падение Листа и промахнулся – Вага, почти пропустивший удар в печень, вдруг оказался справа-сбоку. И, не останавливаясь, провел великолепнейший Огненный Смерч – рассек правым клинком локтевой сгиб, ребром левой стопы выбил переднюю ногу, ударил правым клинком еще раз и… остановил его у самой яремной вены!!!

«Добивай!!! – мысленно взвыл я. – Ну же!!!»

Не добил – подтолкнул в спину, помогая Даратару восстановить равновесие, потом отошел на шаг и спокойно убрал оба наш’ги в ножны!!!

Плечи Мэй, стоящей передо мной, напряглись, она начала поворачиваться ко мне и… замерла: ее обидчик, только что счастливо избежавший смерти, вскинул лицо к небу, что-то рявкнул по-хейсарски и перерезал себе горло! Сам!!! А через мгновение над плоскогорьем прокатился троекратный крик:

– У-уэй! У-уэй!! У-уэй!!!

…К последнему постоялому двору перед Шаргайлом – дому-крепости, построенному в стиле хейсарских сарти, подъехали в полной темноте. Пока Итлар и Ночная Тишь снимали с лошади завернутое в плащ тело Даратара, Вага разбирался с хозяином. А я стоял рядом с Мэй и пристально вглядывался в лицо Чарса Опаленного Уса – то ли троюродного, то ли четвероюродного племянника Полуночника, всю дорогу шептавшегося то с одним, то с другим товарищем хейсаров-первачей, – и пытался почувствовать начало движения.

Не дождался – минут через пять, когда Крыло Бури вышел во двор и сообщил, что свободных комнат предостаточно и мы вправе выбирать любую, первач смачно плюнул на землю, забросил на плечо переметные сумки Этерии Кейвази и поплелся в дом.

Я проводил его взглядом, помог Мэй спешиться и повел ее следом, стараясь находиться между ней и остальными хейсарами.

Добрался до лестницы, открыл дверь, прикинул расстояние между мной и ближайшим возможным мстителем, решил, что он достаточно далеко, чтобы о нем беспокоиться, скользнул в темноту и, заметив двигающуюся навстречу тень, закрутил ее в Зимней Вьюге.

Тень провернулась вокруг себя, прогнулась в пояснице, запрокинула голову к потолку и захрипела.

Продолжая движение, я вбил ее лицом в стену, пинками по щиколоткам заставил расставить ноги, быстренько охлопал и озадаченно хмыкнул: оружия у нее не было. Вообще. А некоторые особенности фигуры – хилые руки, складки сала везде, где только можно, и тоненькая шейка – не оставляли сомнения в том, что это – не Чарс.

В этот момент в дверь вошла Мэй и, увидев непонятные тени у стены, озадаченно остановилась. На всякий случай прихватив «не Чарса» за кадык, я попросил баронессу подняться повыше, а потом поинтересовался у пленника, кто он такой.

– За-аур, сы-ы-ын… ха-азяина… – прохрипел он. – Ва-а-двор шел…

– Прости, обознался…

Простил. Наверное. Так как стоило мне его отпустить, радостно упал. И не вставая – прямо на четвереньках – выполз во двор…

…Заглянув в пяток свободных комнат, я недовольно фыркнул, попытался почесать шрам, получил по рукам и оказался вдвинут в первую попавшуюся дверь:

– Мне все равно, где ночевать!

В голосе Мэй звучало довольно сильное раздражение, поэтому я сдался – молча пожал плечами и принялся оглядывать комнату, в которой оказался.

Смотреть в ней оказалось не на что: кроме коротковатой и не особенно широкой кровати, в ней был только массивный сундук для вещей и рассохшаяся от времени лавка. Впрочем, на оставшееся свободное место можно было поставить разве что крохотный столик. Или пару-тройку табуретов.

Видимо, моя Половинка пришла к такому же мнению, так как недовольно наморщила носик и вздохнула:

– М-да… Бочка для омовений сюда, пожалуй, не влезет…

Мне стало смешно: здесь, в предгорьях Шаргайльского хребта, белыепоявлялись нечасто. А  черныетратили деньги только на еду и ночлег, разумно считая, что вымыться можно и в окрестных речушках, благо последних в предгорьях предостаточно.

– Я сказала что-то смешное? – обиженно спросила Мэй.

Я объяснил, что бочек для омовений на этом постоялом дворе нет и быть не может. И заодно показал ей место, куда, по моим предположениям, обычно ставили ведро и таз.

Она помрачнела, немного подумала, а через какое-то время решительно тряхнула волосами:

– Ну что ж, таз – значит, таз…

Решив, что эту фразу можно расценить как просьбу, я торопливо захлопнул окно и ставни, закрыл последние на запор и подошел к двери.

– Воды – побольше… – бросила в спину Мэй. – Но сначала – переметные сумки…

Я кивнул.

– И позови Тиль, пожалуйста…

…Дождавшись, когда к нашей двери подойдет сегодняшний добровольный охранник – Сокол, – я быстренько нашел «наперсницу» своей гард’эйт, отправил ее к Мэй и унесся во двор. Бегом. Так как никак не мог выбросить из головы Чарса и его друзей.

Молнией пронесся по коридору, скатился по лестнице, вылетел во двор, отловил первого попавшегося слугу, потребовал воду и таз для омовений, а через минуту уже бежал обратно, навьюченный как заводная лошадь.

В коридоре было тихо и спокойно – Итлар, по своему обыкновению, изображал статую, из пары приоткрытых дверей доносились голоса хейсаров и, кажется, Ваги Крыло Бури.

Слегка успокоившись, я вошел в нашу комнату и невольно скрипнул зубами: Мэй стояла у открытого настежь окна и смотрела в темноту!

С ужасом подумав о том, что ее силуэт, освещенный светом мерной свечи, слишком хорошая цель, я уронил сумки на пол и с грохотом закрыл за собой дверь.

– Засов не задвигай… – холодно и как-то отстраненно сказала баронесса. – Тиль ушла за расческой…

Я торопливо отодвинул сумки в сторону, шагнул вперед, чтобы в случае чего успеть рвануть Мэй на себя, и принялся молить Двуликого, чтобы он поторопил хейсарку.

Бог-Отступник смотрел на меня… с прищуром: услышав звук ее шагов, Мэй зябко повела плечами и, не оглядываясь, попросила пододвинуть лавку к окну!!!

Скользнул к двери. Впустил Тиль. Поставил лавку на середину комнаты – туда, где, по моему мнению, было более-менее безопасно, – а через мгновение был вынужден подтащить ее туда, куда просила Мэй: видите ли, не хватало свежего воздуха!

Встал у нее за спиной. Был послан к Хэль чем-то недовольной хейсаркой. И, сообразив, что все время, необходимое для расплетания магаса, она будет стоять между мною и моей Половинкой, мысленно взвыл: у Чарса был шанс! Да еще какой!

Появление хозяйского сынка с полными ведрами настроения не добавило – увидев мое недовольное лицо, этот дурень почему-то решил, что я гневаюсь именно на него. И споткнулся!

Слава Двуликому, ведра не перевернулись, но часть расплескавшейся воды попала на переметные сумки.

Пока он извинялся, бегал за тряпками и вытирал пол, я еще как-то держался, но когда этот придурок приволок таз и поинтересовался, хватит ли нам двух неполных ведер кипятка или стоит принести еще, не сдержался – отвесил парню увесистого тумака.

Помогло. И не только мне: Заур – или как его там звали? – встав с пола, очень бодренько унесся за водой, а Тиль, до этого двигавшаяся как сонная муха, задвигала руками вдвое быстрее…

…Когда хейсарка закончила возиться с волосами Мэйнарии, вокруг таза парило аж восемь ведер воды, а на кровати лежало три чистых рушника.

Оглядев все это «великолепие», Тиль недовольно поджала губу и фыркнула, после чего была отправлена восвояси. Мэй, до этого момента безучастно смотревшая в окно, неторопливо встала, самолично закрыла створки и ставни, потом повернулась ко мне лицом, дождалась, пока я задвину засов, и еле слышно спросила:

– За что они нас так ненавидят?

– Кто – «они»?

– Боги! – выдохнула она, подошла ко мне и спрятала лицо у меня на груди.

– Ненавидят? – тихонько прошептал я, собрался с духом и провел ладонью по ее волосам: – Если бы не они, мы бы никогда не встретились…

Мэй подняла голову и уставилась на меня сухими, но полными боли глазами:

– То, что они с нами делают, любовью не назовешь…

Я пожал плечами, но сказать ей, что намерения Богов неисповедимы, не успел – она облизала губки и криво усмехнулась:

– Они над нами издеваются…

Я удивленно выгнул бровь.

– Подумай сам – в конце первого лиственя я истово верила во Вседержителя, а ты думал только о своем Пути. В конце второго я сходила с ума от ужаса, оказавшись в руках своего ожившего кошмара, а ты радовался благосклонности Двуликого, позволяющего тебе делать Шаги чуть ли не каждый день. К началу третьего меня чуть не сломали физически, заставив пройти по краю насилия, а тебя заставили выжечь себя до донышка…

Я вспомнил свое состояние после ранения и многократного использования Благословения Двуликого и вдумался в ее слова.

– Дальше – хуже: сначала разнесли вдребезги мое представление о вере, слугах Бездушного и справедливости и проверили на излом твою решимость пройти свой Путь. Потом заставили меня переступить через свои принципы, стеснение и правила приличия, а тебя вынудили плюнуть на свое доброе имя…

Тут я не согласился. Мысленно. Ибо тогда Боги заставили меня сделать нечто большее – отказаться от своего Пути и Темного Посмертия. Причем не один раз, а дважды. Ну, а Мэй вообще столкнули в пропасть – заставили дать Слово Снежному Барсу!

– А после суда, когда мы… – тут у нее голос дрогнул, – наконец, увидели свое… пусть даже очень короткое, но будущее, они начали рвать нам души…

Вот так, выстроенные друг за другом, события последних двух месяцев выглядели совсем по-другому. И я, вдруг представив себе все, что пришлось пережить этой слабой девочке с того дня, как я вошел в захаб их родового замка, заскрипел зубами.

– Я так больше не могу… – опустив взгляд, еле слышно прошептала она. – Сегодня, поняв, что слова Даратара можно счесть оскорблением, я чуть не умерла от счастья: мне казалось, что уже ничто не сможет помешать тебе взять его жизнь и сделать последний Шаг, но мои надежды оказались тщетными…

Я на мгновение прикрыл глаза, вспомнил радостную улыбку, появившуюся на ее губах после наглого заявления Полуночника, и вздохнул:

– Вага был в своем праве…

Кажется, Мэй не услышала – зябко поежившись, она вдруг вскинула на меня взгляд, в котором, как мне показалось, появилось легкое безумие, и хрипло спросила:

– Зачем им это?

– Не знаю…

Зрачки Мэй быстро-быстро забегали вправо-влево. Так, словно она искала ответ на свой вопрос то в моем правом, то в левом глазу. Потом на щеках появился лихорадочный румянец, а дыхание участилось:

– Кром, я устала. Я так больше не могу…

Я сглотнул подступивший к горлу комок, открыл рот, чтобы сказать что-нибудь успокаивающее, и ляпнул:

– Ради того, чтобы быть с тобою рядом, я готов и на большее…

Зрачки Мэй расширились, прекратили метаться и приблизились:

– Что. Ты. Сказал?

– Ради того, чтобы быть с тобой, я готов… на все…

Она вдруг отступила на шаг, тряхнула головой и спрятала лицо в водопаде волос. Потом повернулась ко мне спиной и хмыкнула:

– Вода остывает… Я, пожалуй, ополоснусь…

Глава 17
Король Неддар третий Латирдан

Четвертый день третьей десятины первого травника.

…Замерев на пороге опочивальни, Даран Скопец изобразил безупречный поклон, потом выпрямился и недовольно уставился на темный прямоугольник над камином:

– Ваше величество, портрет Харада первого Хитроумного провисел на этой стене почти полторы сотни лет, поэ…

Выслушивать его брюзжание не было ни сил, ни желания, поэтому Неддар властно приподнял длань и негромко рыкнул:

– Хватит!

Главный хранитель опочивальни поперхнулся и снова сложился в поклоне. Правда, на этот раз – без особого пиетета, умудрившись выразить в обычном, в общем-то, движении всю глубину своего недовольства поведением своего сюзерена.

Дождавшись, пока он выпрямится, Латирдан нетерпеливо постучал пальцами по подлокотнику своего кресла и вопросительно изогнул бровь:

– Ну, и где?

– Сейчас занесут, сир… – угрюмо буркнул Скопец, дважды хлопнул ладонями и сместился в сторону.

В коридоре раздался какой-то шум, а через мгновение в дверном проеме мелькнула чья-то спина.

Кабар Ястреб, выполняющий обязанности Ваги со дня отъезда последнего, мгновенно подобрался, на всякий случай перетек поближе к дверям, узнал в носильщиках своих соплеменников и слегка расслабился. А вот Неддар неожиданно для себя напрягся. Подумав, что с такой заботой о его безопасности он скоро забудет, как выглядят настоящие вейнарцы.

Впрочем, стоило воинам повесить картину на стену и потянуться к скрывающему ее покрывалу, как мысли об изменении режима охраны куда-то испарились, уступив место страху за свою эйди’но’иару:

– Уарс [110]110
  Уарс – «нет!» ( хейсарск.).


[Закрыть]!!!

Оба хейсара тут же застыли. Потом повернулись к Неддару и, повинуясь его жесту, торопливо вышли в коридор.

С трудом дождавшись, пока Ястреб закроет за ними дверь, Латирдан вскочил с кресла, подошел к камину, встал на цыпочки и самолично стянул с портрета скрывавшую его ткань.

Один взгляд на подарок барона Дамира – и Неддар ошарашенно закусил ус: вместо предписываемого неписаными законами платья родовых цветов баронесса Кейвази оказалась облачена в араллух и ансы; вместо того, чтобы восседать на пуфике или в кресле, полулежала на диване; вместо того, чтобы бесстрастно смотреть вдаль, смотрела на Неддара. И улыбалась. Ласково и многообещающе. Точно так же, как и в момент их расставания.

«Я буду по тебе скучать… – вглядываясь в изгиб ее губ, явственно услышал Латирдан. – И молить Бога-Воина, чтобы он дал тебе возможность приехать в Шаргайл как можно быстрее…»

«Приеду. Как только смогу…» – так же, как тогда, мысленно ответил ей он.

И поморщился, услышав недовольное сопение Скопца:

– Это… это… это…

– ЭТО! МОЯ!! НЕВЕСТА!!! – не дав ему закончить фразу, прорычал король. – Ясно?!

Хранитель опочивальни побледнел – видимо, почувствовал в голосе сюзерена сдерживаемое бешенство. И тут же затараторил:

– Да, сир! Я не хотел сказать ничего дурного! Просто традиционно на таких по…

– Даран! Это – МОЯ опочивальня! – перебил его монарх. – И традиции в ней устанавливаю я!

– Вы не дослушали, сир! – еле слышно выдохнул Скопец. – На таких воистину потрясающе красивых портретах должна быть соответствующая рама. Посмотрите сами: тут – полированный тирренский дуб, лишенный даже намека на резьбу. А на портрете вашего пра-пра…

Менять раму, которой касались руки его Этерии, Неддар на собирался. Поэтому жестом заставил Дарана заткнуться:

– Нет. Оставь все как есть…

Главный хранитель опочивальни склонил голову:

– Как прикажете, сир…

– И не забудь о том, что с этой минуты в мою опочивальню имеют право входить только ты, мои телохранители и те хейсарки, имена которых я тебе называл…

…Следующие часа полтора Неддар тихо блаженствовал – сидел в любимом кресле, потягивал вино и, не отрывая взгляда от портрета, мечтал о том дне, когда въедет во двор сартирода Аттарк и увидит свою эйди’но’иару.

Картинка встречи, встающая перед глазами, получалась живой, но какой-то незаконченной – Этерия Кейвази выходила из каш’ши [111]111
  Каш’ши – дословно «высокая дверь» – дверь, через которую входят старшие мужчины рода и самые уважаемые гости.


[Закрыть]то следом за Вагой, то следом за его отцом, замирала в предписанном А’даром [112]112
  А’дар – дословно «Слово Старших» – законы хейсаров.


[Закрыть]шаге за их левым плечом. И… делала все это не поднимая глаз!

«Она – не хейсарка. Значит, не станет прятать взгляд от своего жениха…» – мысленно успокаивал себя король. Но получалось не очень – уж чего-чего, а нрав аннара [113]113
  Аннар – дословно «старший отец рода», т. е. старейшина.


[Закрыть]рода Аттарк он изучил как никто другой. И прекрасно знал, что в присутствии Тарваза Каменной Длани ни один, даже самый уважаемый, гость не посмеет нарушить ни одного СловаА’дара.

«Если и посмотрит, то искоса, мельком, пока никто не видит. А потом уйдет на женскую половину. Не сказав мне ни слова… – перестав тешить себя иллюзиями, мрачно подумал он. – И мне придется ждать следующего рассвета, чтобы скрестить с ней наш’ги…»

В этот момент Кабар, изображавший статую рядом с входной дверью, встрепенулся и положил руку на рукоять меча.

Латирдан нахмурился, отставил в сторону кубок с белогорским и на всякий случай подтянул ноги так, чтобы при необходимости можно было вскочить, не делая ни одного лишнего движения.

Дверь еле слышно скрипнула, и в щели между портьерами показалось встревоженное лицо Арзая:

– Ашер? Графу Рендаллу стало лучше!

Неддар мигом оказался на ногах и, в последний раз посмотрев на портрет Этерии Кейвази, вылетел в коридор…

…В покоях первого министра тошнотворно пахло потом и нечистотами. Тяжелый смрад, от которого слезились глаза, не забивался ни ароматами лечебных отваров, ни запахом ароматических свеч, горящих чуть ли не в каждом канделябре и подсвечнике.

Яркий свет, заливавший опочивальню, резал глаза, поэтому первые несколько мгновений Неддар привыкал к освещению. А когда перестал щуриться и смог вглядеться в лицо графа Грасса, то невольно поежился: первый министр выглядел намного ужаснее, чем вчера: пергаментно-белая кожа лба, исчерченная глубокими морщинами, была покрыта бисеринками пота и неприятно лоснилась; лихорадочно блестящие глаза, отливающие нездоровой желтизной, ввалились еще глубже. А сухие, потрескавшиеся губы выглядели так, как будто из них выпили жизнь.

Ничуть не лучше выглядел и сидящий рядом с ложем мэтр Регмар – на его изможденном лице светились одни только глаза, а все остальное лицо казалось припорошенным дорожной пылью.

– Добрый вечер, сир… – не выпуская из рук запястья графа Рендалла, устало поприветствовал короля он. И смахнул со стоящего рядом табурета несколько чистых рушников.

Неддар подошел к кровати, сел и, стараясь, чтобы в его голосе звучало как можно меньше сочувствия, улыбнулся:

– Как вы себя чувствуете, граф?

Грасс вяло дернул головой, словно пытаясь повернуться к своему сюзерену. Но замер, не закончив поворота, и невидящим взглядом уставился в балдахин.

– Бесполезно, сир… – угрюмо пробормотал Регмар. – Душа уже ушла. Осталось только тело…

Неддар недоверчиво выгнул бровь, потом наклонился к кровати, дотронулся пальцами до яремной жилы своего первого министра и гневно рявкнул:

– Сердце бьется! Пусть не так сильно, как у меня или у тебя, но бьется! Он дышит, слышит, когда я к нему обращаюсь, шевелит рукой, значит, рано или поздно выздоровеет!

– Не выздоровеет… – Лекарь сгорбил плечи и горько вздохнул: – Два удара подряд – это слишком…

– Но ему же стало лучше?!

– Ну да – он открыл глаза, попил воды и начал реагировать на звуки и яркий свет… – криво усмехнулся мэтр Регмар. – Но в таком «улучшении» нет ничего хорошего: обычно подобная вспышка активности бывает в самом конце угасания [114]114
  Угасание – местное название комы.


[Закрыть]. За несколько дней до смерти…

– Но ведь иные угасшиеживут по несколько месяцев, не так ли? – глухо спросил Неддар.

Лекарь пожевал бесцветными губами, потом поднял голову и с вызовом посмотрел на короля:

– Вы действительно считаете это жизнью, сир?

Неддар посмотрел на широченную длань графа Грасса, мирно лежащую поверх одеяла, потом перевел взгляд на изрядно отощавшее предплечье и изо всех сил сжал зубы – за какую-то десятину мечевая [115]115
  От постоянной работы с оружием предплечье воинов увеличивалось в объеме. Поэтому ее называли мечевой.


[Закрыть]рука графа стала похожа на руку ребенка!

«Он уходит…» – угрюмо подумал король. И вдруг вспомнил свой первый бой. Вернее, заваленное трупами Вауранское ущелье, развороченный нагрудник телохранителя, принявшего на себя удар, предназначенный Неддару, и свой рык в лицо мрачного, как грозовое небо, Ваги:

– Он уходит! Уходит из-за меня!!! Слышишь?

Вага удрученно пожал плечами и вдруг рухнул на землю, сбитый с ног подзатыльником отца:

– Радуйтесь, дурни: Бастарз принял дары Херги [116]116
  Согласно поверьям хейсаров, убийство врага – дар Богу-Воину.


[Закрыть] и даровал ему место за своим столом! Сын Тамила жил как воин и уходит как воин – с мечом в руке и ощущая вкус только что одержанной победы! Ну, и что может быть достойнее, чем такая смерть?

– Жизнь, аннар! – с трудом оторвав взгляд от обескровленного лица своего телохранителя, выдохнул Латирдан.

– Жизнь? – переспросил Тарваз Каменная Длань, потом вцепился в шею Неддара твердыми, как гвоздь, пальцами и заставил его повернуть голову вправо и посмотреть на берег Нитки, куда воины стаскивали раненых:

– Посмотри на Зорхана Лысого, а потом скажи, что тебе нравится больше – смерть в бою или долгая жизнь, но слепым на один глаз и без обеих ног?

– Скажи, Регмар, ты не ошибся? Он точно угасает?

Лекарь пожал плечами и тяжело вздохнул:

– Вспышка улучшения уже почти закончилась – его светлость стал заметно более вялым и все чаще закрывает глаза. Не пройдет и получаса, как он вернется к тому же состоянию, в котором пребывал всю последнюю десятину. И, скорее всего, из него уже не выйдет…

Король закусил ус, подался вперед, сжал пальцами предплечье графа Грасса и вытаращил глаза, увидев, что губы первого министра изогнулись в насмешливой улыбке.

– Грасс?

Граф еле заметно шевельнул головой и вдруг обмяк – его лицо разгладилось, а из уголка рта потекла тоненькая струйка слюны.

Неддар закрыл глаза и мысленно застонал – прощальная улыбка Рендалла словно напоминала ему одну из любимейших фраз министра:

«В интересах королевства нужно использовать все. Даже смерть…»