Текст книги "Скоро полночь. Том 1. Африка грёз и действительности"

Автор книги: Василий Звягинцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Почему бы и не сказать открыто? Наши люди бескорыстно, не жалея сил, спасли вас от разгрома и продолжают помогать. Вы знаете, чем и как. Продолжайте. Я послушаю. А у вас что, нервный ступор? Воевать не боялись, нашу помощь принимать не отказывались, а теперь вдруг…

Бота, с выражением едва ли не отчаяния, собрался ответить, но Воронцов снова пресек его попытку резким жестом. Пусть этот самородок сообразит, как себя нужно вести с благодетелями. А то уж больно быстро начинают наглеть спасенные русской армией «братья». С американскими послами президенты «банановых республик» никогда себе не позволяли возвысить голос. А уж тем более – заикаться о какой-то «самостоятельной политике».

Он встал, широкими шагами пересек свой салон, открыл тяжелую дверь на площадку штурманского трапа, выглянул наружу, потом громко ее захлопнул. И повернул ключ.

– Никого нет. И быть не может. Ваша охрана тремя палубами ниже отдыхает под присмотром моих вахтенных. У вас редкий случай говорить откровенно. Если есть такое желание.

Мне до последнего дня казалось, что из всех ваших коллег и соотечественников вы представляетесь наилучшей кандидатурой на пост Президента Объединенной Южно-Африканской Республики. Девет – министром обороны. Именно так. Не согласны – каждый останется при своих. С вашим европейским образованием, неужели не догадываетесь – волонтеры приехали, волонтеры могут уехать. Или – заняться своими делами, благо государственная власть не в силах им хоть в чем-нибудь помешать. Итак?

– Господин адмирал, – после тяжкого раздумья ответил Бота, – вы меня ставите перед выбором, почти невыносимым…

– Прямо уж? – Воронцов заставил себя отвечать серьезно, несмотря на желание смеяться. Выбор у него – представьте себе! А выбор между расстрелом у грязной ямы без сапог, в одних подштанниках, и президентским дворцом – это как?

– Видите ли, господин адмирал, поведение ваших людей выходит за границы, которые мы считаем приемлемыми. Они всеми силами, подчас – демонстративно, показывают, что не существует разницы между белыми и черными, язычниками, католиками и протестантами. Нам сообщили, что все более распространенным становится слух, будто вы собираетесь в перспективе добиваться равных прав для всех племен и народов, населяющих Оранжевую, Трансвааль и вновь присоединяемые территории. В ущерб коренному населению.

Воронцов опять сдержал эмоцию. Теперь не такую уж веселую. Но, как привык, продолжал говорить ровно, веско, доказательно.

– Лично я такого вслух не говорил. Да и как вообще мы можем рассуждать о грядущем общественно-политическом устройстве государства, где являемся только гостями?

– Вы не говорили, так другие говорят постоянно. Но еще более опасным для сложившегося порядка является другое. Сам факт, что ваши люди платят кафру жалованье больше, чем буру, – уже подрыв основания здешнего мира. А вы это ввели в постоянную практику.

– Например? – постукивая сигарой по краю пепельницы, мягко поинтересовался Воронцов.

– Вчера при расплате в порту десять кафров получили по два фунта серебром, а рядом с ними буры – по десять шиллингов.

– И что? – Дмитрий, конечно, понимал, о чем речь, но держался «в несознанке».

Бота в буквальном смысле вытаращил на него серо-голубые глаза.

– Как – что? Черному на глазах белых заплатили в три раза больше!

– А за какую работу? – невинно спросил Воронцов. – Ваш гордый бур готов десять часов в день чистить пароходные топки, лежа между колосниками и еще горячими трубками? Он и мусор лопатой в тележку грузит с явным отвращением… Считайте, что десять шиллингов на брата – это гуманитарная помощь вашему государству.

– Да какая разница? Черный не может получать больше белого. Ни при каких условиях.

– Беда, – вздохнул Дмитрий. – Водки выпьете?

Бота молча кивнул.

Дмитрий налил сразу по сто. Махнули, крякнули, закусили соленым огурчиком, на юге Африки неведомым.

– Переговоры я с вами как с союзником, конечно, продолжу, – поправил и без того безупречную прическу Воронцов. – Но как хорошему собутыльнику скажу – если вы от меня уйдете с теми же мыслями, что пришли, – ваше дело проиграно. Раз, навсегда и окончательно. Потому что, до тех пор пока вы согласны сотрудничать, мы делаем и будем делать то, что считаем нужным и справедливым, а если вам это не нравится – вы поступите по своей справедливости. Итог, надеюсь, объяснять не нужно?

– Димитриос, как же вы не можете понять меня? Мы благодарны вам за помощь, мы хотим и дальше сотрудничать, но пойдите хоть немного навстречу. Вы же сейчас делаете как раз то, из-за чего мы воюем с англичанами. В своих декларациях они утверждают, что под их властью все, независимо от подданства, состояния, цвета кожи, будут обладать равными правами. Ойтландеры получат места в парламенте, кафры и зулусы уравняются с бурами. Вы представляете, к чему это приведет? Мы неплохо относимся к неграм, может быть, лучше, чем англичане, только не признаем идеи формального равенства.

– Апартхейд, значит, – спокойно сказал Воронцов.

– Что? А, да, я понял. Это наше слово, только откуда вы… Раздельное развитие. Чем же это плохо?

– Не собираюсь вникать. Знаю только, что рано или поздно это кончится для вас очень плохо. Люди, даже кафры и зулусы, очень чувствительны именно к идее формального равенства. Гораздо легче они воспринимают факт неравенства материального… Мы это прошли сорок лет назад.[44]44
  Воронцов подразумевает ликвидацию крепостного права в России в 1861 году.


[Закрыть]

– И как же мы решим? – продолжал настаивать Бота.

– Да как захотите. Я рассчитываю на ваше здравомыслие. Вы книги читали? Почему Линкольн выиграл свою гражданскую войну? Он сделал негров равными и начал принимать их в армию, которая сразу выросла на триста тысяч бойцов. Тут южанам и пришел трандец.

Ссориться с вами мы не хотим, до сих пор считаем ваше дело правым, но и от своих принципов отступать не собираемся. Один из них – равная оплата за равный труд. Другой – равенство людей перед законом, независимо от расы и происхождения.

Мы физически не в состоянии вдруг начать относиться к кафрам как к рабам или рабочему скоту. Категорический императив, понимаете? В ваши законы и обычаи мы вмешиваться не собираемся, но в зоне собственных контактов с местным населением будем поступать так, как поступаем… Максимум, что мы можем сделать, не изменяя принципам, – это выдавать жалованье белым и черным в отдельных кассах. И вывесить прайс-листы – сколько какая работа стоит. И пусть каждый выбирает. Права человека. Вдруг бур захочет получать втрое больше кафра? Если имеет квалификацию. Только ведь это ничего не изменит. Правда?

Нельзя сказать, что Воронцов был таким уж фанатичным аболиционистом[45]45
  Аболиционизм – в XVIII–XIX веках движение за освобождение негров в САСШ.


[Закрыть] и борцом за права человека, но уж больно удобный подвернулся повод поставить своих союзников на место, обозначить рамки, в пределах которых возможно продуктивное сотрудничество. А то надо же – еще войну не выиграли, а уже начинают своим благодетелям ультиматумы предъявлять. Наглеют! А уж как умеют наглеть облагодетельствованные союзники, Дмитрий знал хорошо. Даже атомная бомба по мирному городу не так обижает, как ограничение прав на владение местной мафией пансионатами в Пицунде людьми из «центра».

Ему не с кем было сейчас посоветоваться, кроме Ростокина и Белли, но он был уверен, что и они, и Новиков, и Шульгин с Левашовым его полностью поддержат.

– Вы очень, очень осложняете положение, – с усилием сказал Бота. – У вас и без этого много недоброжелателей, а когда я перескажу ваши слова…

– Во-первых – для чего их пересказывать? Вам с этого что-то обломится? И что, много? Во-вторых – знаете, сколько времени требуется, чтобы собрать всех наших людей с фронтов, погрузить на пароходы и отбыть восвояси? Неделя. Ваша свобода и независимость после этого едва ли просуществуют несколько месяцев. Согласны?

Самое главное, что Воронцову на самом деле были абсолютно безразличны бурские проблемы и даже проблемы своих друзей, решивших что-то здесь собственное порешать и реализовать. Ему было достаточно моря, одинакового во все времена, и новозеландской базы, где можно отстояться в промежутках между походами. Оттого его позиция в переговорах с Ботой была неубиваема. Как заход с козырного туза при «голом короле» у партнера.

Это Новиков, возможно, начал бы играть в дипломатию, а Дмитрия такие ходы не интересовали вот ни на сколько. Как дворовая партия в домино. «Рыбой» кончили – шапки врозь, и конец компании.

Комендант, кое-что понимающий в людях, видел равнодушно-откровенную позицию собеседника. Перед ним сидел человек, которому в этом мире не нужно совсем ничего. Такие люди не торгуются.

А бурское руководство, посылая Боту для переговоров, наверняка считало, что у них имеются козыри, которые стоит только выбросить на стол, и партнер поднимет лапки вверх. Что он мечтает о праве на концессии золотых и алмазных приисков, на военно-морские базы, на что-нибудь еще…

Луис постарался собрать в кулак все свои волевые способности и проистекающие из должности права. Заведомо зная, что уже проиграл по всем позициям. Не мог он на равных спорить с человеком, который своими зеленоватыми в крапинку глазами пронизывал его насквозь, а легкой кривизной губ подтверждал бессмысленность спора. Да и не спора даже.

Так, на взгляд Боты, должна бы выглядеть его собственная болтовня с туземным царьком, вроде потомка Чаки Великого, хотя бы и окончившим приличный лондонский колледж, но в душе остающимся людоедом мелкого пошиба.

Воронцов кивнул, подтверждая, что собеседник понял его правильно. И этим еще больше напугал Боту. Любые мысли он читает еще до того, как они успели оформиться.

– За всех своих друзей я решать не вправе, – сказал Дмитрий, – но сегодня я здесь главный. Поэтому, уважаемый Луис… Как, кстати, вашего папу звали, простите?

– Каролюс, – с удивлением ответил комендант.

– Луис Карлович, значит, – он произнес имя-отчество по-русски, без всякого акцента. – Хотите – мы с вами прямо сейчас договоримся? Причем имейте в виду, что никаких других вариантов не будет. Я – человек крайне жесткий, жизнь научила, но самое-самое главное, для вас, конечно, я абсолютно лишен хоть каких-нибудь амбиций. Торговаться, то есть, со мной бессмысленно. У меня есть все, и ничего мне предложить просто невозможно. Ни власти, ни доли в алмазных приисках. Редкий случай, правда? По правде – мне и ваши Оранжевые Трансваали до фонаря. Знаю, чем ваша борьба за независимость и сама независимость кончатся.

Дмитрий, усмехаясь, запил глоток коньяка глотком кофе. Ситуация ему нравилась. Он ведь и вправду знал. Пыхнул догоревшей до середины сигарой.

– Вы себя, Луис Карлович, поставили в ситуацию детского мата. И выход только один. Нет, конечно, два, но второй я не рассматриваю. Ибо он печален. А первый и обоюдно выгодный таков. Вы остаетесь комендантом Наталя, а в перспективе – президентом всего Южно-Африканского союза, который мы с вами (и для вас) создадим прямо по линии двадцатой южной параллели. Неплохо, да?

Бота в уме представил себе эту границу и согласился, да, очень неплохо.

– Но за эту маленькую радость вы становитесь моим тайным сатрапом.[46]46
  Сатрап (древн. персидск.) – наместник провинции, пользующийся всеми административно-судебными правами, но полностью зависящий от верховного правителя (царя).


[Закрыть] Со всеми вытекающими… Я вам буду хорошо платить, вы будете, если потребуется, исполнять мои… поручения. И только. В любом другом варианте я оставляю вас один на один с империей. Выбирайте, что вам дороже. Дурацкий гонор или судьба Родины…

Воронцов знал, что поступает грубо и цинично, но как еще с этими возомнившими о себе лидерами разговаривать? Проявишь интеллигентскую мягкость и либерализм – вскоре увидишь на троне очередного людоеда Бокассу, избранного вполне демократическим путем.

От слова «демократия» у Воронцова сводило скулы. Демократия – к нему на мостик придет кочегар и скажет, что их там, внизу, сорок человек, а штурманов вкупе с капитаном – пять, потому они проголосовали… Компáс должен показывать в центр мировой революции, а ручки машинного телеграфа трогать вообще не надо. Во избежание.

– Зачем? Зачем вам это нужно? Вы сказали – платить! Но что можно заплатить человеку, владеющему половиной золотых и алмазных месторождений Земли? – пересохшим горлом спросил Бота, и Воронцов немедленно предложил его промочить.

Выпили по нескольку глотков сухого вина.

– Вы мне сейчас попробуете не поверить, однако я по-прежнему говорю чистую правду. Ваше золото и бриллианты не стоят ни пенса, если ваш лоб случайно попал в перекрестие оптического прицела. Мы вам будем платить днями, месяцами и годами жизни…

Воланд, не Воланд, но Дмитрий выглядел для полчаса назад очень уверенного в себе хеера Боты человеком не от мира сего. В плохом смысле этого слова.

– Что? Что вы сказали?

– Ничего особенного. Неужели вы поняли меня как-то не так? Ай-яй-яй! А все настолько просто… Любой из нас может, выйдя из этой комнаты, стать жертвой массы случайностей. Кстати, и в комнате тоже. Вдруг – потолок обвалится? А на фронте – пуля, осколок…

– Нет, нет! О другом!

– А! Так это из той же оперы. Случаи ведь между нами летают, словно пули. Предположим, на следующие… Вам, кстати, сколько лет?

– Тридцать девять, – непослушным языком ответил Бота.

– Следующие пятьдесят проживешь, как захочешь. По усмотрению. Стопроцентно могу гарантировать, что за это время с тобой ничего не случится. Себе – не могу, а тебе – да!

– Да если бы даже и так, господин Воронцов. Кто откажется прожить пятьдесят лет. Но что вы хотите взамен? Зачем вам все вообще нужно?

– Мне, то есть нам всем, это нужно из чисто научного интереса. Хочется посмотреть, можно ли с помощью умного и честного руководителя провести модернизацию весьма архаичного общества до лучших мировых стандартов. Создать на юге Африки сильное, вполне цивилизованное, по европейским меркам, государство, безусловно дружественное моей стране… Президенты Штейн и Крюгер вряд ли на такое способны, а у вас есть все шансы. Вы не только талантливый полководец, вы еще и хорошо образованный юрист с современным стилем мышления…

Прошлый раз, провоевав три года и чудом избегнув не только смерти, но и более-менее серьезных поражений, Бота оказался в составе делегации, подписавшей капитуляцию обеих бурских республик. Знать он об этом, конечно, не мог, но уже не раз было сказано, что будущее отбрасывает свою тень в прошлое и может каким-то образом влиять на психику человека, определенным образом корректируя его поступки.

– Вам не кажется, что предлагаемое вами попахивает предательством? – спросил генерал.

– Как может показаться предательством желание обеспечить своей Родине победу наименее болезненным для нее образом? Больше похоже на измену стремление цепляться за отжившие понятия, невзирая на катастрофические последствия. Впрочем – решать вам. Я сказал и повторяю – личной заинтересованности в вашей войне до последнего у меня не было и нет. Вам я тоже предложил то, что два раза не предлагают.

– Разрешите мне как следует подумать над вашим предложением…

– Ради бога. Не горит пока. Но гарантии пятидесятилетней безопасности тоже не включаются…

– И все же… Я бы очень просил вас проводить свою политику поаккуратнее, что ли. Пусть ваши люди публично не ведут себя с черными, как с близкими друзьями. И деньги платите им отдельно от белых. Это же для вас совсем пустяк…

– Ладно. В знак достигнутого нами предварительного согласия я распоряжусь…

– Но о каком согласии речь? Я ничего вам не обещал.

– Эх, дорогой вы мой! Когда люди получают неприемлемое предложение, они отказываются категорически и с негодованием. А если обещают подумать… Это совершенно как с женщинами. Согласны?

Бота неопределенно пожал плечами. Что ему было отвечать? Мысль о том, что он сможет жить, и жить долго, волновала. Если даже в это совсем не верить, все равно…

– И вы меня, конечно, извините, – поставил последнюю точку в разговоре Воронцов, – но сегодня я испытал нечто вроде неприятного удивления. И знаете почему? Ваша страна ведет войну не на жизнь, а на смерть, а вы – один из виднейших генералов и комендант провинции – вместо того, чтобы задать естественнейший вопрос, пришли ко мне с откровенной ерундой.

– Какой вопрос?

– С какой целью происходит переоборудование трофейных пароходов, как мы намереваемся их использовать в общем рисунке боевых действий. Вас же взволновала тема десятистепенной важности. Это – не стратегический подход. Увы…

Глава 9

Не получилось, значит, «избавления», которое друзья праздновали, вообразив отчего-то, что на этот раз все сложности и беды позади. Непонятная эйфория их охватила, странная, в общем, если здраво оценивать все случившееся.

Удолину с его утешительными выводами они поверили или все вместе оказались под воздействием очередного наведенного дуггурами психополя? Какого-то волнового наркотика, вызывающего потерю критического отношения к действительности.

Отчего бы и нет? Умели же странные порождения эволюции, почти ничего не зная о людях, вызывать страх и чувство бессмысленности жизни, как у Шульгина в Барселоне. Почти неизлечимую депрессию, как у Новикова. Потом проверили на Ларисе свою способность формировать положительные эмоции высокого накала. Каким-то образом рекомбинировать естественные эндорфины человека, превращая их в мощный наркотик специфического действия, усиливающий естественные эмоции до крайних пределов.

С подобными препаратами экспериментировал Шульгин в своем институте. А дуггуры пошли гораздо дальше и – дистанционно.

Повозились с Ларисой сутки, записали какие-то характеристики ретикулярной, допустим, формации, и при появлении Шульгина с Удолиным внушили им то, что хотели. Может быть, и сражения в пещерах никакого не было. А если и было, то совсем не в таких масштабах, как им показалось. Зато уж в свою полную и окончательную победу люди поверили безусловно. Иначе повели бы себя иначе.

И все равно методики дуггуров были еще несовершенны. Что-то получалось у них, но – без решительного результата. Упругость психики у людей каждый раз оказывалась выше вражеских эмпирических расчетов.

Но сейчас-то что делать? На размышления остаются считаные минуты. Неизвестно, чем вооружен противник, каковы тактико-технические характеристики «летающих тарелок».

По крайней мере, как убедилась Лариса, пистолетные пули их не берут. И как «тарелки» собираются действовать сейчас? Если их десяток или больше и они разом атакуют со всех направлений? Вряд ли дерево и близкий лес, пусть и состоящий из мощных, в обхват и больше буков, сможет послужить защитой. Как бы не наоборот.

Умей дуггуры по-настоящему лоцировать мысли и эмоции своих противников, что бы они поняли в пестрой мозаике рвущихся наружу и перемешивающихся эманаций? То есть производных от того, что творится в сознании и подсознании шести человек, осознавших очередную смертельную опасность. Каждый воспринимает ее по-своему и по-своему готовится встретить.

Новиков – он старается держать ситуацию под контролем, анализировать обстановку, командовать, как старший по возрасту и званию, считая себя ответственным за все происходящее, за все, во что втянул друзей, пусть и с их согласия. Он надеется, что сил в его распоряжении достаточно, что враг, проигравший все предыдущие сражения, не так уж страшен. Отобьемся. А нет – не мы первые, не мы последние.

Шульгину по большому счету все было почти безразлично. Именно так. Не успел он остыть от одного боя – предлагают следующий. Ну и пожалуйста! Слишком хорошо он помнил все предыдущее. Особенно, что может показаться странным, – не Барселону, не Валгаллу, не жестокую резню с дуггурами в их пещере, а утро под Каховкой тысяча девятьсот двадцатого года. И не себя, тогда еще молодого, полного энтузиазма и веры в то, что нет нерешаемых проблем и «все пули – мимо нас». Он вспоминал офицеров-корниловцев, не рейнджеров из батальона Басманова, обученных всем премудростям войн конца века, а настоящих.

Отвоевавших по три-пять лет, забывших мирную жизнь и себя в ней, готовых идти в последнюю атаку (а сколько их было до этого!), чистящих винтовки неизвестно зачем, разве что по привычке, и не только винтовки, даже и сапоги. Белье сменить не на что, так пусть хоть сапоги блестят в последней атаке.

Сашка не задумывался о тактическом рисунке предстоящего. Что толку? Через несколько минут случится то, что случится. Пулемет «ПКМ» взведен, лента полна патронами, а дальше… Да наплевать на все!

Ирина ощущала холодное спокойствие. Эмоции ни к чему. Столкновение с дуггурами займет всего несколько минут. Все эти человеческие пулеметы и гранатометы – ерунда. Пусть ребята тешатся надеждой. До сих пор им удавалось все. Слишком долго все удавалось. Но везение когда-нибудь должно же кончиться? Отчего не сейчас? Они, наконец, достали очень серьезного противника, и дураками будут эти дуггуры (про себя она произнесла совсем другое слово), если продолжат игру по чужим правилам. Они должны, просто обязаны использовать сейчас неизвестные и непреодолимые примитивными землянами средства. Мало, что ли, они получили информации о технических возможностях этой ветки цивилизации? И после того, что люди учинили на их станции, ответ должен последовать адекватный. Но и Ирина готовилась ответить. Мало им было того, что получили от ее блок-универсала в Москве тридцать восьмого? Сейчас получат кое-что похуже. Нажмет кнопку – и что там какая-то Хиросима?

Лариса испытывала только страх и ненависть. Не видела никаких возможностей к сопротивлению. Пробовала уже. Смотрела на винтовки и автоматы, которые держали в руках друзья, и горько улыбалась. Ей же хватало гранаты, еще позавчера спрятанной в карман. Если ее снова потянут внутрь «тарелки», кольцо она успеет сдернуть. С ужасом или восторгом – как получится. Она сама себя не понимала.

Левашов, ставя гранатомет на боевой взвод, воспринимал происходящее странно. Будто не с ним это творится. До исчезновения Ларисы у него подобный случай глубокой расстыковки с действительностью случился на пароходе «Валгалла» после первого пересечения межвременного барьера. Как-то он, переход, его глубоко шокировал. Полночи играл на рояле, как умел, «Лунную сонату». И ведь полегчало.

Потом было намного проще. Он легко отстранялся от проблем, которые себе придумывали Андрей с Сашкой, и существовал в лично для себя придуманном мире.

Что в Москве под властью Троцкого, который, нужно признать, руководил своей частью страны гораздо более разумно, чем Ленин и после него Сталин. Что в двухтысячных годах, где легко уклонялся от решения принципиальных вопросов. Иногда имитируя мужа-подкаблучника Ларисы, иногда – интеллектуала, которому нет дела до обыденных забот людей, чуждых тонкостей формул, описывающих сорокамерные и более пространства. Куда там даже пресловутому Эверетту. Тот пусть и придумал кое-что, но воплотить абстрактные идеи в «железо» – увы и ах! Но если сейчас придется снова стрелять… Олег поднял к плечу РПГ. Отчего же и не пострелять? Мы тут все равно одной крови, одного опыта и одной серии, что он, что Андрей и Сашка.

Анна из всей компании была на самом деле непробиваемо спокойна. До невозможности цельного характера девушка, пусть и рожденная в начале ХХ века, но полностью, по натуре, из века ХIХ. Декабристка, можно сказать. До такого-то фонаря ей возвышенные идеи, а вот ссылают мужа в Сибирь за причастность к Сенатской площади, и она с ним едет. Взамен балов в особняках Дворцовой набережной. Сейчас опять что-то предстоит – Александр лучше знает, как поступать. Автомат, из которого стрелять умела очень хорошо, она взяла. Передернула затвор, убедилась, что патрон пошел в патронник, вот и ладно. Что там дальше будет…

А «летающие тарелки» пока еще приближались. Словно в кино. Музыка угрожающая звучит все громче, убийца крадется темными коридорами, главный герой испуганно озирается, ну и тому подобное.

Аппараты наконец-то обозначились невысоко над вельдом. В километре приблизительно. Всего два, хотя Лариса говорила о десяти или пятнадцати. Не слишком большие, белого цвета, они шли парой, но не в построении «ведущий—ведомый», а строем фронта, метров на двести друг от друга. Может быть, разведка, разыскивающая цель для главных сил. А возможно, это все, что у противника на данный момент способно летать.

– Спокойно, – крикнул Новиков Ларисе и взглядом указал Левашову, чтобы он все внимание уделил именно ей. Не хватало очередной вспышки реактивного психоза и «паники в обозе». – Боевая тревога! Воздушная цель. Всем залечь!

Зрительно и по изменению тональности звука «тарелки» приближались не слишком быстро, примерно со скоростью поршневого самолета типа «Ан-2». Что и неудивительно, для поиска на земле малоразмерной цели километров полтораста в час – оптимально, особенно если не опасаешься вражеского противодействия.

Роботы в несколько секунд рассыпались цепью, каждый с РПГ и двумя запасными выстрелами в заплечных чехлах. Не «Стингеры» и не «Игла», конечно, но андроиды сами по себе являлись высокоточными «станциями наведения» и легко могли обеспечить почти стопроцентное попадание в цель на пределе дальности любого огнестрельного оружия. Да и гранатометы были не простые «девятки», а новые, секретные, под индексом «двадцать семь», доставленные из ГИП-реальности «2005». Стреляющие сдвоенным снарядом. Первый – бронебойный с сердечником из обедненного урана, второй, идущий за ним строго по оси, – кумулятивный. Проверить в реальном бою пока не довелось, но, по документам, он пробивал 600 мм композитной брони, полтора метра железобетона или два метра кирпичной кладки. На любое земное и инопланетное летающее изделие, не защищенное какими-нибудь полями искривленного пространства, с избытком хватит.

– Рассредоточиться на двадцать метров, стрелять по готовности!

Команда, по мнению Новикова, была единственно правильной. Ждать, пока противник первым проявит агрессивность, было бы самоубийством. Кто знает, каким именно оружием и в какой момент будет нанесен удар? Психическим, гравитационным или сразу ядерным? Война объявлена не сегодня и не людьми, так что теперь соблюдать политкорректность поздно.

– Отставить! – внезапно выкрикнул Шульгин голосом децибел в сто, не меньше, и роботы в растерянности замерли. Приказы каждого человека, чьи данные были введены в самую сердцевину их «личностей», приоритетную по отношению к любой предписанной текущей функции, были для них абсолютно равнозначны. Даже если робот специально программировался как личный слуга кого-то из «братьев», вне этих обязанностей он был так же послушен каждому, как и любой другой.

Сашка с Новиковым переглянулись. Спорить было некогда. Если Шульгин придумал что-то получше, пусть дальше и командует.

– Стрельба не по готовности, а по приказу. Джо, – крикнул Шульгин своему роботу, – бегом наверх…

Тот, перекинув ремень гранатомета через плечо, взлетел на вершину ближайшего отдельно стоящего дерева со скоростью испуганной леопардом мартышки.

– Остальным – с интервалом пятьдесят метров занять позиции по фронту опушки. Фургоны и лошадей – в глубину!

Команды вроде бы взаимоисключающие, но роботы управились в минуту.

Лариса вдруг оттолкнула Левашова, который как бы невзначай оттеснил ее за толстенный двуствольный бук, способный, в случае чего, прикрыть от близкого бомбового разрыва. Неядерного, конечно.

– Не торопитесь. Я знаю, что нужно делать. – Она вышла вперед, на открытое пространство, отмахнулась от попытавшегося задержать ее за полу куртки Олега. – Я запомнила настройку их мыслей. Они сами в меня вложили. Сейчас я стану их вызывать на разговор. Они обязательно ответят, я чувствую. Кажется, они не хотят боя. Им нужно что-то другое…

– Рискованно, но попробуй, – сказала Ирина, подкидывая на ладони готовый к действию блок-универсал. Она приготовилась при первом же намеке на агрессию включить растянутое время по максимуму. Причем раствором луча, захватывающим только воздушные корабли дуггуров. Градусов на сто двадцать. И они окажутся в этом чересчур долго длящемся «настоящем», как мухи на липучке.

Уж к чему-чему, но к такому варианту они явно не готовы. Их нелинейное время с этим не имеет ничего общего. Десятикратное замедление по отношению к окружающей норме позволит их руками переловить, не говоря о стрелковом и ракетном оружии. Ирина очень пожалела, что Шульгин и Удолин не взяли ее с собой в поход к пещерной базе дуггуров. Все могло получиться совсем иначе.

С точки зрения нормальной тактики шансов у подлетающих не было никаких. Им бы стоило это понимать. Да и понимают, скорее всего. Если про своих медуз помнят. И делают ставку совсем на другое что-то. На тот самый ментальный призыв, обращенный к Ларисе, который заменяет им белый флаг? Ведь и вправду, не всем флотом летят, а только парой и, условно говоря, артподготовки не провели.

– Андрей, – тихо сказал Левашов, продолжая, сощурившись, держать ближайшую к нему цель в прицельном кольце, – а вдруг они, в натуре, сдаваться летят?

– Увидим. Давай, Лариса, настройся и жди… Упаси бог, никакой агрессии. – Сам Новиков тоже в доступном ему диапазоне сканировал окружающий эфир. Причем в пассивном режиме. Страх при воспоминании о прямом мысленном контакте с дуггурами на Валгалле до сих пор не оставлял его. Выжил и сохранил душевное здоровье он не иначе, как только чудом. Или волею благосклонных к нему высших сил. Чем еще раз пережить ту сверхдепрессию и черную меланхолию – дешевле и проще застрелиться.

Лариса вскинула голову и вышла на открытую поляну самой своей независимой и вызывающей походкой. Что она там транслировала своим знакомым, ни Новиков, ни Шульгин не улавливали. Андрей изо всех сил занимался другим – формировал мыслеформу общего благоприятствования в текущих делах, хотя бы в пятикилометровом радиусе, не претендуя на что-то более серьезное. «Пусть выйдет так, как мы хотим», – пока и этого достаточно.

Сашка, по своим схемам, согласованным с Удолиным, делал примерно то же самое. Остальным приходилось ждать разрешения коллизии в диапазоне обычных человеческих возможностей. Но суммарно такое сочетание однонаправленных воль формировало достаточно мощный эгрегор. Проникали они в эфир, освоенный дуггурами, или создавали просто необходимый эмоциональный подпор в рамках действующей реальности – не так уж важно. «В пересчете на мягкую пахоту», – как любил выражаться старший брат Новикова.

Лариса остановилась на открытом со всех сторон пространстве, покрытом только-только начавшей отходить от зимних холодов, слабо зеленеющей травой. Сзади ее прикрывали друзья со всей своей огневой и психической мощью, сверху Джо, растворившийся среди листвы, с флангов – остальные роботы с гранатометами, замаскировавшиеся в складках местности так, что даже зная, где они, с десяти шагов не увидишь.