Текст книги "Скоро полночь. Том 1. Африка грёз и действительности"

Автор книги: Василий Звягинцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 8

Воронцову было скучно. Почти так же, как в Сухуме в восемьдесят четвертом году.[32]32
  См. роман «Одиссей покидает Итаку».


[Закрыть] Только там ему надоел бессмысленный отдых на пляже, и вновь тянуло на свое судно, а здесь словно бы наоборот. Надоела любимая «Валгалла», и не сама по себе, а то, что четвертую уже неделю она стояла у стенки, лениво дымя второй трубой для поддержания в рабочем состоянии механизмов и устройств специального жизнеобеспечения.

Короткий переход из Лоренцу-Маркиша в отвоеванный бурами с помощью Басманова и Сугорина Дурбан – не в счет. Ближний каботаж – не дело для моряка океанского плавания.

Повседневных занятий на океанском пароходе, разумеется, находилось вдоволь, но все – для гражданского старпома, а не боевого офицера. Береговые развлечения тоже не слишком радовали, за исключением охоты разве что. А Наталье с Аллой вроде и ничего. В городе, из которого далеко не все культурные англичане сбежали, участвовали в подобии светской жизни, совершали в сопровождении Ростокина и роботов-оруженосцев экскурсии в близлежащие туземные селения. На уединенном пляже с подходящим прибоем затеяли обучаться виндсерфингу. Воронцова это устраивало. Не хватало ему еще и женские претензии по поводу отсутствия «культурной программы» выслушивать.

В один из ненастных вечеров, когда «Изумруд» вернулся из патрулирования южного сектора, Воронцов как старморнач[33]33
  Старший морской начальник оперативного района.


[Закрыть] и просто моряк, знающий, что такое – провести несколько дней на легком крейсере в бурном море, пригласил Владимира Белли к себе на ужин. Официально.

Тот явился, как и положено являться обер-офицеру к адмиралу. В черном парадном, при орденах. Доложился по уставу. Лицо молодого командира пылало багровым оттенком от антарктического ветра и океанской соли. Он провел на мостике крейсера четверо суток, с краткими перерывами на сон вполглаза. При этом не страдая от тягот службы, а наслаждаясь ими. Сегодня это не каждому дано понять. В старое время при самом лучшем раскладе Белли мог получить под команду маленький угольный миноносец лет в тридцать, в мирное время – намного позже. А сейчас в двадцать пять – командир лучшего в мире крейсера, да и до этого столько пришлось повидать!

И награды – погоны старшего лейтенанта,[34]34
  Приблизительно капитан 3-го ранга.


[Закрыть] ордена из рук Верховного Правителя Врангеля и золотой кортик от адмирала Колчака! Рассказать бы о таком в курилке корпуса, весной семнадцатого года, когда мечтали «о подвигах и славе», обсуждали перспективы близкой уже победы, заодно развлекались рискованными шутками, грозившими разжалованием в матросы накануне выпуска![35]35
  См.: С. Колбасьев. «Арсен Люпен».


[Закрыть]

Владимир никак не мог перенастроиться, неподвижная палуба парохода подрагивала под ногами, словно мостик крейсера, тепло и уют адмиральского салона разительно контрастировали с мрачным величием бурного моря и промозглым холодом, от которого плохо защищала штормовая одежда.

Но все позади, он утопает в кожаных объятиях слоноподобного кресла, неспешно курит и прихлебывает наилучший из хересов. Ощущает себя почти так же, как пять лет назад, когда его, замерзающего, подобрали на вокзале в Омске, отмыли в бане, переодели в чистое и пригласили к ужину в вагон-ресторан первого класса, где самым младшим, кроме него, конечно, был капитан первого ранга Кетлинский. Само собой, тогда он испытывал настоящее потрясение от сказочного поворота судьбы, а сейчас – просто умиротворение и покой.

– Что, лейтенант, не пора на рельсы становиться?[36]36
  Стать на рельсы – жаргонное офицерское выражение, означающее получение погонов с двумя просветами. В данном случае – капитана второго ранга.


[Закрыть] – Воронцов, в глазах Белли, был красив, вальяжен, благодушен. Чем-то напомнил командира старшей гардемаринской роты капитана второго ранга Подгурского.

– Это уж вам виднее, Дмитрий Сергеевич. За исключением возраста, прочим требованиям вроде бы удовлетворяю, – без ложной скромности ответил Белли. – Ценз набрал, если с пятнадцатого года считать – девять кампаний. В сражениях участвовал, командую крейсером, взысканий не имел, ордена опять же. Одна загвоздка – некому меня в чин произвести. Далековато до Севастополя и Харькова. Двадцать лет с хвостиком. Разве, когда вернемся. И – если.

– За неоправданный пессимизм выношу устное порицание. Что до формальной стороны вопроса, прошу усвоить, что я в данном случае могу рассматриваться как командующий соединением, находящимся в отдельном плавании, и в качестве такового имею право за боевые отличия и в связи со служебной необходимостью производить подчиненных офицеров в следующий чин. Как раз до капитана второго ранга включительно. С последующим Высочайшим утверждением. Здесь, как ты понимаешь, ни загвоздки, ни заминки не будет. Таким образом, старший лейтенант Белли, – Воронцов встал, и Владимир тоже вскочил, прищелкнув каблуками и вытянувшись, – приказом по эскадре за номером двадцать восемь дробь семь вы произведены в чин капитана второго ранга Российского флота со старшинством с сего числа. Поздравляю, капитан Белли!

Дмитрий протянул Владимиру двухпросветные золотые погоны с тремя звездочками и пожал руку.

– Служу Отечеству, ваше превосходительство!

Кому-то эта церемония показалась бы фарсом, профанацией настоящего воинского ритуала. Вроде того, как народ воспринимал возведение Брежнева в маршальское звание и награждение орденом Победы. Что хотим, то и творим. На самом деле все обстояло несколько иначе.

Страсти к чинам и наградам никто из «старших братьев» не испытывал и испытывать не мог по понятным обстоятельствам. Однако время, в котором им пришлось действовать, требовало соблюдения правил и традиций. Это великолепно понимал Врангель, производя своих помощников и советников в генеральские чины, награждая высшим орденом возрожденной из праха России. Не могут же штатские лица руководить фронтовыми операциями и командовать заслуженными полководцами. Российский военно-феодальный менталитет не мог бы с таким смириться. Человек без чина – не совсем полноценная личность в государственном смысле.

Как писал Николаю Первому граф Уваров: «Частные занятия предоставляют и будут предоставлять много больше материальных выгод, чем государственная служба. Поэтому особенно важно поддерживать в служащих идею чести, обольстительную мысль, что чин возвышает их над всеми званиями, хотя и пользующимися вполне житейскими выгодами. Бесчиновность… порождает ложные мысли о равенстве и никак не допустима при монархии, где люди возвышаются по чинам, жалуемым от престола и где всякий чиновник знает, что он обязан чином, а следовательно, и почетом государю, и, таким образом, чины являются выражением царской власти и милости. Отмена чинов дискредитировала бы правительство и лишила бы его важнейшей пружины действовать на умы, средство, которое, имея почти фантастическую силу, ничего не стоит государству и не может быть заменено никакими материальными вознаграждениями».

В справедливости такого мнения каждому из наших героев приходилось убеждаться неоднократно. Наверное, больше половины их предприятий потерпели бы полный крах в самом начале, не будь они подкреплены магической силой того или иного мундира с достаточно солидными знаками различия.

Но если для каждого из старших военная форма служила всего лишь рабочим инструментом, юный Белли принимал ее всерьез, именно так, как и подразумевал мудрый граф Уваров. Он ее любил, ценил, носил элегантно и с достоинством, даже и во внеслужебное время (кстати, в царской России военнослужащим вообще запрещалось надевать гражданское платье, хотя бы и в отпуске), с долей пренебрежения поглядывая на лишенных такой чести. Далеко обогнав бывших гардемаринов одного с ним и двух предыдущих выпусков, он стал сейчас, наверное, самым молодым штаб-офицером российского флота. И сознание этого наполняло его ни с чем не сравнимым ощущением собственной значимости.

«За Богом молитва, за царем служба не пропадет», – учил его отец, и пока его правота подтверждалась. Тьфу, тьфу, чтобы не сглазить, если так дальше пойдет, к тридцати годам и адмиральские орлы на плечи опуститься могут. Как к прадеду.

По случаю производства выпили шампанского, причем Владимир посетовал, что не только старшие товарищи при этом не присутствуют, но даже и Наталия Андреевна. Ему хотелось, чтобы и другие разделили с ним торжественный момент.

– Непременно банкет организуем. Как только народ подтянется. А пока все на фронтах, внешних и внутренних, завязаны. Кто где. Дай бог, чтобы живыми вернулись.

Тревога едва заметно проскользнула в голосе Воронцова, но это, в понимании Белли, означало, что положение достаточно сложное.

– Сейчас нам с тобой тоже присягу сполнять придется, – употребил Воронцов матросское выражение. – Посидим немного, потом отдохнешь, отоспишься, пристегнешь новые погоны и опять в море.

– Цель какая теперь будет, Дмитрий Сергеевич? – Против очередного похода Владимир никак не возражал. Крейсер в порядке, солярки в цистернах доверху, боезапас не израсходован.

– Интересная цель. Если ты в курсе, тут неподалеку проходит подводный кабель Бомбей – Кейптаун. Я послал своих ребят (имелись в виду, конечно, роботы), нырнули они на две сотни метров, подключились. Шифры у гордых бриттов примитивные. Читаем мы их телеграммы, как третьеклассник букварь.

– Первоклассник? – осторожно переспросил Белли.

– Именно третьеклассник. Легко, но с долей презрения. И что они пишут? Что якобы на той неделе из Бомбея отправлен караван из двенадцати транспортов, переправляющий в Кейптаун до десяти тысяч отборной сипайской[37]37
  Сипаи – до 1947 года наемные солдаты местных национальностей, составлявшие основу колониальных войск Великобритании в Индии. См. также в словарях Сипайское восстание 1857 года.


[Закрыть] пехоты с артиллерией…

– Солидно, – понимающе кивнул капитан. – В случае чего – лихим штыковым ударом смогут переломить ситуацию. Но нам-то что? О чем речь, Дмитрий Сергеевич? Сбегаем, разгоним, даже топить сверх меры никого не станем.

– Верю, сможешь. Но навстречу конвою завтра выходит крейсерская эскадра в восемь вымпелов. Флагман – «Кресси», коробка серьезная, неплохо бронирован, до 152 мм, вооружение две 234 мм, двенадцать шестидюймовок… Потоплен вместе с «Хогом» и «Абукиром» немецкой подводной лодкой «U-9» двадцать второго сентября девятьсот четырнадцатого у побережья Голландии.

Белли отставил бокал с шампанским.

– О чем вы говорите? Справочник я наизусть знаю. Ну и что мне его броня и его пушки? Скорость у него сколько? Двадцать?

– Двадцать один.

– Так что же, Дмитрий Сергеевич? Весь Черноморский флот целую войну потратил на попытки перехватить «Гебен» и «Бреслау», у которых было преимущество в ходе семь узлов. У меня сейчас над кем угодно – до двадцати. О чем тут говорить? Я о другом думаю, ваше превосходительство. При всем моем уважении к адмиралам Эбергарду и Колчаку. Вы не хуже меня помните ход войны. Для чего все делалось? Линкоры построили – ладно. Но думаю – незачем было. В тех обстоятельствах. Море денег и тьма работы – без толку. И еще пять старых броненосцев имели…

– Так, так, – поощрил новопроизведенного кап-два к полету военно-морской мысли Воронцов. – Крейсера посчитай, эсминцы туда же…

– О чем я и говорю, Дмитрий Сергеевич! – Голос Белли слегка сорвался от возбуждения. – Вы только подумайте – затраты, боевое напряжение, неизбежная деморализация личного состава от бессмысленности охоты на неприятеля, который над тобой издевается… Один линейный крейсер и один легкий – над целым флотом. Три года!

– Дальше, – спокойно предложил Воронцов.

– Ну что дальше, что?

– Будь ты комфлотом, что бы сделал ты? На месте Эбергарда в пятнадцатом, на месте Колчака в шестнадцатом? – Дмитрий с интересом посмотрел на Белли поверх края бокала.

– Дмитрий Сергеевич, вы меня провоцируете, шутите или что? – Владимир чувствовал, что Воронцов его собрался подловить и непременно это сделает, только вот на чем? Но давно было известно, что в этом обществе нужно говорить что думаешь. За ошибку простят и подскажут, как правильно, а вот за криводушие – нет.

– Говори. Ты – комфлота. Вице-адмирал. Сейчас – весна шестнадцатого года. Командуй! – Голос Воронцова прозвучал жестко и требовательно.

– Если вы приказываете – пожалуйста. В программу строительства линкоров я, само собой, вмешаться не мог, оставалось маневрировать в пределах наличного. Все свои десять эсминцев – «новиков», то есть типа «Счастливый», конечно, я бы готовил к генеральному сражению, отнюдь не гоняя их до прогорания котлов по всяким дурацким поручениям, вроде как сопровождение шхун от Батума до Туапсе. Тренировал бы экипажи для нанесения единственного, смертельного удара. Офицеров, матросов, начальников дивизионов.

Как только получена телеграмма, что «Гебен» и «Бреслау» пошли в восточную часть моря, – вывел бы линейный флот в устье Босфора, завалил вход в него всеми имеющимися в запасе минами. И лег в дрейф, едва-едва за пределом дальности босфорских батарей. Чтобы, в случае чего, никто обратно не прорвался. Вы ведь помните, сколько раз немцы ухитрялись в Босфор проскакивать под носом у наших. А я бы, по-ушаковски, выстроил линию кордебаталии с дистанцией в полсотни кабельтовых…

Воронцов поощрительно улыбался, понемножку прихлебывая херес.

– Самое же главное – все эсминцы, разделенные на четыре дивизиона, должны были ждать немцев миль на пятьдесят восточнее завесы, галсируя экономичными ходами. При обнаружении «Гебена» – атаковать на полной скорости со всех направлений. Как вам известно, Дмитрий Сергеевич, эсминцы – расходный материал. Их и о них жалеть не принято. Половину эсминцев пусть при потоплении «Гебена» потеряем, остальными «Бреслау» добьем или к сдаче принудим, но войну одним сражением выиграем.

Четыре дивизиона, ведущие беглый огонь из своих «соток», в нужный момент залпово сбросившие полсотни торпед, этого ЛКр[38]38
  ЛКр – линейный крейсер.


[Закрыть] сделали бы, вопроса нет. Для противодействия отходу «Бреслау» на фланге поставил бы «Кагул» и «Память Меркурия», можно и «Ростислав» к норд-весту выдвинуть…

Белли разгорячился, даже времена начал путать, и видно было, что на месте Колчака он войну действительно сумел бы выиграть «в одно касание». Да так оно с точки зрения холодной стратегии и выглядело.

Очень нравился Воронцову Владимир, нес он в себе агрессивный дух своих прадедов, которые умели под водительством Суворова, Ушакова, Сенявина и Лазарева побеждать при десятикратном превосходстве неприятеля. Позже этот настрой был утрачен. Почти. Но в душе сидящего перед ним молодого офицера он возродился.

– И что, капитан? За тактическое мышление ставлю двенадцать, за политическое – пять, от силы.[39]39
  В царских военно-учебных заведениях применялась двенадцатибалльная система оценок. Пять – нечто вроде двойки с плюсом.


[Закрыть] Утопил ты торпедными атаками «Гебен», потеряв половину эсминцев. Твои крейсера раздолбали шестидюймовками и стотридцатками «Бреслау». Дальше что?

– Как что, Дмитрий Сергеевич? Война выиграна одним боем. Как у вас с англичанами.

– Эх, парень, кап-два ты уже случился, а первого я тебе точно не дам. В стратегии совсем не тянешь. Вот вообрази: ты – только что произведенный вице-адмирал, сорока лет от роду. Колчаком зовут. За одно сражение лихо ликвидируешь противника, потенциального и кинетического. Дальше что? Сидеть в салоне на «Георгии Победоносце» и раз в неделю слать царю телеграммы – «На Шипке все спокойно»? А где повседневная боевая деятельность? Мгновенно теряется сам смысл твоего существования в данной должности. Раз Черное море очищено от противника раз и навсегда – для чего царю там такой адмирал?

– Босфорскую операцию готовить, проливы захватывать, – немедленно ответил Белли.

– А откуда ты, молодой, знаешь, что в мозгах Генмора и царя творится? Босфорская операция, вернее, вся турецкая часть кампании – это дело сухопутного командования, которому флот оперативно подчинен. И вся слава за взятие Константинополя досталась бы отнюдь не Колчаку. Юденичу, скорее всего. Очередной крестик повесили бы, безусловно, но и все на этом. До новой войны, которая то ли будет, то ли нет, Александру Васильевичу ничего больше не светило. А при его амбициях… Да ты же помнишь. Хоть в Омске – но главным. В реальности все закончилось прорубью в Ангаре, мы это дело чуть изменили, но человек – погас. Согласен?

Владимиру возразить было нечего. Он отчетливо представил и Колчака, каким увидел его в Севастополе, и всю картину, обрисованную Воронцовым.

– Так что же, Дмитрий Сергеевич, по-вашему, получается? – В его голосе прозвучала почти детская обида.

– То и получается. Привыкай. Был такой военный теоретик – Фридрих Энгельс. Почитай при случае. Исторический материализм придумал. При столкновении идеалов и интересов – интересы, как правило, побеждают. А то и другое совпадает крайне редко. Поэтому – наплюй.

– Как?

– Да очень просто. Слюнями. И не забивай себе голову возвышенными, но несвоевременными мыслями. Вот если нам отсюда обратно выскочить не суждено, и придется дальше жить, вплоть до Мировой войны, я тебя непременно командующим Черноморским флотом поставлю. И ты, зная прошлое и будущее, пошлешь в Средиземное море замаскированный заградитель, который выставит минные банки на пути «Гебена» и «Бреслау» перед входом в Дарданеллы. И проведет твой флот сколько-то там лет в тоске и безделье, поскольку воевать ему будет не с кем. Единственное занятие – медяшку драить и палубу три раза в день мыть. И матросики еще раньше, чем в Гельсингфорсе, по причине курортного климата, начнут офицеров стрелять и за борт кидать. «За неимением лучшего». Вот и вся альтернативная история…

Воронцов встал, распахнул дверь на балкон, окружавший его салон, расположенный прямо под штурманской рубкой. Сырой, но теплый ветер заполоскал салатные светозащитные шторы. Вдали, несколькими уровнями, светили тусклые огни Дурбана. По преимуществу – газовые фонари на улицах и в окнах выходящих к набережной богатых домов. Электростанция в городе была всего одна, да и та, поврежденная отступавшими англичанами, снабжала энергией только дом губернатора Наталя, телеграф и госпиталь, очень неплохо оборудованный, по здешним меркам.

– Иди сюда, Володя, – позвал он. – Вестовой тут уже все приготовил. Посидим на свежем воздухе. Ты ешь, не стесняйся, знаю, что в море одними бутербродами обходился…

Белли, не чинясь, приступил к бефстроганову со всеми приличествующими приправами и закусками. Сам Дмитрий ограничился несколькими дольками манго и глотком коньяка, бокал с которым давно уже грел в ладони.

– Самое последнее, чтобы тебя добить как стратега. Первая половина твоего плана – куда ни шло. Вторая – полная глупость. Если ты вход в Босфор уже перекрыл, гарантированно, зачем тебе эсминцы понапрасну гробить? Подожди, когда у немцев топливо кончится, держа их огнем своих линкоров в отдалении. И все. Интернироваться им негде, разве как в Болгарии, но это же не вопрос. Или пусть геройски затопятся, как в Скапа-Флоу в восемнадцатом…

Белли со стыдом подумал, что действительно не дорос.

– Хорошо, с прошло-будущей войной мы худо-бедно разобрались. Но у нас-то своя пока что имеется. Конкретно – бомбейский караван и силы прикрытия из восьми броненосных крейсеров. Адмирал Балфур надеется, что Индийский океан большой, и единственный легкий крейсер его вряд ли перехватит. А если и так – совершенно уверен, что кое-какие возможности переиграть противника у него есть.

Нормальному человеку, военному тем более, англичанину – особенно, невозможно представить, что противник может иметь абсолютное превосходство на театре. Никогда такого не бывало и быть не может. Ситуативно – все может случиться, но на всякий газ есть противогаз. Хотя эта поговорка тоже из другого времени. Если помнишь, капитан Вяземский сумел, путем затопления бортовых отсеков, заставить «Славу» стрелять на тридцать кабельтовых дальше положенного и весьма успешно накрывал немецкие дредноуты при Моонзунде…

– Да оставьте, – махнул вилкой Белли. – Пускай придумывает, что хочет. Разделаю его как бог черепаху. Мне – все равно.

– А вот мне – нет. Что ты вон там, у берега, видишь?

Владимир присмотрелся.

– Пароходы трофейные, что уйти не успели.

Вдоль трех пирсов действительно стояло около десятка грузовых и грузопассажирских судов, по тем или иным причинам не сумевших выйти в море при стремительном прорыве конных коммандо буров к Дурбану. Из них шесть английских, остальные – нейтралы, доставлявшие в Наталь то, что правительство Трансвааля объявило военной контрабандой.

Белли наизусть перечислил их названия и тоннаж.

– Верно. Какие мысли возникают?

Белли посмотрел на него с легким недоумением.

– Пока – никаких, – честно признался он. – Десант, что ли, на них к Кейптауну перебросить?

– Двойка! – мстительно сказал Воронцов. – Ни разу я не слышал, чтобы в корпусе кому-нибудь вообще двойку ставили. Преподаватели и не догадывались, чему такая оценка соответствует…

– Ну, Дмитрий Сергеевич, – может, мне и погоны вам вернуть? – Белли почувствовал себя действительно обиженным. Ничем другим, как снисходительной усмешкой командира. Или – разочарованной. Он наверняка рассчитывал, что Владимир уловит его замысел мгновенно.

– Это – лишнее. Поноси, привыкни, а там видно будет. Я же тебя не начальником Генморштаба назначил. Должности командира крейсера соответствуешь, и хватит в твои годы. Подумай еще немного.

Воронцов щелкнул пальцами, и тот вестовой, что обслуживал их за столом, появился уже не в белом коротком халате поверх унтер-офицерской синей строевой, а в красном доломане венгерского цыгана, со скрипкой в руке.

Подобные метаморфозы Владимира давно уже не удивляли.

– Что бы нам такое послушать? – сам у себя спросил Дмитрий и, ничего не ответив, не заказав, не приказав, просто махнул рукой.

Робот приложил скрипку к левому плечу, прижался к ней щекой, поднял смычок. Да и не скрипка у него была, а альт, заметил Белли.

Полилась незнакомая капитану мелодия (а в музыке он кое-что понимал), но до того она была пронзительная, одновременно и печальная, и торжествующая, духоподъемная и вгоняющая в тоску, с чередующимися подъемами и спадами эмоций, точнее – своего музыкального накала, что Владимир в ней потерялся. Хотелось, чтобы музыка длилась и длилась. Бесконечно.

Но в какой-то момент, на взлете, скрипач оторвал смычок от струн. Тишина показалась почти невыносимой.

– Что это было? – спросил Владимир. – Не Бетховен, не Моцарт, не Сарасате… Можно – еще раз?

– Запросто. Называется ЭТО – «Утопическая увертюра» композитора Кабалевского. Саундтрек, проще говоря, к кинофильму «Хождение по мукам» режиссера Рошаля, тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года выпуска. Впечатлило? В исполнении симфонического оркестра еще сильнее звучит.

– Нет слов.

– А про пароходы, под музыку, ничего не придумал?

И тут Владимира осенило.

– Вспомогательные крейсера – ловушки?

– Молодец – попал. Снова двенадцать баллов. Завтра и займешься.

Идея на самом деле была проста и давно проработана российским морским командованием на случай войны именно с Англией. Наиболее скоростные и мореходные суда «Добровольного флота» заранее оборудовались подкреплениями палуб под артиллерийские установки, часть угольных ям – под снарядные погреба. Экипажи комплектовались из офицеров и нижних чинов запаса. При правильном использовании такие рейдеры могли оказаться весьма эффективными, что и доказали немцы в Мировой войне своими «Меве», «Вольфом», «Зееадлером» и другими «корсарами кайзера».

Теперь Белли понял, зачем именно сейчас Воронцов решил произвести его в штаб-офицеры. Получив приказ сформировать отряд из пяти вспомогательных крейсеров, он становился командиром самостоятельной эскадры, а с одним просветом на погоне он выглядел бы… несолидно.

Но задачу ему адмирал подкинул трудную. Хотя и помогал от души, никак этого не подчеркивая, брал на себя основную часть работы. Хорошо, что в Дурбане оказалось вполне приличное портовое хозяйство, склады, забитые углем, машинным маслом, продовольствием, неплохо оборудованные мастерские. С рабочей силой было похуже, английские мастеровые в большинстве сбежали в Кейптаун, буры же и зулусы с кафрами годились только для неквалифицированных работ.

Попытка пригласить на службу интернированных капитанов и офицеров успехом не увенчалась, да Белли на это особо и не рассчитывал. Британский патриотизм, всем известный, оказался выше желания заработать, и очень приличное жалованье было презрительно отвергнуто.

Что же касается рядовых матросов, а особенно кочегаров и прислуги, состоявших по преимуществу из индусов и малайцев, для них тройное жалованье и обещание после войны отправить за казенный счет в любое место по их выбору оказались непреодолимым соблазном.

Да и бог с ними, со специалистами. На «Валгалле» вооружения и боеприпасов для рейдеров имелось неограниченное количество, а сотня с лишним роботов из экипажей парохода и крейсера могли работать круглые сутки, за десятерых каждый, по любой существующей специальности и на уровне лучших из возможных мастеров своего дела.

Из наличных трофеев на роль крейсеров были отобраны самые новые пароходы водоизмещением восемь-десять тысяч тонн, с ходом от восемнадцати узлов и выше, своей конструкцией подходящие для размещения нужного количества артиллерии. «Индус», «Крефельд», «Кондор», «Камберленд», «Сити оф Винчестер». Первые четыре – сухогрузы, рассчитанные на перевозку генеральных грузов.[40]40
  Генеральный груз – штучные грузы, в упаковке или без нее, принимаемые к перевозке по счету мест, в отличие от массовых, считающихся по весу или объему. То есть суда под генгруз имеют большее число трюмов, разделенных отсеками и нужным образом оборудованных.


[Закрыть] А «Сити» был быстроходным лайнером в двенадцать тысяч тонн, со скоростью 21 узел, подходящий на роль корабля управления, если на него поставить мощную коротковолновую радиостанцию и радиолокатор. Кроме того, в долгих океанских переходах салоны и иные пассажирские помещения парохода можно было использовать для посменного отдыха крейсерских экипажей.

Вначале, на глазах у всего города и английских шпионов, которых наверняка в Натале осталось множество, на пароходах чистили топки, меняли трубки в котлах, выбрасывали грязь и мусор, накопившиеся за годы в трюмах и подсобных помещениях. Точно отмечали посещавшие английские корабли русские офицеры, с времен Станюковича и раньше: «Служба, особенно штурманская, у них поставлена неплохо, но везде грязно, дисциплина – ниже всякой критики».

– Да англичане, – как поучал Воронцов Владимира, пораженного столь запущенными судами, – свой флот на человеческом уровне вообще не любят. Уж не знаю почему. У нас, если родной корабль тонет, самые грубые натуры слезу утирают, а иные вместе с ним на дно идут или за живучесть борются до последнего. А британцы в таких случаях гогочут, машут фуражками и орут: «Ничего. У короля много». Это не я придумал, не в газетах прочитал, это мне старые моряки, что в полярные конвои ходили, с глазу на глаз рассказывали.

– Может, и потому, что действительно – «много»? У нас каждый – с кровью да по копеечке, а у них – кто считает? Двадцать линкоров, сорок линкоров… Едва хоть один англичанин свой флот поименно помнит, а мы с вами – наизусть, и Первую эскадру, и Вторую,[41]41
  Белли имеет в виду русские тихоокеанские эскадры 1904–1905 годов.


[Закрыть] и Балтфлот, и Черноморский…

– Дробь![42]42
  Дробь – флотский сигнал, означающий прекращение предыдущих действий. Стрельбы, приказа и т. п.


[Закрыть] – неожиданно резко сказал Воронцов. – Давай делом заниматься.

Сейчас «португальцы» – именно их изображали моряки с «Валгаллы» и «Изумруда» – драили трофейные пароходы, как в Кронштадте перед императорским смотром. Наводили настоящий «флотский порядочек»: выгребли из тюмув тонны спекшейся в гнусную корку смеси угольной пыли, гальюнных и камбузных сливов, иной невыносимой для нормальных моряков гадости. Красили отсеки, борта, надстройки, так что создавалось впечатление, будто их готовят на роль госпитальных судов. Или – для продажи очень взыскательному покупателю.

Местные жители были в восторге – таких возможностей заработать они не имели за все время английского владычества. «Оккупанты» (кроме традиционно прижимистых буров) платили за овощи, фрукты, мясо, работу не торгуясь, что иногда вызывало определенное удивление, поскольку сводило на нет вековые традиции. Потом, правда, привыкли и даже обнаглели – стали запрашивать вдвое против и так несоразмерно вздернутых цен.

А гости (то есть новые хозяева) – платили. Как русские солдаты и офицеры в Ташкенте и Геое-Тепе. Иногда английскими пенсами и шиллингами, иногда, за крупные покупки – золотом.

Настал момент, когда Воронцова посетил с официальным визитом бурский комендант Наталя Луис Бота – генерал-фельдкорнет, сорокалетний мужчина достаточно цивилизованного вида. По крайней мере, он не походил одеждой и манерами на завязших в семнадцатом веке своих коллег и предводителей, вроде Паулюса Крюгера, ходившего при любой жаре в толстом суконном сюртуке до колен и с килограммовой Библией под мышкой. Ежеминутно открываемой для произнесения нужной цитаты.

Бота считался среди них диссидентом.[43]43
  Диссидент (несогласный) – в странах, исповедующих католицизм и протестантизм, человек, отрицающий какие-то основополагающие догматы.


[Закрыть] В военном деле тоже проявлял оригинальность тактического мышления. И все же в сравнении с адмиралом Воронцовым выглядел замшелым догматиком.

Привел с собой переводчика, считая, что коллега, владея английским и португальским, не сможет понять всех оттенков староголландского.

Воронцов немедленно отказался от его услуг на таком языке, что и сам, наверное, Рембрандт удивился бы. Изысканно, но с вкраплением слов портовых грузчиков старого Амстердама. Спасибо Антону и Арчибальду, с помощью их устройств можно было за час выучить даже жаргон малайских пиратов.

– Думаю, господин Бота, наша беседа не требует посторонних…

– Вы знаете голландский? – Удивление коменданта было искренним. Обучаясь в Европе на немецком, он отчетливо сообразил, что его родной язык шансов стать общеупотребительным в мире не имеет. Только законченный маньяк (или упертый филолог) взялся бы его учить, владея более доступными.

– Желаете на кафрском?

Кафрского как раз Воронцов выучить не успел, но для повышения ставок отчего не спросить? Больше уважать станет, особенно если сам не выучил.

Немножко поговорили на близкие к лингвистике темы. Затем, после всех протокольных фраз и жестов, Луис перешел к цели.

– Мы благодарны вам за все, что вы для нас сделали, ваше превосходительство, но положение становится нетерпимым…

– Это вы сами так думаете или вам велели говорить так? – невзирая на дипломатию, спросил Воронцов. На его, ставшем жестким лице не читалось ни малейшего желания соблюдать «правила игры».

– Димитриос, не вынуждайте меня говорить больше, чем я могу сказать, – с усилием произнес Бота.

Воронцов приблизительно догадывался, с какой целью явился к нему комендант. Такое уже не раз бывало в истории. Сравнительно патриархальное общество, с жесткой религиозной организацией, до поры готово принимать помощь от более развитых и светских партнеров, но как только положение более-менее стабилизируется, верх непременно берут ортодоксы. Если над ними нет достаточно жесткой светской власти, не останавливающейся перед репрессиями любой степени радикальности. Уровня Петра Первого, например.

В другом случае к власти приходят аятоллы (церковники в широком смысле), как в Иране семьдесят девятого года. В тот раз у шаха Мохаммеда Реза Пехлеви не хватило воли, чтобы резко, не стесняясь крови, подавить мятежников. И страна на десятилетия погрузилась в средневековье, а счет жертв пошел на миллионы, а не тысячи, чем все могло и ограничиться.