Текст книги "Михаил Булгаков. Морфий. Женщины. Любовь"
Автор книги: Варлен Стронгин
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
– Мои братья – не мародеры, – сурово вымолвил Михаил. – Это не они орудуют под Владикавказом.
И Тася согласно кивнула. Больше они к этой теме не возвращались.
Скрашивают жизнь Таси артисты, приезжающие на гастроли во Владикавказ: Варламов, Давыдов, Адельгейм, Южин, Орлов, Плевицкая, Губерман… В антрепризе Сагайдачного постоянно играют в городе Поль, Виктор Хенкин, Любченко… Фильмы идут в четырех кинотеатрах: «Пате», «Ричи», «Гигант», «Модерн».
– Жаль, что ты не стала актрисой, – говорит Михаил Тасе, – в тебе сидит робость гимназистки, тебе не хватает раскованности… Выходные роли – это привыкание к сцене. А по уму, по способностям, по эмоциональности ты вполне могла бы осилить эту интересную профессию, но, увы, не сейчас, когда известные артисты голодают. А годы летят… И вообще иногда трудно разобраться в себе, в своих привязанностях… – вздыхает Миша.
– Ты выбрал литературу и станешь отличным писателем, я уверена в этом, – говорит Тася.
Миша краснеет, но соглашается с нею.
– Слезкин обо мне сказал, что я пишу на скверной бумаге, скверным пером. Но он чувствует, что я набираю творческую силу. Если бы он не взял меня на работу в Подотдел искусств… Не знаю, что было бы со мною.
– Ты все равно стал бы писателем. Это – твое призвание, твоя судьба.
– Возможно, – смущается Михаил, – а то бывает, что человек целых двадцать лет читает римское право, а на двадцать первом оказывается, что римское право ни при чем, он даже не понимает его и не любит, а на самом деле он тонкий садовод и горит любовью к цветам. Происходит это, надо полагать, от несовершенства жизни, когда люди сплошь и рядом занимаются не тем, чем хотят и к чему у них призвание.
– У меня теперь таких мук нет, – бодро вымолвила Тася, – я раз и навсегда выбрала себе профессию. Хотела учить детей, но теперь мне это никто не доверит. Я буду, Миша, твоим ангелом, да, твоим ангелом. Что удивляешься? Разве не понятно? У каждого человека должен быть свой ангел, особенно у такого достойного, как ты, Миша. Ты уже намучился в жизни, а сколько испытаний ждет тебя впереди? Я буду охранять тебя, твой покой. В этом будет моя профессия, мой долг перед тобою и людьми.
– Но ты моя жена, Тася.
– И по совместительству ангел, как сейчас стали говорить, стану твоим ангелом, но не небесным, не буду витать в облаках, а земным, твоим добрым и светлым ангелом, буду до тех пор, пока не наскучу тебе, не надоем.
– О чем ты говоришь, Тася? – удивился Михаил. – Мы ссорились, когда я был болен, но сейчас это в прошлом!
– Нет, – покачала головой Тася, – мы давно могли разойтись, я ревнивый ангел, но не показывала ревности, чтобы не нарушать твою жизнь. Я очень полезный ангел – бегаю на базар, стираю белье, готовлю еду, даже колю дрова и ничего не требую взамен. Мне на самом деле нужна в жизни самая малость из мирских благ, а всю свою душу я отдаю тебе, в этом мое предназначение и радость. Не знаю только, долго ли продлится мое счастье.
– Что нам может помешать, Тася?
– Точнее – кто, – улыбнулась Тася. – Ангелы со своей постоянной заботой о человеке порою надоедают ему своим однообразием, верной службой, и у человека возникает желание самому за кем-то поухаживать, сменить надоевшую обстановку. Хотя говорят, что от добра добра не ищут, но это только слова. Со мною все ясно. Я твой ангел, твой слуга до конца жизни, вернее, до той поры, пока не надоем тебе. Во мне нет той обольстительной женской загадочности, что обычно притягивает к себе мужчин…
Михаил мрачнеет, он только сейчас начинает понимать, что немало страданий принес жене, ухаживая за другими женщинами.
– Клянусь тебе! – говорит он. – Я никогда не обижу тебя!
– Не клянись, – говорит Тася, – ты еще слишком молод, ты еще не полностью познал себя. Не волнуйся ни о чем. Просто я завела этот разговор, чтобы ты не считал меня безработной. Я – твой ангел. У меня полно забот о тебе и свои трудности. А какая работа бывает без них, тем более ангельская? Охранять человека от лишних волнений и забот, да еще в наше время, весьма трудная судьба, но счастливая, потому что связана с тобою, Миша. Могу даже ругнуться, защищая тебя, чтобы меня поняла новая власть. И не будем больше говорить об этом. Я люблю тебя и поэтому счастлива.
– Ладно, – соглашается Михаил, – и все-таки докладываю тебе как ангелу-спасителю, что утром я заведовал Лито: написал доклад о сети литературных студий и воззвание к ингушам и осетинам о сохранении памятников старины, потом пошел в театр (придумать – зачем, читал пьесу), затем становился по очереди – историком литературы, историком театра, спецом по музееведению и археологии, дошлым парнем по части революционных плакатов (мы готовимся к неделе красноармейца) и ходоком по араке – актер Винтр разнюхал изумительный подвальчик в кавказском духе, где черный как бес перс подает в заднем чулане араку и шашлыки: надеюсь, моему ангелу шашлыки не противопоказаны? И арака? Но в таком количестве, чтобы ангел мог не то чтобы взлететь над землей, а хотя бы передвигаться по ней без моей помощи. Почему вскинул брови мой ангел? Чем он недоволен?
– Многим, – щурит глаза Тася. – Ты знаешь, что такое советское правосудие? Прочти в «Коммунисте» заметку. Она короткая. Слушай: «Полковник Ведищев организовал белогвардейский отряд, вел вооруженную борьбу с советской властью как с таковой с целью ее свержения». Тут я прервусь. Не мог же полковник со своим отрядом справиться с Красной армией. Видимо, не хотел вливаться в нее или отозвался о ней недоброжелательно. Читаю дальше: «Полковника Ведищева Александра Артемьевича, 30 лет, происходящего из казаков станицы Николаевской, принимая во внимание причиненный им вред советской власти, руководствуясь коммунистическим правосознанием и революционной совестью, – расстрелять». Миша, что же это такое? На основании какого закона, статьи, не указывая причиненный им вред, без защитника, взять и расстрелять. Разве так можно?!
– Как видишь – можно, – вздохнул Михаил, и скулы напряглись на его лице. – Еще неизвестно, как поступят с его семьей, с родителями, с женой и детьми, если были бы. Поверь мне, Тася, их участь мне представляется весьма печальной. Меньше читай «Коммунист».
– Нет уже! – возразила Тася. – Ведь ты печатаешься в этой газете! Там впервые в жизни тебя назвали писателем, правда, в кавычках…
От полемики в газете между рецензентом и Булгаковым у Таси осталось двойственное впечатление, но, в общем-то, радостное. Обидно было за кавычки в слове «писатель», относящемся к Мише, но и ответил он рецензенту более чем достойно.
Газета «Коммунист», № 47, 4 июня 1920 года, «2-й исторический концерт Подотдела искусств»: «Концерт был посвящен творчеству Баха, Гайдна, Моцарта. «Писатель» Булгаков прочел по тетрадочке вступительное слово, которое представляло переложение первых попавшихся под руку книг и, по существу, являлось довольно легковесным. Недурно вышел и квартет Подотдела искусств, исполнивший в заключение сонату Моцарта. М. Вокс».
Таня удивилась нелогичности рецензии – легковесность лекции и «недурно вышел квартет». Значит, не столь плоха была и лекция. Миша ответил на эту заметку профессионально, по-писательски литературно и сатирически-едко.
Газета «Коммунист», 5 июня: «Не откажите поместить в вашей газете следующее: В № 47 вашей газеты «рецензент» М. Вокс в рецензии о 2-м историческом концерте поместил такой перл: «Недурно вышел и квартет Подотдела искусств, исполнивший в заключение сонату Моцарта». Ввиду того что всякий квартет (Подотдела ли искусств или иной какой-нибудь) может исполнять только квартет (в смысле музыкального произведения), и ничто другое, фраза М. Вокса о квартете, сыгравшем сонату, изобличает почтенного музыкального рецензента в абсолютной музыкальной неграмотности. Смелость у М. Вокса несомненно имеется, но поощрять воксову смелость не следует» (полностью полемика публикуется впервые. – B. C.).
Тасю обрадовал и ответ Миши, и объявление в том же номере газеты, что 8 июня во 2-м Советском театре (бывшем электрокинотеатре «Гигант») состоится концерт-лекция, посвященная творчеству Э. Грига, при участии лектора т. Булгакова.
Тася ликовала: теперь весь город узнает о Мише, и люди сами решат, какой он писатель – в кавычках или без, послушав его лекции, посмотрев в театре его пьесы, прочитав первые рассказы. Кто же этот загадочный М. Вокс? Кто скрывается за этим псевдонимом? Тем более что этот «рецензент» продолжает свою злобную малокультурную деятельность.
Газета «Коммунист», 25 октября 1920 года, «Симфонический концерт»: «В нашей критике мы исходим не из тех положений буржуазных подголосков, которые по своим личным, оторванным от пролетарских масс настроениям подходили к искусству. Мы эту личную эстетическую критику вышвырнули подальше за борт и подходим к достижениям искусства с точки зрения боевых заданий пролетарской культуры. Вот почему мы против лирической слякоти Чайковского и халтурных концертов. Мы без оглядки разрываем старое буржуазное наследство во имя творчества новой пролетарской культуры.
По-прежнему концертные залы заполняет скучная публика, а не работницы и трудящиеся. М. Вокс». А за неделю до этой заметки М. Вокс советует быть поближе к рабочим: «Начал функционировать владикавказский театр. Судя по первому спектаклю, он не создан для рабочих и трудящихся вообще. Театр посещают уставший от дневной грязной работы спекулянт и уставший от безделья владикавказский буржуа».
А 3 ноября М. Вокс утверждает, что «Гоголь – фантаст, а не «смех сквозь слезы», как хотели наивно объяснить его творчество. Гоголевские типы – это болезненные фигуры, выверты. Творчество Гоголя несомненно бредовое, нездоровое».
Критика искусства старого строя приводится наряду с различными репрессивными мерами новой власти: заводится дело 39 красноармейцев, обвиняемых в восстании против советской власти и военной измене. Их ожидает смертная казнь. Работает комиссия по очистке советских учреждений от засевших там саботирующих и неблагонадежных элементов. Комиссия по выселению буржуазии вселяет в квартиры буржуа исключительно рабочих, занимающихся производительным трудом. Булгаков пишет на табуретке – в комнатке, где они живут с Тасей, нет места даже небольшому письменному столу. Но… у Михаила и Таси появляется в городе единомышленник – Борис Ричардович Беме, адвокат, образованнейший человек. Его часто видят в городе с авоськой, наполненной книгами. Все свободное время между судебными заседаниями он использует для чтения. Уважаемая и известнейшая в городе личность.
Миша привлекает его к работе в Подотделе, но за критику Беме берется сам Георгий Александрович Астахов, главный редактор газеты «Коммунист», человек крепкого склада, уверенный в себе, для которого работа в газете лишь первый шаг в политической карьере, который громче прозвучит в критике известного городского адвоката, чем приезжего литератора Булгакова, отданного на расправу М. Воксу.
Газета «Коммунист», 17 апреля 1920 года, «Русская деревня в искусстве. Концерт Подотдела искусств»: «Выступавший перед началом концерта лектор, известный «товарищ» Борис Ричардович Беме неудачно попытался акклиматизироваться в новых условиях.
Даже теперь ставший «товарищем», адвокат Беме не мог отрешиться от привычек старого матерого либерализма при обращении к русской деревне, к народу – обратился не непосредственно к народному творчеству, а к мягкому лиризму русских бар и даже после социалистического переворота не преминул использовать для своей речи бесславное пушкинское «Увижу ли народ освобожденный и рабство павшее…» и т. д., с упорством защищал то положение, что освобождение крестьян шло сверху, а не снизу. Остановитесь, адвокат Беме, остановитесь! Не то, если вы взглянете в то зеркало, о котором говорили, то увидите… хамелеона!»
Михаил и Тася понимают, что борьба местных коммунистов с Подотделом искусств ожесточается. Уже снят с руководства Слезкин. На его месте – Георгий Евангулов, по мнению Миши, очень талантливый писатель, способный вырасти в мастера прозы. Поймут настроение Евангулова – снимут с руководства и его.
Борис Ричардович рассказывает Мише и Тасе о М. Воксе:
– Разумеется, он – профан в искусстве и литературе, но считаться с ним придется. Недоучка. Бывший студент юридического факультета. Всю жизнь будет доказывать, что он умнее дипломированных. И для Астахова не столь важны его знания, сколько военные заслуги, преданность делу революции. Вокс воевал на германском фронте, командовал ротой, в 1919 году был следователем Десятой Армии на Кавказе и сейчас играет немаловажную роль в ревкоме, а следовательно, и в редакции газеты. Посмотрите, он скоро доберется до Чехова и Пушкина. Подбивает цех молодых поэтов устроить диспут о творчестве и личности Пушкина – конечно, разоблачительный диспут. Вы руководите Лито, а ни разу не бывали в этом цехе.
– Но стихи нельзя поставить на конвейер и вытачивать их, как детали, – замечает Тася.
– Можно, – улыбается Михаил, – хотя мне тоже претит название «цех» по отношению к литературе. Литературный кружок или объединение – нормальные понятия. Мне недавно молодой поэт принес, с позволения сказать, такое стихотворение, видимо, сошедшее с его токарного станка, принятого им за литературный: «В Советской России попавший в отставку буржуй одиноко живет. Он грезит упорно о днях миновавших и в будущем счастье не ждет. И снится ему, что на Западе дальнем, в стране, где царит капитал, по-прежнему свищут нагайки богатых и бедный еще не восстал». Это же отвратительное подражание, хотя бы по ритму: «На севере диком стоит одиноко на голой вершине сосна». А вот что принесла мне девушка Соня Дальняя, тоже, наверное, псевдоним: «Дайте строить счастье жизни, исстрадался бедный люд, вы ж противитесь новизне, снова жаждете вы пут». Это же сплошная белиберда. Нет, в такой цех литературы я не ходок!
– А зря, – говорит Беме, – ходят слухи, что вас переводят заведовать театральной секцией.
– Это – не беда, – обескуражена этим сообщением, но не показывает огорчения Тася. – Миша собирается написать национальную пьесу о современной жизни.
– Это было бы здорово! Вы сразу бы утерли нос всем своим врагам! – восклицает Беме. – И учтите, что главный ваш враг – Астахов. Вы не читали его рассказ «Бескорыстность», где он открыто и упрямо утверждает, что буржуй – всегда буржуй? Вы, Михаил Афанасьевич, всегда будете у него на подозрении.
Тася раскрывает свежий номер газеты:
– Люди отказываются от самих себя, настолько ими овладел страх перед новой властью. Она даже не считается с иностранными подданными: «На ходатайство персидского консула об освобождении от реквизиции бань Сулейман-Бекова и Андреева ревком ответил так: все иностранные подданные, причисленные к классу буржуазии, должны подчиняться всем решениям РКП, почему бани от реквизиции не освобождаются».
– Вы очень хорошо сделаете, если напишете пьесу, о которой говорили, – произнес Беме, – вам будут меньше трепать нервы, и соответственно – вашей милой супруге. К тому же вы заработаете кучу денег!
– Я уже собрала черновой материал для этой пьесы. Местные обычаи, – с гордостью говорит Тася.
– Но этого мало, – вздыхает Михаил, – я не знаю в достаточной мере местные быт и историю.
– Я вам помогу найти знающего соавтора, если позволите, – предлагает Беме, – у меня есть на примете интеллигентный человек, присяжный поверенный Пензуллаев. Хотя он по национальности и кумык, но хорошо знаком с жизнью осетин и ингушей.
– Буду вам благодарен, – говорит Михаил, прощается с Беме, спешит в свой Подотдел, где он, оказывается, уже переведен из литературной секции в театральную. Михаил внешне спокоен, но, как обычно, в трудной ситуации повышается его активность. Тут же вступив в новую должность, 28 мая Булгаков составил такое письмо:
«В осетинский отдел наробраза. Прошу Вас в срочном порядке доставить нам списки осетин, желающих заниматься в Народной драматической студии сценического искусства. Студия начнет функционировать на днях.
За зав. Подотделом искусств М. Булгаков».
Тася осталась дома одна с тревожными мыслями. Она боится открыть очередной номер «Коммуниста», зная, что в каждой газете помещается покаянное письмо, автор которого не только отказывается от своего прошлого, но и проклинает его:
...
«Настоящим заявляю, что еще с середины мая прервал всякую связь с партией С. Р. и с октября стал работать в коммунистической ячейке. Причина ухода одна – жизнь гигантскими шагами пошла вперед. С. Р. застыли на месте и превратились в жалкий тормоз, превращаясь в контрреволюционеров. Знамена С. Р. забрызганы кровью своих же братьев. Под такими знаменами никто не должен оставаться. 11 мая 1920 г.
А. Попов».
Последующее сообщение повергло Тасю в шок. Генералы-ветераны Брусилов, Гутор, Забончковский и другие опубликовали воззвание, выражая готовность положить жизнь за Советскую Россию в борьбе с Польшей, и уже привлечены к делу обороны в качестве членов Особого совещания Реввоенсовета республики. Астахов насмешливо комментировал их решение: «Даже контрреволюционные по своей природе слои врагов заговорили революционным языком».
Борис Ричардович успокаивал Михаила и Тасю тем, что положение во Владикавказе лучше, чем в других местах. От белых офицеров требуют только регистрации в особом отделе Десятой Армии, а не ставят без разбора к стенке, дают работать, даже при ревкомах, как Мише в Подотделе искусств. Проявляются даже зачатки законности. В местный ревком поступают анонимные письма за подписями «красноармеец», «хлебопашец» и другими с доносами на якобы контрреволюционеров, окопавшихся в советских учреждениях. Ревком решил, что все сообщения о контрреволюционерах должны быть подписаны, авторы писем должны полностью указать свои адреса, иначе их письма рассматриваться не будут. А в мае 1920 года выездная сессия Военного трибунала республики, рассмотрев в открытом судебном заседании дело по ответственности командира конного корпуса Думенко и его штаба, установила, что комкор Думенко, начальник штаба Абрамов, начпрод Блехерт, комендант штаба Колпаков и начальник снабжения Кравченко вели систематическую юдофобскую и антисоветскую политику, ругая советскую власть и обзывая ответственных руководителей Красной армии «жидами», всячески подрывая их авторитет в глазах несознательных кавалеристов, убили политкомиссаров Захарова и Микеладзе. Решено лишить обвиняемых орденов, почетных званий красных командиров и расстрелять. Обо всем этом рассказал молодым супругам Беме.
– Я не знаю, заслуживали ли обвиняемые столь жестокой кары, нет по этому поводу закона, но сам суд над антисемитами – явление знаменательное и на моей памяти едва ли не первое в России. И я не уверен, что последуют другие. При царе ничего подобного не было. Я далеко не идеализирую советскую власть, которую во Владикавказе представляет командарм Десятой Терской Красной армии Александр Васильевич Павлов, он дитя своего строя, своего времени, есть у него и замечания в ваш адрес, Михаил Афанасьевич. Вы открыли Народную консерваторию, где в списках учащихся можно встретить представителей буржуазного населения, которые, занимая места, затрудняют туда доступ беднейшим. Очевидно, что это вина Подотдела искусств, который рассматривает прошения. Руководство консерватории определенно должно изгнать оттуда детей буржуазии, открыв самую широкую дорогу детям бедноты. И подписался Павлов скромно: «Красноармеец», чувствовал, что не прав, но иначе поступить не мог, требовали революционные обстоятельства.
– Но если ребенок талантливый, то мы можем потерять будущего Рахманинова! – вспылила Тася.
– Можем, – вздохнул Борис Ричардович. – И я не стал бы спорить с газетой, с этим «красноармейцем», поверьте, он далеко не самый худший командир, а тихо делайте так, как считаете нужным.
Михаил кивнул Беме.
Не могу не отвлечься от темы повествования, не рассказав кратко о судьбе командарма Десятой Терской Красной Армии Александра Васильевича Павлова, не безошибочно, но по мере возможности гуманно относившегося к людям. Родился в 1880 году в Витебской губернии, сын крестьянина, получил высшее земледельческое образование. Солдатом воевал с Германией, после чего был откомандирован в школу прапорщиков. После окончания школы был направлен в действующую армию, где за ряд отличий произведен в поручики и награжден офицерским Георгием 4-й степени.
Во время революции, в 1917 году, вошел в состав революционного комитета 7-й армии Юго-Западного фронта и вступил в партию коммунистов. Был оперуправляющим армией в 4500 штыков. В 1918 году до последней возможности защищал Киев. Брал Челябинск, громил главные силы Колчака, в передовом полку смелым наскоком переправился через тонкий лед Иртыша, заставив сложить оружие 15-тысячный гарнизон (1500 офицеров). Потом, в самый трудный момент на Южном фронте, был назначен командиром Десятой Армии. 2 января взял Царицын, вышел на Маныч, совместно с Конной армией Буденного разбил врага и решил судьбу Кавказского фронта. Был награжден массой подарков и высшим орденом – Красного Знамени. Тем не менее его имя кануло в неизвестность. В истории Гражданской войны остался лишь Семен Михайлович Буденный, умевший подобострастно смотреть в глаза Сталину и лихо танцевать перед ним гопак. Возможно, и все победы Павлова приписаны Буденному. Судьба Павлова неизвестна – то ли ему не простили служение в царской армии, то ли на фоне других командармов он был слишком честным и гуманным человеком, то ли пал в бою, то ли был расстрелян как скрытый враг и контрреволюционер, но имя его стерто и не осталось в памяти современников. Что же касается наших героев, то им повезло, что именно Павлов руководил Владикавказом во время их пребывания там, и не исключена возможность, что царившие при нем порядки давали возможность работать белым офицерам, лояльно относящимся к советской власти, и спасли жизни Михаила и Таси.
Но ни Астахов, ни Вокс не оставляли в покое театральную секцию, руководимую Булгаковым. Не знаю, в чьей голове родился план показать солдатский интерес к классической музыке, вероятнее всего, у Михаила, склонного к розыгрышам. Но именно он и Тася целый вечер готовили письмо в газету «Коммунист» от имени красноармейцев, которых не пустили на оперу «Демон», и Астахов поверил ему и опубликовал, хотя давно не печатал самого Булгакова, помещал лишь критические выпады Вокса против него. Письмо местами носило пародийный характер, но, подписанное «красноармейцами», оказало магическое влияние на Астахова, его сотрудников и увидело свет. В редакции письмо озаглавили «Погоня Подотдела за капиталом»:
...
«5 июня для Кавказского караульного полка был выдан пропуск в 1-й Советский театр с предложением пропустить на оперу «Демон» 25 человек. Администратор театра т. Мамин сказал, что они и так 3 дня работают для красноармейцев, а сегодня у них премьера, и ввиду этого пропускать он нас не может. А сами решили схватить хороший куш и продавали билеты для лиц, занимающих высокие посты, а также имущих владикавказцев буржуев-дармоедов, им за хорошие деньги предоставлялись свободные места и ложи. Видя все это, приходится вывести заключение, что тот, кто имеет деньги и власть, тот всегда будет на любом из представлений и увеселительных зрелищах. Мы же, красноармейцы, не имеющие ни гроша в кармане, не сможем слушать не только оперу «Демон», что для нас, не имевших возможности смотреть представления в течение полутора лет, из-за своего отступления в горы, не весьма приятно, да и неподходяще. Товарищи, когда же нам, борцам за Советскую власть и героям Красной Армии, отдающим новой власти самое дорогое – жизнь, представится та возможность, за которую мы боремся уже в течение трех лет? Наш девиз – свободное братство и смерть капиталу – поработителю трудящихся.
И что же мы видим? Презренный металл свое берет, а красноармейцы, коим вот именно теперь, и только теперь, нужно просвещение, – они ходят по-за углами, не имея возможности платить 200–300 рублей за билет. В то время как мы служили, невзирая на наши минимальные оклады, Подотдел искусств старается продать билеты подороже, ему жизнь красноармейцев безразлична, ему желательно устроить жизнь артиста так, чтобы он ни в чем не нуждался и жил бы по-старому, жизнью артиста буржуазии, а не рабочего.
Также принято выслушивать советы наших передовиков, вроде т. Асеева, который предложил борцам такое: «Да вы, мол, товарищи, не беспокойтесь, ведь вам, красноармейцам, можно устроиться где-нибудь, ну за моим стулом или в проходах». Стыдно и позорно в стране, которая борется за равенство и вообще привилегии трудящихся, гоняться за большой суммой денег, как т. Мамин, и, как предлагает т. Асеев, устроиться на помочах. Надо же, в конце концов, понять, что все мы борцы и в свободное время между собой равны, а поэтому для лиц, имеющих деньги и служебное положение, есть свободное место, а для тебя, рядового красноармейца и маленького командира, есть место повисеть в воздухе. Громогласно заявляем, что таким вещам нет места в Советской России!
Просьба другие газеты перепечатать.
(Следуют подписи.)»
– Ну как, Тася? Вроде получилось? – поинтересовался Михаил, не скрывая удовольствия от написанного.
– Прекрасная стилизация! И бедственное положение артистов задето! Завтра начнется в городе шумиха! – сказала Тася.
Рано утром она побежала в газетный киоск и купила газету.
– Я же просил купить три экземпляра! – удивился Михаил.
– Неудобно было. Вокруг продавца столпился народ. Я взяла один номер, чтобы не обращать на себя внимание. Ведь все знают, что я жена Булгакова, – грустно вымолвила Тася. Михаил, чтобы скрыть смущение, посмотрел в окно. Вот уже прошла неделя, как он репетирует в театре свою пьесу «Парижские коммунары» и после каждой репетиции провожает домой актрису Ларину, играющую в пьесе парнишку с баррикады Анатоля Шоннара. Миша послал пьесу на конкурс в Москву, об этом сообщили в местной газете, даже о том, что ее постановка готовится в центре. Это его собственная выдумка, чтобы привлечь внимание актрисы, заинтересовать ее ролью. В приписке к письму Наде Михаил не может сдержать своих чувств: «Пойду завтра смотреть во 2-м акте моего мальчика Анатоля Шоннара. Изумительно его играет здесь молодая актриса Ларина». Над ролью Шоннара он работает особенно тщательно. Меняет фразы, реплики, вместо Анатоля дает ему имя Жак – все с целью показать актрисе свое внимание и расположение. Георгий Евангулов просит Михаила срочно явиться в Подотдел, чтобы достойно ответить на письмо красноармейцев. Этого требует Астахов. «Красноармейцы не могут жить без «Демона», – чешет он затылок. – Никогда не подумал бы. Растет народ. Не по дням, а по часам. Опера – еще куда ни шло, но Гоголя, Чехова, Пушкина… Дурить народу голову их бреднями мы не позволим!»
Булгаков не появляется в Подотделе. Его видят с Лариной в том кавказском кафе, где подают шашлыки с аракой.
Евангулов сам пишет ответ газете: «В тот вечер, когда произошло недоразумение, все билеты были проданы. Пускать же в зал зрителей сверх комплекта нельзя. Что же касается того, что Подотдел искусств старается продать билеты подороже, то довожу до сведения красноармейцев, что артисты совершено не заинтересованы в приходе денег в кассу, так как вся касса полностью, без вычетов, поступает в Народный банк. Артисты же получают свое жалованье, как все служащие. То, что посещать театр в первую очередь имеют право буржуи, неправда. Три раза в неделю идут бесплатные спектакли для красноармейцев…»
Евангулов склоняется над письмом. Он честный талантливый человек и понимает, что оно не во всем правдиво, смахивает на обычную отписку. Лучше о том концерте известно Булгакову, но куда он запропастился?
Начало мая. Во Владикавказе расцветает весна. Тепло. Деревья оживают после зимней стужи, покрываясь нежной зеленой листвой. Тася садится на скамейку в Александровском сквере. Рядом усаживается высокий стройный осетин и бросает на нее пламенные взгляды. По выправке – бывший белый офицер. Он уже несколько дней буквально преследует Тасю на улицах, на базаре, караулит у ее дома. Она хмуро и осуждающе смотрит на него, видя, что он хочет заговорить с нею. Он не решается. В душе Тася не против поговорить, чтобы отвести душу. Но она – ангел Миши, в любом случае, как бы он ни вел себя. Они повенчаны и не расходились. Она не жалеет, что поклялась быть его ангелом. Видимо, вообще трудно быть ангелом, тем более такого увлекающегося и интересного мужчины, как Миша. Лучше не думать о его Лариной. У нее по-детски наивные красивые глаза, чувственные руки, она привлекательна своеобразной мальчишеской угловатостью…
Внезапно Тася резко поднимается со скамейки. Она покажет Мише, что в трудные моменты тоже способна на эмоциональный взрыв. Она не собирается устраивать скандал, сцены ревности, а садится за письменный стол. Ее заметка через три дня появляется в газете «Коммунист». Заметка не столь иронична, как Мишина статья, но основана на факте и весьма парадоксальна: «На днях в советских учреждениях раздавался табак. Получили его только работники-мужчины, а работницы-женщины были лишены этого права. А разве женщина не несет одни с мужчиной повинности и ответственность? Советская власть старается сделать все, чтобы женщина чувствовала себя равноправной с мужчиной всюду – от фабрики до театральных подмостков, а кто-то пытается лишить ее этих прав, вернуть к старому униженному положению, мол, то, что позволено мужику, не позволено бабе. Таким мужчинам не должно быть дано право решать проблемы, связанные с мужчинами и женщинами, им не должно быть места в советских учреждениях».
Тася купила пять номеров газеты со своей заметкой и разбросала их по комнате. Миша натолкнулся на одну из них, раскрыл, быстро нашел Тасину заметку, хотя она была без подписи, и удивленно посмотрел на жену:
– Тася, ты же не куришь?!
– Да! Ангелы не курят! – с сожалением вымолвила она. – Но тоже умеют писать, как видишь. Не совсем бесталанны. Что у тебя новенького?
– Ничего особенного, – вздохнул Миша. – Вокс разразился рецензией по поводу «Парижских коммунаров» и впервые не разнес в пух и прах. Даже похвалил актрису, играющую Жака Шоннара. Но пьеса слишком громоздка для сцены нашего театра. Отыграем еще два-три спектакля, и все. Ларину пригласил Пятигорский театр. Она с мужем уезжает туда через месяц.
– А ты?
– Что я?! – вздрогнул Михаил. – Я остаюсь со своим ангелом.
Он подошел к Тасе, обнял ее за плечи и грустно посмотрел ей в глаза, словно искал у нее сочувствия. Тася едва не разревелась, но сдержалась. Свою судьбу она выбрала сама… Завтра она понесет ювелиру последнее кольцо из свадебных подарков.
