Текст книги "Тени Наследия (СИ)"

Автор книги: Валерия Земцова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

Тени Наследия

Глава 1. Эхо, Чернила и Холод

Когда я была маленькая, очень любила «хранить воспоминания» о поездках и об экскурсиях. Для этого в отдельную папочку складывала билетики из музеев, театров, куда ходили, и буклетики.

Однажды, приехав с очередной экскурсии в другой город, не смогла найти свою заветную папочку. На что мама с гордостью сообщила, что провела уборку и выкинула весь "хлам".

Тогда понимание в семье совсем закончилось. Раньше я была лапочкой-дочкой, были идеальные отношения. Всё изменилось за год. Все наконец-то поняли, что я училась на гуманитарном направлении в школе не просто так, теперь учусь на искусствоведа. Пошла на работу в музей.

Являюсь хранителем истории всех веток семьи с середины 17-го века. Хорошо владею историей, а уж в части истории семьи знаю по имени всех прямых предков, их работы, переезды, передвижения, радости, потери. Ухаживаю за фамильными склепами, участвую в мероприятиях музеев, где помнят и ценят моих предков.

Вот и сейчас, по сути своей я занималась небольшой инвентаризацией, а точнее мини уборкой. Пыль, кругом была пыль. Логично было предположить что она тут как вечный жилец среди стеллажей. Ее тонкие частицы кружились в воздухе, прежде чем осесть на стопки папок. Смотрелось это как некое таинство, при слабом свете от единственной тусклой лампочки под потолком, которого едва хватало на освещение моего заваленного инвентарными книгами рабочего стола.

Неловко чихнула, поправила очки, которые вечно сползали на кончик носа, и снова уперлась взглядом в строки: "Фонд 457. Личные дела сотрудников завоза 1985-1990 гг. Коробка №12. Содержание: 15 дел, 3 приказа об увольнении..." в основном – нудятина, но были и интересные моменты.

Вообще работа младшего научного сотрудника в Областном Краеведческом Музее имени кого-то-там-очень-важного редко баловала интересными находками. Чаще всего это был вот этот подвал. Конкретно – хранилище фонда недавней истории.

Когда мне было шесть лет, я впервые побывала в русском музее. И меня, как ребёнка, впечатлила картина «Гибель Помпеи». Я стояла перед этой огромной картиной, рассматривала её. Мне было интересно и страшно одновременно. После она мне снилась каждую ночь. Меня бросало в жар. Спала со светом, бегала к родителям в кровать. Эти люди, полные страха, преследовали меня. Я выросла, но до сих пор боюсь эту прекрасную картину.

Но все же интерес к истории перевешивал все остальное. Да и я привыкла к этому царству полумрака, для меня это было убежищем. Вечная сырость (отопление, казалось, с батареями тоже тут были антиквариатом), запах старой бумаги, дешевого переплетного клея и чего-то неуловимо затхлого. Здесь, под землей, за толстыми стенами бывшего купеческого особняка, а ныне – музейного здания, гул большого города (пусть и провинциального) приглушался. Здесь было тихо и можно даже сказать уютно. Никого лишнего и постороннего, что меня вполне устраивало.

Вот я вроде бы человек образованный, интересующийся, много читаю, театры, музеи, все дела. Но блеснуть в разговоре эрудицией, в нужное время вспомнив подходящий факт, типа: "Ах, да-да-да, это как в том рассказе Чехова..." – этого я не умею. Куда девается вся полученная информация? Не мозг, а чёрная дыра какая-то. Поэтому я немного завидую тем, кто может быть интересным собеседником, умело используя имеющиеся знания. Сама в большинстве случаев отмалчиваюсь. Поэтому работа с архивами – идеальнейший вариант для меня.

Но в тишине побыть не всегда удается. Чаще всего идет работа в зале, так как работников экскурсоводов мало – приходится выручать. Это с одной стороны и бесит, и крик души. Музей работает ежедневно с 9 до 21, кроме понедельника, а с 31.12 по 10.01 вообще без выходных. Но посетители с завидным постоянством приходят в 20:30 – 20:45, а когда смотрители просят в 21:00 пройти в ближайший выход, потому что музей закрывается, ругаются. Недавно пожаловались, что их попросили, не успели всё посмотреть. После мы работаем до последнего посетителя.

– Фух, последняя коробка осталась, – выдохнула я и потянулась, чтобы сдвинуть стопку подшивок местной газеты "Наш Край" за 70-е годы.

Передо мной лежал редкостный шедевр – «Портрет неизвестной». Это ранее неизвестная копия с картины неизвестного художника, сделанная неизвестно кем, неизвестно когда, и неизвестно как попавшая в наш музей.

Пальцы скользнули по шероховатой обложке одной из них. Что это? Мурашки? Отчетливо почувствовала легкий холодок, пробежавший по спине. Раздражение в перемешку с усталостью. Будто кто-то, умирая от нетерпения – злился на передовицу, нервно листая газету. Никаких фото, громких и кричащих заголовков – лишь смутное ощущение провала, эмоций всплеск и облом. Вот как только так. Я поморщившись, вздрогнула и отдернула руку.

Эхо. Так я называла для себя весь этот процесс. Гамма чувств и эмоций доставшихся по наследству от прошлых владельцев или просто людей, прикасавшихся к вещам.

Так я называла эти непрошеные моменты, или мурашки по всему телу. Гамма эмоций и чувств от прошлых владельцев или просто людей прикасавшихся к вещам. Радость, гнев, страх, тоска – все это могло вспыхнуть в моем сознании от любого неосторожного прикосновения, как статический разряд.

Этот... дар? Неудобство, или все же проклятие? – сопровождал меня с самого детства. Старая кукла бабушки – теплая энергия домашней нежности и любви, а папины наручные часы – острый укол тревоги и волнений. А вот поручень в маршрутке на прошлой неделе...

Сжала веки, успокоилась. Сейчас главное не поддаваться панике, отогнала эту неприятную вспышку. Научилась же с этим жить уже. Даже для таких моментов специально купила себе перчатки, старалась особо не касаться вещей в общественном транспорте и магазинах. Обходила стороной и блошинки, благо их у нас в городе не так уж и много.

Поэтому я и любила архив музея – идеальное для меня место, большинство бумаг здесь были достаточно старыми, их "эхо" стерлось, притупилось, стало почти безопасным для меня. Почти.

Глава 2. Дождь, Розовые Леггинсы и тени за дверью

Дождь барабанил по подоконнику моей каморки в этой бесконечной коммуналке. Бывшее общежитие так и не избавилось от духа тесноты, временщины и вынужденного соседства. Узкий, вечно сумрачный коридор, похожий на туннель, тянулся через всю квартиру. Стены, когда-то выкрашенные в грязно-желтый, хранили шрамы перегородок и чужих жизней. Воздух – вечный коктейль из старого линолеума, щей с общей кухни и сырости. Общий туалет и кухня – эпицентры вечных войн – маячили где-то там, в концах этого царства. Скрип дверей, кашель соседа, бормотание телевизора за стеной – мой постоянный, унылый саундтрек.

Я сидела на узкой кровати, служившей и диваном, кутаясь в старый плед. Передо мной на потертом столе, заваленном книгами и бумагами, лежал открытый дневник Элеоноры. Слова расплывались от усталости и этого гнетущего чувства безысходности.

Ключ... ключ... но от чего? – прошептала я, сжимая в ладони холодный металлический предмет. Он был старинным, с причудливым узором на головке, таким чужим в этом мире покосившихся дверей и обшарпанных стен.

Внезапно мою дверь с грохотом распахнуло, впустив порыв влажного ветра и... бурю в ярко-розовых леггинсах и растянутой полосатой пижаме с кошками.

– Алиска! Солнышко! Я принесла пиццу! С двойным сыром, твоей любимой! И... ой! – Громкий треск раздался, когда огромная сумка, набитая чем-то мягким и пахнущим лавандой, зацепила вазу на тумбочке. Ваза качнулась, но, слава богу, устояла. – Фух, пронесло! Опять эти приключения на мою пятую точку! Хроняшик дома, в одного орал как резаный, пока я выбегала – представляешь, боевая машина-то скучает! Таксист чуть не въехал в фонарный столб, потому что я заметила милейшего бездомного щенка! Хотела прихватить, да вспомнила, что мой личный монстр-пожиратель корма и так требует золотого трона. Потом кофемашина в салоне взбунтовалась и устроила потоп латте... Мои новые леггинсы – ну ты видишь – теперь в фирменных пятнах «капучино-брызг». В общем, день выдался!

Лера. Полное имя – Валерия, но "официальщину" она ненавидела. Живое воплощение хаотичной, но невероятно теплой энергии. Пышные формы, кислотно-зеленый маникюр с блестками, вьющиеся пепельные волосы в небрежном пучке с выбившимися прядками. И эти огромные, лучистые карие глаза, сейчас сияющие заботой. Она работала в "Диве", и казалось, сплетни и новости всего района впитывались в нее через ножницы. Ее талант попадать в нелепые ситуации и выходить из них с улыбкой и новой байкой был легендарным.

– Лер... – попыталась я улыбнуться, но получилось криво. – Спасибо за пиццу. Ты промокла?

– Да фигня! Главное, пицца цела! – Лера скинула мокрую куртку, обнажив пижаму, и устроилась рядом, заботливо накрыв меня уголком своего пледа. Ее взгляд сразу же прилип к дневнику и ключу в моей руке. – О, опять твои древние штуки? Нашла что-нибудь новое про своих предков? Или про эту... Элеонору?

Я вздохнула. Лера была единственной, кто знал о дневнике и моих поисках. И не просто знал – она впилась в эту историю с азартом детектива и теплотой лучшей подруги.

– Почти ничего, – призналась я. – Только этот чертов ключ. Он явно к чему-то важному, но к чему? В дневнике намеки есть, но все зашифровано или намеками. Вот, например, – я открыла страницу, – “Ключ от прошлого откроет врата к истине. Но берегись теней у зеркал”. И все! Какие врата? Какие зеркала? И как это связано с тем, что случилось с моими родителями? И с Элеонорой? Она ведь тоже пропала бесследно...

Лера, уже уминавшая кусок пиццы, наклонилась, вглядываясь в пожелтевшие страницы. Ее лицо стало серьезным – редкое явление.

– Дай-ка подумать... – Она вытерла пальцы салфеткой и осторожно взяла ключ из моей руки. – Он старый... красивый. Не от квартиры точно. Может, от шкатулки? Или от какого-то тайника? В старых домах их полно. А про зеркала... – Она задумалась. – У меня вчера клиентка была, бабулька одна, из дома на Пушкинской, 15. Так она рассказывала, что в их подвале раньше было зеркало огромное, старинное, еще дореволюционное. Говорила, его все боялись, мол, в нем “не то отражалось”. Потом его куда-то убрали, лет 30 назад.

Я насторожилась:

– Пушкинская, 15? Это же тот самый дом! Дом, где жила Элеонора! И где... где исчезли мои родители, когда пытались что-то узнать!

– Вот видишь! – Лера торжествующе ткнула пальцем в воздух. – Неспроста бабуля вспомнила! Я же как губка, все впитываю! Может, ключ от того подвала? Или от комнаты рядом с зеркалом?

– Но подвал сейчас закрыт, говорят, на ремонт или просто заколочен, – усомнилась я. – И что там можно найти через столько лет?

– А вдруг? – глаза Леры загорелись азартом. – А вдруг там есть тайник? Секретная комнатушка? Или... или это ключ не от двери, а от чего-то другого? Давай еще раз пролистаем дневник, но вместе! Я тебе вторую пару глаз! И мозгов, хоть и слегка взбитых сегодняшним кофе-потопом!

Мы подвинулись ближе. Лера включила настольную лампу поярче, отодвинула пиццу. Я начала медленно перелистывать страницы, останавливаясь на загадочных отрывках. Лера читала вслух, ее обычно звонкий голос звучал сосредоточенно:

– “...Цветок папоротника расцвел в полночь, указав путь. Но путь охраняют...” Охраняют кто? Не дописано! “...Голос в трубке шептал о ‘семейном наследии’...” Наследии? Может, не деньги, а вот это все? Дневник, ключ? “...Ключ должен найти свое место у сердца дома...” У сердца дома? Что это? Центр? Камин? Лестница?

– В том доме на Пушкинской, 15, есть старинная парадная лестница с площадкой посередине, – вспомнила я. – Бабушка когда-то говорила... Она называла ее “сердцем дома”.

– Бинго! – Лера чуть не подпрыгнула. – Вот оно! “У сердца дома”! Может, там, на этой площадке, что-то есть? Ниша какая? Плитка, которую можно сдвинуть? А ключ – как раз к ней!

Она снова взяла ключ, вертя его в пальцах, прищурившись.

– Но как же зеркало? – не отпускала меня мысль. – “Берегись теней у зеркал”. Это предупреждение. Или указание? Может, ключ связан и с зеркалом тоже? Или истину можно найти, только когда и то, и другое вместе?

Глава 3. Лай, Книга и Тени Сообщества

Утро началось не с парализующего страха, а с пронзительного, неистового лая, врывающегося сквозь тонкую стену.

– Хроняшик! Умолкни, демон!– донесся сдавленный крик Леры, следом – топот ног и грохот опрокидываемой миски.

Я уткнулась лицом в подушку, но углы губ сами потянулись вверх. После вчерашней леденящей слежки этот бытовой ад с миниатюрным “ураганом в шерсти” казался почти благословением. Дверь моя распахнулась без стука (Лера считала формальности пережитком буржуазии), впустив вихрь в синюшно-фиолетовых леггинсах и с крошечным, трясущимся от возмущения пушистым комочком под мышкой.

– Алис! Спасай! Он опять объявил войну своему отражению в микроволновке! – Лера водрузила фырчащего Хроняшика мне на колени. – Твой кофе! Выручай, пока я усмиряю этого Наполеона в собачьем обличии!

Хроняшик немедленно начал вылизывать мне руку, забыв про войну, а Лера тем временем поставила на стол стаканчик с дымящимся капучино. Запах кофе смешался с ароматом ее духов (сегодня что-то ванильное) и легким собачьим “душком”.

Пока Лера пыталась запихнуть шпица в переноску под его возмущенный визг, а я отлавливала капли кофе с колен, мир снова обрел краски и звуки нормальности. Никаких теней у подъезда. Никаких подозрительных шагов в коридоре. Как будто вчерашняя ночь была дурным сном, наваждением от переутомления и древнего ключа. Но холодок от металлика, спрятанного в сумке, напоминал: сон был слишком реален.

– Так, монстр усмирен! – Лера выдохнула, поправляя выбившиеся пряди. – Я на работу, ты – на подвиги архивные. Не забудь про “сердце дома”! Я сегодня ту бабульку стричь иду, выспрашивать буду! – Она подмигнула и скрылась в коридоре, таща за собой сумку-переноску, из которой доносилось недовольное хрюканье.

Дорога в музей прошла на удивление спокойно. Я всматривалась в прохожих, в припаркованные машины, но ничего не вызвало тревоги. Может, это была просто случайность? Пьяный забрел не туда? Но холодное чувство в груди не проходило. “Они” просто стали осторожнее. Невидимее.

В хранилище фондов царил привычный полумрак и запах пыли. Тамара Петровна уже была на месте. Ее строгая фигура в темном костюме маячила среди стеллажей, она что-то раздраженно диктовала в диктофон, разбирая новую партию бумаг.

– Вернон, вы где пропадаете? – бросила она через плечо, не отрываясь от папки. – Садитесь за стол Элеоноры Карловны. Сегодня нужно разобрать коробку с пометкой “Переписка 1980-1990”. Ищите что-то связанное с ее меценатской деятельностью в городе. Остальное – в утиль.

“Стол Элеоноры Карловны”. Так я мысленно называла уголок, заваленный ее архивом. Я села, стараясь не смотреть начальнице в глаза. Вчерашнее подозрение, возникшее в темноте коммуналки, теперь казалось диким. Тамара Петровна? Суровая, прагматичная, помешанная на порядке и отчетности? Член тайного мистического общества? Нелепо.

Я погрузилась в письма. Большинство было скучными: благодарности за пожертвования, счета за покупку экспонатов, переписка с реставраторами. Но постепенно начала вырисовываться другая картина. Среди официальных бумаг попадались конверты без обратного адреса, письма на дорогой бумаге с тем же нервным почерком, что и в дневнике. И они были адресованы не только Элеоноре. Одно из них начиналось так: ”Дорогая Елена, Твои опасения насчет “Ревизионистов” разделяю. Их пыл слеп и опасен. Кассиан не понимает, что играет с огнем, способным спалить не только прошлое, но и настоящее. Наша фракция (”Архив”, как ты их метко назвала) должна оставаться твердой. Люциан прав: знание – это святыня, а не инструмент. Береги себя. И помни о Ключе. Он – последний арбитр...”

Елена. Имя моей матери. Сердце ёкнуло. И “Ревизионисты”... “Архив”... Это же фракции “Хранителей” из дневника Элеоноры! Значит, мама точно была вовлечена! И переписывалась с кем-то... Кто этот “Люциан”? И причем тут Ключ? Я жадно вчитывалась. Письмо было обрывочным, часть страницы вырвана. Дальше шли какие-то туманные рассуждения о “цепкости прошлого” и предупреждение не доверять “новым союзникам Кассиана в городской администрации”.

Я украдкой посмотрела на Тамару Петровну. Она стояла у своего стола, листая толстую учётную книгу. Ее профиль был резок, губы плотно сжаты. Внезапно она отложила книгу и резко повернулась ко мне. Взгляд ее холодных глаз остановился на стопке писем в моих руках.

– Вернон, вы что-то нашли? – спросила она ровным, но каким-то... пристальным тоном.

– Пока... ничего существенного, Тамара Петровна, – я постаралась, чтобы голос не дрогнул. – Переписка о закупках для коллекции фарфора.

– Фарфор, – она фыркнула, и в этом фырканье прозвучало знакомое презрение. – Богатые чудаки и их безделушки. Копайте глубже, Вернон. Ищите что-то... весомое. Элеонора Карловна любила окружать себя тайнами. Но все тайны рано или поздно становятся пылью в архивах. Особенно те, за которыми гоняются безрассудные мечтатели. – Она подчеркнула последние два слова, и мне показалось, что в ее взгляде мелькнуло что-то тяжелое, почти... предостерегающее. Как будто она знала. Знала, что я ищу не фарфор.

Она повернулась и ушла вглубь хранилища, ее каблуки отстукивали четкий ритм по бетонному полу. “Безрассудные мечтатели”... Так в письме называли “Ревизионистов”? Или это было общее ее отношение ко всем, кто верил в тайны?

Я снова погрузилась в бумаги, но теперь с удвоенной осторожностью, прислушиваясь к шагам начальницы. В дневнике Элеоноры, который я прихватила с собой (рискованно, но иначе никак), я нашла еще один намек: ”Встреча с Вратником сегодня. Передал книгу. “Хроники Забвения”. Говорит, это ключ к понимаю их методов. Но читать опасно. Знания в ней... как тени. Цепляются.”

“Вратник”? Книга “Хроники Забвения”? Ключ к методам “Хранителей”? Я лихорадочно перебрала коробку. Среди писем и счетов не было никакой старой книги. Может, она у Элеоноры дома? Или... или “Вратник” – это тот, кто передал письмо моей маме?

К концу дня голова гудела от имен, фракций и загадок. Я аккуратно складывала документы, стараясь ничего не пропустить. И тут мой взгляд упал на толстый, ничем не примечательный том в кожаном переплете без названия, лежавший в самом низу коробки. Я не помнила, чтобы видела его раньше. Я открыла его. Страницы были исписаны тем же знакомым почерком Элеоноры, но это был не дневник. Это были... записи. Выдержки из других, очень старых книг, схемы, списки имен с пометками. На титульном листе, выведенным мелким, старательным почерком, стояло: ”Хроники Забвения. Выписки и комментарии. Э.В.Д.Л.”

Глава 4. Розовый Детектив и Бомжи– Моралисты, Пыль Архивов

Утро началось бодро – с аромата свежесваренного кофе… ах нет, это был шпиц, который за ночь обоссал всю входную дверь с таким энтузиазмом, будто метил границу государства. Пока я стояла в ступоре, пытаясь осознать масштабы трагедии, он гордо прошёл мимо с тапком в зубах – вторым за утро. Первый уже лежал в углу, без подошвы и с выражением “RIP” в его куске. День обещал быть продуктивным. Только не у меня. У шпица – да.

Солнце едва пробивалось сквозь занавешенное тряпьём окно моей каморки, когда дверь распахнулась, и на пороге возникла Лера – в полной боевой готовности. На ней были не просто штаны – сегодня это были лосины цвета электрик с принтом “котики в космосе”, огромные солнечные очки и ярко-рыжий парик, который торчал из-под вязаной шапки с помпоном.

– Вставай, соня! Операция “Сердце дома и зеркало Люциана” начинается! – прошептала она с пафосом шпиона из дешёвого боевика. – Я разработала план! Мы – две скромные любительницы… урбанистического искусства! Фотографируем старые подъезды для инстаграма! Никто не заподозрит!

Я тяжело вздохнула, посмотрела на дверь с жёлтым следом ночного преступления, на шпица, жующего шнурок, и поняла: день обещал быть насыщенным. Особенно, если я переживу Лерин план.

– Лер, парик? Серьезно? – я протерла глаза, пытаясь осознать это сияющее чудо на пороге.

– Камуфляж, Алис! Ка-му-фляж! – Она торжествующе ткнула пальцем в парик. – В этом районе все всех знают. А так – мы загадочные незнакомки! Инфлюенсеры! Хотя, – она сняла очки, задумчиво глядя на парик, – может, стоило взять синий? Рыжий – это слишком... заметно.

Пока я пыталась привести себя в человеческий вид, Лера разложила на столе "снаряжение": два старых телефона (для фото), пакетик семечек ("для правдоподобности"), перцовый баллончик ("на всякий пожарный, вдруг там не только привидения в зеркале, но и реальные гопники"), и... бутылку дешевого портвейна.

– Лера, портвейн?!

– Не смейся! Это – ключ к сердцам местных консьержек и бабулек на лавочках! А их показания – бесценны! Проверено на практике! Бабушка Надя после двух стопочек пела, как соловей! Хотя... пела она про своего покойного мужа и его любовь к соленым огурцам. Но детали!

Дорога до Пушкинской, 15 прошла под непрерывный Лерин комментарий о прохожих ("Смотри, мужик в тапочках и смокинге! Наш человек!"), котах ("Васька! Тот самый! Видишь, как он настороженно смотрит? Чует недоброе!") и архитектурных изысках подъездов ("О, этот лепной ангел с отбитым носом – просто шедевр хрущевского барокко! Щелкай!").

Дом на Пушкинской, 15 предстал во всей своей величественной, но обшарпанной красоте. Грузное сталинское здание с потрескавшейся штукатуркой, зарешеченными первыми этажами и тем самым парадным подъездом с "сердцем" – широкой лестничной площадкой посередине. Лера немедленно начала щелкать телефоном, громко восхищаясь "атмосферой старины" и "уникальным духом места", чем привлекла внимание двух бабулек с авоськами.

– Девочки, фотографируете? – спросила одна, прищурившись. – Красиво тут, да? Только подвал наш не фотографируйте. Там сейчас... – она понизила голос, – Резервисты. Свои порядки завели.

Лера немедленно достала портвейн и две пластиковые рюмки из кармана походного рюкзака.

– Бабуленьки, дорогие! А расскажите про этот подвал! Для нашего блога "Тайны старых стен"! Мы в восторге от атмосферы!

Пока Лера "брала показания" (и делилась портвейном), я незаметно обследовала задний двор. Он был завален хламом и зарос бурьяном. И там, за полуразвалившимся сарайчиком для угля, я увидела лазейку. Старый, проржавевший люк, почти скрытый кустами лопуха. Крышка была сдвинута вбок, оставляя узкую щель. Рядом валялись пустые бутылки и обрывки какого-то тряпья. Классический лаз в подвал, используемый либо местными бомжами, либо... теми, кто хотел попасть туда незамеченным.

– Лер! Иди сюда! – прошипела я.

Лера, слегка порозовевшая от портвейна и беседы, подскочила, чуть не споткнувшись о свои же ноги.

– Опа! Тайный ход! Как в фильме! – Она сияла. – Только грязный... и пахнет... специфически. Ну ничего, мои балетки уже видали виды! Поехали!

С трудом отодвинув тяжелую крышку, мы спустились по скользким, облезлым ступенькам в кромешную тьму. Включили фонарики на телефонах. Луч света выхватил из мрака царство запустения: горы хлама, покрытые толстым слоем пыли и паутины, сломанную мебель, какие-то ящики... и огромное пространство в глубине, отгороженное грубыми досками. Там, судя по всему, и было "царство Резервистов". И где-то там должно было быть зеркало.

Мы осторожно пробирались вперед, Лера комментировала шепотом:

– Смотри, Алис, бутылка из-под "Столичной" 1982 года! Раритет! А вон – телевизор "Рекорд"! Бабушка Надя говорила, у них тут целый музей хлама... Ой!

Она споткнулась о что-то металлическое. Грохот разнесся по подвалу, эхом отражаясь от стен. Мы замерли, сердце колотилось где-то в горле.

И тут из-за деревянной перегородки появился свет. Не яркий, а тусклый, мерцающий, как от керосиновой лампы. И фигуры. Их было трое. Они вышли медленно, величаво, словно выходя на сцену. Одежда... одежда была лоскутами, грязной, местами прожженной. Но накинута она была с таким достоинством, словно это были мантии. Один – высокий, худой, с седой, спутанной бородой до пояса – нес ту самую керосиновую лампу. Другой, коренастый, с лицом, скрытым глубоким капюшоном из мешковины, опирался на изящную, но сломанную трость с набалдашником в виде львиной головы. Третий, помоложе (относительно), с усами щеточкой, закрученными вверх, и в потрепанной... цилиндре?!... поправлял на носу монокль, закрепленный на веревочке.

– Молодые люди! – раздался голос. Это говорил Человек с Моноклем. Голос был низким, бархатистым, с идеальной дикцией и легкой, неуловимой хрипотцой. – Какими судьбами вы потревожили наше... уединение?

Лера, оправившись от шока, выдавила улыбку:

– Здрасьте! Мы... мы тут фотографируем! Для блога! Урбанистика! Старые подвалы – это же такой андеграундный шик!