Текст книги "Сиреневый ветер Парижа"

Автор книги: Валерия Вербинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава четырнадцатая

Гейгер был мертв и не скрывал этого.

Рэймонд Чандлер. Вечный сон, VII

Три часа спустя.

Натюрморт с трупом

Сначала это дело казалось легким, потом стало сложным. Я заприметил ее в аэропорту: обыкновенная серая мышь, восторженно таращившаяся по сторонам. Наверняка она впервые была в Париже, и я готов был держать пари на что угодно, что до этого она не покидала свою деревню. Главным было то, что лицом, да и фигурой, она как две капли воды походила на Ник. Я обратил на это ее внимание.

– Ник, посмотри…

– Не называй меня так, – прошипела она, поправляя тяжелые темные очки, скрывавшие пол-лица.

Я не обиделся. Видите ли, я слишком любил ее, чтобы на нее обижаться, к тому же последние дни ей приходилось нелегко, и она вся была на нервах. Принц бежал, и она знала, что спецслужбы ее не защитят. Они поместили ее под охраной в какой-то липовый санаторий, но с моей помощью ей удалось скрыться. После того как я устроил ей побег из панамской тюрьмы, это было для меня сущим пустяком.

– Вылитая ты, – сказал я, указывая на Мышь.

Наверное, одна и та же мысль возникла у нас обоих. Мы сразу же передумали покупать билеты в Венесуэлу на мистера и миссис Уоллес, сели в машину и поехали за такси Мыши, которая, как оказалось, прилетела не одна, а со своим приятелем.

– Ничего не выйдет, – сказала Ник, едва я намекнул ей на свой план. – Волосы, отпечатки пальцев, да мало ли что еще.

– Ее никто не знает, – возразил я.

– Мы не можем быть в этом уверены, – огрызнулась моя подруга.

Однако она не могла не согласиться с моими доводами. В конце концов, ей надо исчезнуть во что бы то ни стало, и лучше всего, если ее смерть не будет вызывать сомнений.

– Мы укоротим ей волосы, – предложил я, – оставим при ней кое-что из твоих вещей. О пальцах не беспокойся: я устрою так, что отпечатки нельзя будет снять.

– Автокатастрофа?

– Лучше, если будет очевидно, что это убийство, замаскированное под несчастный случай. Так будет убедительнее.

– Ее приятеля придется убрать.

К Ник возвращался здравый смысл. Она расцветала буквально на глазах.

– Я сам займусь этим.

– Если ее начнут искать, мы погорим. Не забывай об этом.

– А мы сначала зададим ей пару вопросов. – Я улыбнулся и сжал Ник руку. – Используем остатки нашего чудо-средства, которое мы раньше испытывали на пойманных агентах спецслужб, которые не хотели говорить. Заодно посмотрим, что это за птица.

Она вышла из отеля раньше, чем я думал, – чтобы купить открытки или еще какую-то мелочь. Вырубить ее и затолкать в машину было делом одной минуты. Мы привезли ее в нашу берлогу, вкололи одну ампулу и узнали все, что хотели. Самое смешное, что ее имя тоже оказалось Вероника.

Мы сразу же воспрянули духом. Нет, здесь ее никто не знает. Она говорила покорно и терпеливо, как сомнамбула, и я не удержался и стал задавать ей всякие похабные вопросы, но Ник меня оборвала.

– У нас мало времени. Тащи сюда ножницы и мою старую одежду. Я переодену ее, а ты возвращайся в отель. Надо избавиться от этого Дениса.

– А твоя татуировка? – внезапно спросил я. – Как быть с ней? Если ее не будет на месте…

Ник немного подумала.

– Тут напротив живет один мастер.

– Да? И как ты его заставишь сделать татуировку девушке, которая лежит в отключке? – После допроса мы вкололи ей сильное снотворное.

– Объясню, что это пари, – безмятежно ответила Ник. – Не волнуйся, он никому не расскажет. Я позабочусь об этом.

– Решено, – сказал я, целуя ее на прощание.

Я подъехал к отелю и через черный ход поднялся в номер Дениса. В отличие от своей Мышки он не говорил по-французски, и мне пришлось поднапрячься, чтобы по-английски втолковать ему, что с его драгоценной произошел несчастный случай и ему надо как можно скорее пойти со мной. Он страшно взволновался, и мне пришлось его успокаивать. Я добавил, что у него есть пять минут на сборы, я буду ждать его возле гостиницы. Если бы он был поумнее, то мог бы сообразить, что ни в одной стране не посылают таким образом за родственниками потерпевших. Когда мы отошли от отеля на достаточное расстояние, я разделался с ним и забрал из карманов все вещи, чтобы имитировать ограбление, после чего вернулся к своей машине и уехал.

Ник тем временем разобралась с татуировщиком, который сделал свою работу на совесть, и переодела своего двойника. Когда я ее увидел, мне чуть не сделалось плохо – настолько она была похожа на мою Ник. Полчаса, если не больше, ушло на препирательство из-за ее любимого пистолета, который Ник ни за что не хотела оставлять двойнику. Я, однако, убедил ее, что обратное было бы неразумно, потому что всем известно, что она никогда с ним не расстается. Наконец Ник согласилась с моими доводами, но из чистого упрямства разрядила пушку, прежде чем отдать ее мне. Также мы оставили при двойнике паспорт и несколько вещей, чтобы все выглядело более или менее правдоподобно.

– Черт, – сказала Ник внезапно, – она же зарегистрировалась в отеле! Ее будут искать!

Впопыхах мы совсем забыли об этом. Мы молча смотрели друг на друга, и тут меня осенило.

– Но она же может выехать. Ведь ты – это она, разве нет?

Ник просияла. Мы решили, что я подброшу ее в отель, после чего мы разделимся: она займется трупом татуировщика, а я – двойником. Вдвоем мы перенесли Мышку в багажник и с легким сердцем отправились в путь. В отеле все прошло отлично. Я уже знал, где приблизительно произойдет «несчастный случай», и ничто на свете не могло помешать мне осуществить задуманное. Мысленно я уже ликовал, предвкушая, как мы с Ник будем смеяться, оставив позади все наши неприятности. Я достал пачку сигарет, чтобы закурить, и тут обнаружил, что она пуста.

Знаете, я всегда смеялся над страшилками, которые придумывают, чтобы заставить людей завязать с курением. Однако теперь я понимаю, что лучше бы я бросил курить хотя бы за день до того, как мы с Вероникой повстречали Мышку в аэропорту. Потому что тогда – о, тогда все было бы совсем иначе. Но судьба изобретательна, и милее всего ей погубить нас нашими же руками.

До места будущей аварии оставалось ехать еще прилично, и мне вовсе не улыбалось остаться без сигарет на несколько часов. Я припарковался и пошел за сигаретами, а когда вернулся, увидел, что машины нет. Она исчезла, а вместе с ней и двойник.

Я был в бешенстве. Однако, взяв себя в руки, я решил, что надо действовать, и как можно скорее. Все угонщики промышляют по своим районам, иначе у них будут серьезные неприятности. Поэтому я достал сотовый и задействовал свои старые связи. «Я нахожусь недалеко от Сиреневой заставы, кто именно промышляет тут угоном машин?» Также я спросил, кому они поставляют угнанные тачки.

Человек сказал, чтобы я перезвонил через два часа, тогда он все узнает. Мне было нелегко дать знать Ник о нашем провале, но я обязан был это сделать. Долгое время она молчала, потом сказала: «Не вини себя. Всякое бывает». Я хотел еще что-то сказать ей, но она повесила трубку, и я в который раз проклял себя за дурость.

Скупщика машин звали Азиз, и я решил начать с него. Моя машина уже стояла у него в гараже, я сразу же узнал ее. С Азизом были два его взрослых сына, крепкие, угрюмые ребята, но, когда я начал задавать вопросы, в живых оставался лишь он один. Дрожащим голосом он рассказал, что тачку ему доставили ребята из банды Дидье Данжо. Я спросил, заглядывал ли он в багажник. Он стал божиться, что еще не успел. Я заставил его поднять крышку – двойника не было на месте. Я пригрозил, что прострелю ему колено, и он сразу же вспомнил, что угонщики болтали о какой-то девице, которую они будто бы там нашли. Похоже, они отпустили ее на все четыре стороны.

Я не стал долго мучить старика и, разобравшись с ним, отправился на поиски Дидье. Он был под кайфом, и ему было плевать, что я вооружен. Ничего я от него не добился и, пристрелив его, отправился ко второму угонщику, Ксавье. Вот уж не ожидал, что этот парень окажется крепким орешком. По каким-то причинам он наотрез отказывался говорить об этой девице. Я убил его, но тут появился еще один крысеныш из их банды. На мое счастье, убегая, он споткнулся, и я легко разделался с ним.

Потом я сопоставил кое-какие факты. Я не верю в случайности, и то, что Ксавье так выгораживал эту Серую Мышь, свидетельствовало о том, что между ними имелась какая-то связь. Пока я ее не нащупал. Весьма возможно, что девица принадлежала к русской мафии – скажем, была курьером или чем-то в этом роде. Но тогда бы она не дала так просто себя взять. Я позвонил Ник и сообщил ей свои выводы. Она обозвала меня идиотом. Что же, я и впрямь им был, как показали последующие события.

Мне пришло в голову, что если она связана с Ксавье, то вполне может наведаться к нему. Так как в квартире лежали два трупа, а мне не хотелось, чтобы меня нечаянно обнаружили на месте преступления, я занял позицию в доме напротив, предназначенном к сносу. Через несколько минут она и впрямь появилась и, вызвав «Скорую», ушла. Я проследовал за ней, хотя это было не так-то легко: она петляла, шла то в одну, то в другую сторону, и один или два раза я ее терял, но потом снова находил. Я дрожал, боясь, что ее могут опознать как Веронику Ферреро, задержат, снимут у нее отпечатки пальцев и поймут, что обознались. О, тогда ей будет что порассказать, поверьте мне! Любой ценой надо было это предотвратить.

В конце концов, она, провернув довольно нехитрый фокус, остановилась в грошовой гостинице в паре кварталов от Эйфелевой башни. Я позвонил Ник и сообщил, что нашел двойника и что наши треволнения скоро закончатся. Но у этой гостиницы черный ход был заперт, а в холле постоянно дежурил портье и торчал кто-нибудь из туристов. Нельзя было, чтобы меня здесь видели, и я выжидал удобного момента, чтобы проникнуть незамеченным. Наконец, когда группа туристов возвращалась в гостиницу после экскурсии, я смешался с ними и проскользнул к лестнице. Оставалась только одна сложность – узнать, в каком именно номере остановился двойник, а для этого надо было понять, кто вообще где живет, и понаблюдать за приходящими и уходящими.

Нормальный человек, которому есть от кого скрываться, выбрал бы первый [9]9
  То есть наш второй этаж; первый во Франции нежилой.


[Закрыть]этаж, чтобы в случае чего выпрыгнуть в окно, но Мышь особым умом не отличалась, и в конце концов я вычислил ее номер на последнем этаже. Когда я хотел войти к двойнику, то заметил, что из двери, расположенной дальше по коридору, высунулась физиономия какого-то гнусного старикашки. Я еле успел спрятаться за выступом стены. Не оставлять следов своего присутствия – от этого в нашем плане очень многое зависело.

Наконец все успокоилось, и я на цыпочках подкрался к двери нашей Мышки. Где-то работал телевизор, шел матч, футбольные трибуны ревели, и я тотчас же сообразил, что теперь могу действовать практически без помех. Я открыл дверь отмычкой, но меня ждал сюрприз: изнутри створку подперли чем-то тяжелым. «Была не была», – решил я и достал пушку. Проверил патроны в обойме, не спеша навинтил глушитель. Потом постучал, пробормотав что-то фальшивое о полотенцах.

Бог знает как, но она меня почуяла. Я стрелял сквозь дверь и промахнулся. Налег плечом – дверь подалась, и я ворвался в номер. На кровати валялся пистолет Ник, но я-то отлично знал, что он разряжен. Она, эта идиотка, пыталась спрятаться за мебелью, но ее песенка была спета. Я загнал ее в угол, за большую кровать, накрытую коричневым покрывалом, и выстрелил еще раз. Наверное, я раздробил ей позвоночник – так дико она завыла. Меня ее крики, наоборот, успокоили. Не люблю, когда жертвы начинают корчить из себя героев. Если ты обречен, умей смириться с этим.

Я подошел к ней. Она извивалась, прикрывая рукой живот, на губах у нее выступила кровь. Глаза, совершенно безумные, смотрели на меня. Она была донельзя жалка. Самое противное в проигравших – то, что они всегда жалки.

Я сказал что-то вроде:

– Ну что, отпрыгалась, детка?

Ее ответ меня рассмешил.

– Я не Вероника Ферреро, – пролепетала она с усилием.

Блин, да я и сам знал это! Собственно, именно поэтому я должен был ее убить.

– Я знаю, – сказал я.

Если бы я не тратил время на разговоры, а просто всадил бы пулю ей в голову, то не произошло бы то, что произошло вслед за этим. А именно: она, оскалясь, выхватила из-под куртки черный полицейский пистолет и выстрелила в меня. Прямо в сердце.

После того как я умер, она выстрелила еще два или три раза – не знаю. Я упал прямо на нее, распростертую за кроватью. Мое тело больше мне не принадлежало, и сам я больше не принадлежал никому. Я бы хотел убить ее, но, в конце концов, с пулей в животе она и так протянет недолго. Может быть, я улыбнулся – не знаю.

Она скинула мое тело с себя, сплюнула красным, перевернулась на бок, уронила пушку на пол, тотчас подобрала ее и с трудом встала на ноги. Хотите верьте, хотите нет, на ее одежде не было ни капли крови. Она меня одурачила. Эта жалкая Серая Мышь, у которой за всю ее никчемную жизнь было меньше дюжины любовников, одурачила меня. Она притворялась, она поимела меня так, как не поимели спецслужбы шести стран, гонявшиеся за мной по всем континентам – разве что не в Антарктиде. Она меня поимела, эта гнусная… И теперь я был мертв и ничего не мог сделать.

Она обшарила меня, забрала мобильник, бумажник – все, что я имел при себе. Подобрала мою пушку, проверила патронник, отвинтила глушитель, уложила пушку и глушитель в сумку Ник. Забавно – она до сих пор не рассталась с этой сумкой, представляете?

Заметив, что мобильник выключен (я всегда делал так, когда предстояла серьезная работа, чтобы его трезвон не выдал меня в самый неподходящий момент), она включила его, бросила на диван, поискала на полу и забрала свои гильзы. Полная идиотка – все равно, когда из меня извлекут пули, их калибр ни для кого не составит тайны.

Потом она исчезла в ванной, и я услышал, как течет вода. Она вернулась через несколько минут, на ее лице блестели капли влаги. Поглядев на меня, она улыбнулась, смахнула рукой воду с лица и стала рыться в сумке. Она извлекла оттуда какой-то невесомый предмет, название которого я забыл, и положила мне на грудь.

Мобильник заверещал, когда она уже собиралась уходить. За стеной рыдал стадион. Кажется, наши забили два гола подряд… Она прижала мобильник к уху и тихо заговорила. Правда, я не понял, зачем она так старательно изображала мой акцент. Наверное, я немного устал.

Потом она забрала сотовый, сумку и ушла, тщательно затворив дверь. На мое лицо села муха, и я не мог сделать ничего, чтобы согнать ее. Совсем ничего.

Первым появился он. Присел на корточки рядом с моим телом, прикусил нижнюю губу, глядя в мои остекленевшие глаза. Но я ничего не мог ему сказать. Наверное, он понял это и ушел на цыпочках, так же тихо, как пришел.

Ник явилась позже. Я никогда не думал, что она умеет плакать, но над моим телом она заплакала. Она гладила то, что было моим лицом, и губы ее тряслись. Я хотел бы, чтобы она осталась со мной навсегда, но она была живая, а я мертвый. Я понимал, что будет неразумным просить ее об этом.

– Дитрих, – прошептала она. – Милый мой Дитрих, я отомщу за тебя. Клянусь!

Она поцеловала кончики своих пальцев, дотронулась ими до моих губ, забрала с моей груди металлический предмет и удалилась, как тень, растворившись в ночи.

Под конец появилась полиция, которую утром вызвала уборщица. Входя в номер, она пела фальшивым голосом, но при виде меня всплеснула руками, завизжала и бросилась прочь. Доктор осматривал меня, фотограф сверкал в лицо яркой вспышкой, которая, однако, ничуть не слепила меня. Я отдал им свое тело, потому что оно больше не было моим. Уже две мухи суетились над моим лицом.

Вот и все. Мне не больно, не грустно, не холодно, не страшно. Скоро меня засунут в черный мешок и повезут в машине по парижским улицам, которые я не увижу. Блондин в бежевом плаще, осматривавший мои ранения, только что поднялся и объявил, что меня можно забирать.

Все кончено – или все только начинается? В мире, где я нахожусь теперь, нет ни начала, ни конца, ни времени, ни пространства. Впрочем, и слова тут тоже не важны.

Глава пятнадцатая

Похоже, что кто-то хочет попытаться меня убить. Только я ума не приложу, кто, зачем, когда и как собирается это сделать.

Рекс Стаут. Требуется мужчина, I

«Жила-была Красная Шапочка. Пошла она однажды погулять по Парижу, а там ей встретился Серый Волк. Ну, Красная Шапочка его и съела».

Скажете, вздор? Согласна. Но как, как еще мне воспринимать то, что только что произошло?

В жизни своей я прочитала, наверное, тонну детективных романов. И теперь, когда я окончательно и бесповоротно увязла в детективе, ставкой в котором является моя жизнь, в голову мне приходят только такие глупости.

Довольно. Надо взять себя в руки и не поддаваться истерике. Я убила человека, но он первым хотел убить меня, так что сам виноват. Кто сумел, тот и поимел. Ну и так далее.

Но никакой истерики нет и в помине, напротив, есть четкое и спокойное удовлетворение – да-да, именно удовлетворение оттого, что все обернулось именно так. Я не причитаю, не рыдаю, не заламываю руки, как это сделала бы любая положительная героиня на моем месте. Наверное, дело в том, что в конце концов я не такая уж и положительная. В сущности, положительные герои меня по большей части раздражали. Они бестолковы, вечно доверяются не тому, кому следует, бездействуют, когда сидеть сложа руки смерти подобно. Они постоянно кого-то предают – то себя, то других. Других чаще. Совершив ошибку, за которую всегда расплачивается их лучший друг, они вздыхают и сетуют, что такова жизнь. Они не чисты, но хотят при любых обстоятельствах выглядеть чистенькими. Почему автор постоянно приканчивает вместо этих убогих полнокровного отрицательного героя, наделенного умом, хитростью, энергией и изворотливостью, который не колеблясь действует, когда это надо, и порой изрекает весьма глубокомысленные истины (правда, как правило, не к месту и не вовремя, ибо у трупа сахарно-кристального врага, которому эти истины обычно адресуются, сердце непременно оказывается с правой стороны и он всегда восстает из мертвых в самый неподходящий момент), для меня загадка. Хотя, если быть откровенным, нет на свете существа более пугливого, чем автор.

Как видите, чтение романов приводит к тому, что свою собственную жизнь начинаешь воспринимать как один из них. Парадокс заключается в том, что мой роман, по-видимому, рискует в любой момент оборваться, и я так и не узнаю, чем же все закончится.

Истина «чему быть, того не миновать» всегда представлялась мне крайне спорной, но я согласна с тем, что нельзя изменить того, что уже было. Мой оппонент, которого я уложила то ли со второго, то ли с третьего выстрела, свалился прямо на меня, и мне пришлось потрудиться, чтобы вылезти из-под его тела. Я на четвереньках доползла до кровати, но сил забраться на нее у меня уже не было, и я просто села на пол, вытянула ноги и стала глубоко дышать, мысленно считая удары своего сердца. Может быть, оно прыгало как кенгуру, а может быть, как заяц. Я видела зайца всего раз в жизни, а кенгуру не видела вовсе, и вообще, в тот момент мне определенно было не до них.

Немного успокоившись, я задумалась о своем будущем. Если меня обнаружат в этой комнате со свеженьким трупом на полу, с пистолетом в руке и, что самое скверное, в обличье ненавистной сеньориты Ферреро, у меня будут неприятности. Какого рода – зависит от того, к кому я попаду, но, вообще говоря, вряд ли мне будет лучше, чем теперь. Значит, надо сделать так, чтобы меня не обнаружили. Я знала, что я не террористка; я знала, что убила, защищая свою жизнь, но, в общем (а также в частностях), моя история настолько невероятна, что отзывчивость со стороны властей мне не грозит… по крайней мере пока.

«Надо бежать», – решила я. Но сначала надо было сделать еще кое-что.

Я оглядела свою одежду: пятен крови моего гостя на ней не оказалось, и это меня, не скрою, обрадовало. Я бросила пистолет в сумку и осмотрелась в поисках второго. Он лежал у руки мертвеца, и мне стало любопытно, смогу ли я свинтить с дула глушитель – в фильмах и не такое увидишь. Оказалось, что смогу. В обойме осталось шесть патронов, и я решила, что они мне могут пригодиться. Пистолет гостя и глушитель тоже отправились в сумку, после чего я подошла к трупу, перевернула его лицом вверх, ухватив за куртку, и методично начала обыскивать. Мне было интересно узнать (такая вот я мазохистка) имя человека, явившегося препроводить меня из этого лучшего из миров в еще более лучший, о чем я его вовсе не просила. Труп был еще теплый, и, хотя меня передергивало, когда я прикасалась к нему, мои усилия были вознаграждены. Первым делом я обнаружила мобильник, а во внутреннем кармане лежало портмоне, набитое дензнаками объединенной Европы. Я с удовлетворением убедилась, что террористы, подобно мне, предпочитают наличные кредиткам, что значительно упрощало мою жизнь. Теперь я знала, что мне не придется трястись над каждым грошом, чтобы дотянуть до завтрашнего дня. В портмоне были еще водительские права на имя Вальтера фон Крузе, такие красивые и аккуратные, что не могли не быть поддельными, но никаких других бумаг или документов там не было. Я снова обыскала тело, стараясь не смотреть на дырочки в груди, из которых бежали струйки крови. Ни единой зацепки. Тут я обратила внимание, что мобильник отключен, и включила его. Ничего не произошло. Я бросила его на диван, поднялась на ноги, ощущая дрожь в коленках, но она скоро прошла. В фильмах преступник всегда забирает свои отстрелянные гильзы, и я не видела причин, отчего бы и мне не поступить так же. Одну гильзу я, правда, так и не нашла, да еще испачкала пальцы – то ли маслом, то ли порохом, не знаю. В ванной я помыла руки, прополоскала рот – укушенная изнутри щека надсадно болела – и плескала себе в лицо холодную воду до тех пор, пока не почувствовала, что окончательно пришла в себя. Мое отражение – двойник Вероники Ферреро – сурово смотрело на меня из зеркала.

– Ты молодец, – сказала я ему, прежде чем выйти из ванной.

Пора было делать ноги. Я выключила телевизор, взвалила на плечо сумку – она показалась мне тяжелой, и неудивительно: из трех пистолетов, лежащих в ней, один был точно лишним. Даже если на минуту поверить, что я смогу палить с двух рук, как в вестерне, пистолет Вероники Ферреро мне все равно не нужен. Я вытащила его, и тут мне в голову пришла замечательная мысль: я подошла к убитому и положила оружие ему на грудь. Вальтер фон Крузе не протестовал, а мысль о том, что эту картину увидит сеньорита Ферреро, если паче чаяния нагрянет сюда, прибавила мне бодрости. Я же говорю: я не положительная героиня.

Тут мне в глаза бросился лежавший на диване мобильник, о котором я совсем забыла. Я взяла его и стала просматривать список сделанных с него в последнее время вызовов. Оказалось, что по большей части мой гость переговаривался с одним и тем же абонентом. Я заколебалась, но искушение было слишком сильным. Я почти уступила ему, когда мобильник пронзительно заверещал у меня в руке, так что я подпрыгнула чуть ли не до потолка. Разозлившись на себя, я покрепче стиснула хрупкий аппарат. Я не сомневалась, что звонить мог только один человек, и, не скрою, мне было любопытно с ним побеседовать. То есть с ней.

– Дитрих, ты где?

Значит, я угадала: никакой он, к дьяволу, не Вальтер. Клянусь, я была готова погладить себя по головке за сообразительность. Это чистое ребячество, но, поверьте мне, это именно так.

– Дитрих!

Голос был глуховатый и доносился издалека. Говорила, несомненно, женщина. Я напрягла слух и расслышала звяканье то ли вилок, то ли блюдец. «Кафе», – подумалось мне, и я сипло и совершенно неожиданно для себя голосом Дитриха выдавила:

– Ja? [10]10
  Да? ( нем.)


[Закрыть]

Это было единственное слово, которое я знала по-немецки. И, представьте себе, оно сработало.

– Ты где? – в голосе Вероники звучало раздражение.

– А ты как думаешь, где? – огрызнулась я.

– Она там?

– Почти, – хмыкнула я.

– Почти? О! – в ее голосе слышалось явное облегчение. – Дитрих, ты просто чудо! А я уж было думала, что все сорвалось. Тебя никто не видел?

– Не волнуйся. Как ты сама? С тобой все в порядке?

– Да. Теперь – все в порядке.

– Я тебя не слышу, – просипела я в трубку. – Что там за шум?

– Видишь ли, я… Мне надоело сидеть взаперти, и я спустилась в «Три химеры».

– Прекрасно, – одобрила я, не чуя под собой ног от радости. Наконец-то она выдала себя! – Жди меня там.

– Дитрих, приходи. Я без тебя сама не своя. Я тебя люблю.

И она отключилась, прежде чем я успела просипеть в трубку требуемое обстоятельствами «я тебя тоже, детка/дорогая/любимая» (последнее – в зависимости от того, к кому обращаешься).

– Вот б…ь, – сказала я.

Больше к данному определению мне нечего было прибавить. Так или иначе, я знала, где она находится. Следовало прежде всего отыскать это кафе и уж затем решать, что делать дальше; но, по правде говоря, я не видела причин, которые помешали бы мне разобраться с террористкой точно так же, как я разобралась с ее дружком. Я поправила сумку на плече, приоткрыла дверь (в ней зияли две или три дырки), обшарила взглядом коридор, выскользнула из номера, как мышь, и побежала к выходу, благословляя своего ангела-хранителя, который устроил матч на французском стадионе именно тогда, когда остальные постояльцы гостиницы не должны были услышать перестрелку в номере под крышей. Внизу поглощенный перипетиями второго тайма портье, сменивший недавнюю даму, тоже не обратил на меня внимания.

Видно, мой ангел-хранитель был польщен моей горячностью и моей искренностью. Иначе, весьма возможно, он бы счел, что на сегодня его работа закончена, и отправился бы отдыхать. Отдадим ему должное: он не сделал этого.

Выскочив из гостиницы, я прихватила с собой мобильник Дитриха, но, поразмыслив, решила, что при желании по нему можно отследить человека. В кино я не раз видела подобные штучки, а кино (в разумных пределах) следует верить. Размахнувшись, я швырнула невесомый аппарат в зияющую пасть мусорного бака и почувствовала некоторое облегчение оттого, что рассталась с еще одной вещью, принадлежащей тем, кто так упорно стремился загнать меня в угол. Вероятно, мне бы следовало смотреть себе под ноги, иначе я бы заметила ту проклятую банановую корку, аккуратно, словно диковинный желтый цветок, расстелившуюся на тротуаре. Я назвала ее проклятой – это не очень удачное определение для предмета, косвенно причастного к твоему спасению. Потому что, не заметив ее, я поскользнулась, взмахнула руками – и в это же мгновение над моей головой просвистела пуля.

Я видела, как она, врезавшись в стену дома, выбила фонтанчик известки. Превратившись в ящерицу, я распласталась на тротуаре. Вторая пуля с лязгом пробила дыру в мусорном баке. Какой-то пестрый ободранный кот с воплем вылетел из него и опрометью бросился прочь. Судя по его резвости, презент, предназначавшийся мне, не задел беднягу.

Я переползла за машины, стоявшие у обочины, перевела дух и стиснула кулаками виски. Какая же идиотка! Как я могла забыть, что, кроме террористов, за мной (то есть за Вероникой, конечно) охотятся люди Принца? Если они следили за Дитрихом, он наверняка мог навести их на мой след.

Я высунулась из-за машины (совсем чуть-чуть) и окинула взглядом местность. В то же мгновение еще две пули пробили шину и стекло авто, за которым я укрывалась. Крутая тачка на глазах превращалась в металлолом.

Мне надо было каким-то образом добраться до оживленной улицы, расположенной в полусотне шагов, после чего я легко скроюсь через ближайший вход в метро и запутаю следы. Уж там-то никакой снайпер меня точно не сумеет найти.

Я достала пистолет, метнулась влево, самую малость вынырнув из-за багажника, чтобы снайпер меня видел, и что было духу кинулась в обратную сторону. Пока снайпер стрелял по моей тени, я пробежала мимо двух машин, затаилась за колесом автофургона и стала ждать.

Он тоже ждал. Я не двигалась, поглядывая то на небо, то на автобусы, проходившие по главной улице. Метаться – глупейшее занятие для дичи, если ее охотник сидит на крыше с прицелом последней модели. Надо выманить охотника из укрытия и, когда он окажется достаточно близко, разделаться с ним.

Охотник меж тем приближался. Я ждала, что он зайдет слева или справа, или (испытанная тактика подлецов) сзади. Но он обрушился на меня сверху, с крыши автофургона, за которым я сидела. Очевидно, он весьма дорожил своим инкогнито: лицо его закрывала черная шапочка с прорезями для глаз и рта.

Следует признать, что он знал толк не только в стрельбе. Мало того что ему удалось подкрасться незаметно и застигнуть меня, мечтательную дичь, врасплох – от двух его ударов у меня просто в глазах помутилось. Я, наверное, умерла бы на месте, если бы точно не знала, что это – последнее, что мне хочется делать в этой жизни.

Он выбил у меня пистолет и, схватив за отвороты куртки, швырнул о борт автофургона. Мне показалось, что в позвоночнике у меня лопнули все позвонки. Несмотря ни на что, я сделала попытку ударить его по самому, как говорится, чувствительному месту, но вышло, очевидно, слишком слабо, поэтому он просто взял меня за горло и начал душить.

Руки у него оказались слишком велики для моей хрупкой шеи. Ему пришлось переставить пальцы, и в этот момент, скосив глаза вбок, я прохрипела с подобием улыбки:

– Полиция!

Он чуть-чуть повел глазами туда, куда я смотрела, туда, где не было никого и ничего, даже отдаленно напоминающего представителей закона. Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я выдернула из сумки второй пистолет и что было мочи ударила им снайпера в подбородок.

Руки разжались. Я ударила еще раз – он полетел на землю, и я сама удивилась своей смелости. Дивиться было нечему – он бросился за моим пистолетом, который я потеряла в начале нашей схватки, направил на меня и нажал на спуск.

Выстрела не последовало – прячась за машиной, с каждой минутой все более и более уподобляющейся решету, я забыла снять предохранитель. Я просто забыла об этом и, как оказалось, на счастье себе. Я ударила ногой по руке снайпера, державшей пистолет, и оружие отлетело в сторону. Я могла поклясться, что снайпер побелел под своей шапочкой. Меня разобрал смех – возможно, немного дикий.

– А теперь покажи личико, сволочь!

Он лежал на тротуаре. Теперь, вдали от своей позиции и от любимой винтовки с прицелом, он был беспомощен, совершенно беспомощен. И он это знал. Его рука дернулась к карману. Я покачала головой.

– Снимай.

Человек без лица взялся за нижний край маски и медленно стал поднимать ее. Тогда-то я и почувствовала, как земля снова уходит у меня из-под ног.