Текст книги "Не грози свахе! (СИ)"
Автор книги: Валерия Малахова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)
Хха Афуоле съёжился, словно не на улице стоял, а на армейском плацу, и пороли его сейчас нещадно.
– Прости меня, почтенная лла. Я действительно... забылся. Солнце в голову ударило. Я завтра зайду, можно?
– Нельзя, – строго отвечала лла Ниахате, а когда у кузнеца удивлённо расширились глаза, добавила: – Нельзя в полнолуние. Дурной знак. Послезавтра заходи.
И немного покривив душой, добавила:
– Послезавтра рада видеть буду. Только по-приличному заходи. Оденься хоть, а не как сейчас...
Не договорила и пошла дальше по улице, не слушая сбивчивых заверений кузнеца, что послезавтра он сделает всё по правилам. Крокодилу, живущему в реке, ясно: ничего кузнец по правилам не сделает. Глупые люди на такое неспособны.
И подумать только: ещё вчера, да чего там – сегодня даже хха Афуоле казался городской свахе человеком разумным и в общении приятным! Сейчас лла Ниахате всем сердцем не любила наглого выскочку-кузнеца. Жениться, удумал тоже! Да кому он нужен, такой...
Такой красивый, внезапно подсказало сердце, и лла Ниахате сбилась с шага. Красивый? Ой, тоже мне красивый, словно мерин сивый! А сердце продолжало отстукивать в такт: «Кра-си-вый, кра-си-вый...»
Да даже если и красивый – что с того? И вообще, не до него сейчас. Подыщет она ему жену, подыщет. Даже самую лучшую, если заплатит хорошо. Но не сегодня. И не завтра. Сегодня у неё другое дело – с дочкой барабанщика разобраться.
Искать пропавшее лла Ниахате научилась ещё в детстве. Вот у сестры её талант был готовить так, что вся семья к простой просяной каше сбегалась, точно к угощению прямиком с императорской кухни. А у неё самой – дар находить потерянное, причём неважно, какую вещь потеряли. В детстве, впрочем, дар этот приносил лла Ниахате одни проблемы. И колдуньей её считали, и воровкой (дескать, сама украла – вот и знает, куда положила). Может, лла Ниахате и вовсе бы забросила подобные занятия, но старая сваха, которая её обучала, постоянно теряла вещи и нуждалась в заботе. Лла Акубе не только не ругала ученицу, когда та рыскала по дому в поисках позабытой иглы или куда-то подевавшейся миски, но и говорила:
– Боги наградили тебя, Халима Ниахате, великим талантом наградили тебя боги!
Лла Ниахате пожимала плечами, улыбалась смущённо:
– Ай, ну что такое говорите, разве же это талант?
– Талант, – серьёзно отвечала старуха. – Не гневи богов, девочка, прими судьбу достойно. Крокодил не может сбросить свой панцирь: он в нём родился. Так и ты не вправе отказаться от данного тебе богами. И радуйся: не многим выпадает такая интересная доля.
Вот уж чему радоваться лла Ниахате не хотела совершенно, но помалкивала, чтобы не сердить старую сваху, которую полюбила всем сердцем. Сейчас же, когда в Одакво к ней подчас обращались и люди наместника, она, наконец, поняла: да, лла Акубе говорила верно. Мудрость старых людей хотя и не похожа на полноводный поток, зато в этом древнем кувшине сокрыто по-настоящему драгоценное вино. Теперь лла Ниахате в полной мере осознала правоту наставницы.
И сейчас требовалось приложить все старания, чтобы помочь несчастным влюблённым воссоединиться. Вот есть же на свете несправедливость! И семьи согласны, и молодые люди друг к другу тянутся, но нет, нужно их разлучить, не дать сойтись, жить счастливо, деток родить! Лла Ниахате терпеть не могла такого. Она костьми ляжет, но сведёт Соголон с Тунка-Менином!
Это решение окончательно помогло лла Ниахате забыть о непутёвом кузнеце и сосредоточиться на делах куда более важных. В частности – на визите к колдунье, лла Джуф.
3
О ньянга говорили всякое – и доброе, и злое. Не без причины, поскольку ньянга не были ни злыми, ни добрыми. Они могли вызвать дождь и погубить урожай, вылечить и навести порчу, поднять мертвецов и успокоить их. Делали это ньянга за плату, а потому вина и ответственность за их поступки лежала только на том, кто обратился к колдуну. Если ньянга начинал заниматься волшбой просто так, или преследуя свои собственные цели, то вскорости он сходил с ума, и уже другие колдуны останавливали безумца, заставляя его навеки потерять способности. При этом жизнь или смерть бывшего колдуна уже не имели никакого значения – лла Ниахате доводилось однажды видеть пускающего слюни и мычащего мужчину, слепо шарящего руками вокруг себя. Ему кидали объедки, и он грыз их, точно пёс. Лла Ниахате спросила тогда у знакомых, кто этот несчастный, и ей ответили, на всякий случай сплюнув и сотворив знак-оберег от злых духов:
– Бывший ньянга. На его скот напал мор, и он начал лечить своих коров. Теперь духи отвернулись от него, он совсем беспомощен. Скоро помрёт, наверное.
Лла Ниахате тогда удивилась несправедливости жизни. Бедный человек даже дурного никому сделать не хотел! Но магия едина для всех, и духи беспощадны к нарушителям её законов.
Скорее всего, лла Джуф не пыталась обмануть духов, но и тех пожертвований, которые ей доставались, хватило, чтобы жить в большом трёхэтажном доме, обнесённом каменным забором. С железных острых кольев, равномерно вбитых в этот самый забор, грозно скалились черепа. В ночное время провалы их глазниц светились холодным зелёным светом, сейчас же они выглядели вполне себе мирно – насколько может выглядеть мирно человеческий череп.
Со двора доносились обыденные звуки мирной жизни: квохтали курицы, замычала корова, всхрюкнула свинья... Да уж, с лёгкой завистью подумала лла Ниахате, ньянга хорошо устроилась. Ей и воров-то бояться не нужно: какой дурак полезет обносить колдунью? Но зачем тогда забор? Что лла Джуф скрывает?
Впрочем, если подумать, ньянга может не дом охранять от воров, а город от того, что прячется в доме. Не случайно половина черепов обращена глазницами во двор!
Лла Ниахате постучала в калитку, обитую бронзовыми листами. Звук вышел гулким и зловещим, как и положено, когда стучишься к ньянга. Во дворе моментально всё затихло, лишь кудкудакнула разок заполошная курица – и смолкла, будто кто ей глотку передавил. А затем калитка медленно, со скрипом распахнулась.
Разумеется, за ней никого не было. Лла Ниахате пожала плечами и направилась к дому по дорожке, выложенной чёрными плитами. Когда она наступала на каждую из них, та на миг вспыхивала красным, а затем медленно гасла. В итоге лла Ниахате шла словно по горящим углям или по каплям крови.
Во дворе было пусто: ни куриц, ни свиньи, ни коровы. Невидимые они, что ли? А может, мёртвые вообще? Или это духи голос подают?
Удивляться лла Ниахате удивлялась, а вот бояться не спешила. У неё на шее и на бёдрах висели очень сильные мути – обереги, что дал ей заезжий колдун, когда она нашла ему череп его учителя. Известное дело: после смерти ньянга как бы не совсем умирают, а могут оставлять свою душу и память в какой-нибудь кости. Покойный ньянга сильный был, сумел в черепе остаться. И обиделся на ученика за недостаточную почтительность. Улетел – и поминай, как звали. Никакая магия не поможет: уж учитель-то все повадки и приёмы ученика знает! А без черепа возвращаться домой колдуну тоже никак. Всё село на смех поднимет – дескать, вот ведь какой растяпа, с черепом договориться не сумел! Что теперь, целое село убивать? Колдун, понятное дело, мог и так поступить, да только в селе тесть с тёщей жили. Их со свету сведёшь – жену тоже убивать нужно, а жена хорошая, жалко.
Как лла Ниахате тот череп повсюду искала! А как, найдя, уговаривала обратно вернуться, какие золотые горы сулила! Уламывала больше пары суток, зато и награду получила отменную – пока на ней эти мути, никто не в состоянии сглазить городскую сваху, или же заслать к ней злых духов, чтобы те по своему обыкновению принялись всячески вредить.
Похоже, лла Джуф это понимала. Открыла дверь в дом, не успела лла Ниахате постучаться. Глядела колдунья неприязненно, губы поджала, но не хамила и не ругалась.
Выглядела лла Джуф куда старше своих лет – волшба накладывает отпечаток на ньянга, старит их очень рано. Зато и живут колдуны по сотне лет, а то и дольше – на сколько магии хватит. Седые волосы лла Джуф торчали из-под чёрного тюрбана неопрятными пучками, большой плоский нос занимал почти всё лицо, а маленькие хитрые глазки, казалось, хотели нанизать посетительницу на два невидимых ножа. Но та сдаваться не собиралась.
– Здравствуй, соседка! – радостно сказала лла Ниахате. Конечно, ньянга жила на другом конце Одакво, но в одном ведь городе, а стало быть – соседи. – Как поживаешь?
Лла Джуф явно озадачилась, но всё же неприветливо проскрипела:
– И тебе здравствовать. Зачем пришла?
– Ну как же «зачем»? Ты ньянга, великая и грозная, – лла Ниахате изо всех сил старалась выглядеть абсолютно серьёзно. – По делу пришла, принимай давай. Вот тебе лепёшка из сорго, видишь, я с миром иду. С тебя чай.
Колдунья явно не была рада такой посетительнице, но законы у магии строги: ньянга должны выслушать каждого, кто к ним приходит по делу. Потом, ежели условия не подходят, можно и отказать просителю. Видимо, лла Джуф подумала именно об этом, поскольку растянула губы в улыбке, которая изо всех сил притворялась приветливой, да только выходило у неё плохо.
– А-а, ну если по делу, так давай, проходи, дорогая гостья. Соседям, кхм-кхм, я помочь всегда рада. Уй, какая лепёшка хорошая! Сама пекла?
– Служанка моя, – с достоинством отвечала лла Ниахате. – Сама я давно уже не готовлю. Мужа нет, детей нет, зачем стараться?
– Верно, всё верно, – захихикала лла Джуф. Смех её походил на кваканье ядовитых жаб, когда те с началом сезона дождей ищут себе пару. – Умна ты, соседка, ох, умна! Ну, давай чаю выпьем, иди сюда.
– Ай, соседка, – отвечала на то лла Ниахате, следуя за колдуньей вглубь дома, – как бы ни была я умна, до тебя мне далеко. Ты с духами разговариваешь, они тебе, небось, поведали всю мудрость земли и неба!
«Вот только поняла ли ты эту мудрость, старая дурёха?» – мысленно вопросила при этом лла Ниахате. Вслух ничего подобного, разумеется, не сказала. Ни к чему оно – говорить ньянга, что именно ты о ней думаешь!
– Ну-ну, соседка, к чему столько лести? – пуще прежнего разулыбалась лла Джуф. – Сладкими словами мою цену не собьёшь, беру я за услуги дорого.
– Соседка, – притворно нахмурилась лла Ниахате, – ай, зачем обижаешь? У меня и деньги есть, и шкуры, и еды – полон подвал! Заплачу полную цену, ведь понимаю, чьи услуги хочу купить. Чай, не дворника нанимаю во дворе подмести!
– Это верно, соседка, это верно! Духи – они уважение любят.
– Да конечно, соседка! Вот я и пришла к тебе со всем своим уважением, чтоб ты им пода... – лла Ниахате осеклась. Ну надо же, как злые духи за язык поймали! Эх, осторожней надо быть, осторожней!
– Что-что, соседка? – лла Джуф поднесла руку к уху. – Стара я стала, глуховата, не дослышала.
– Подарок говорю, чтоб ты им поднесла. Духам. От моего имени, – быстро ответила лла Ниахате. Лла Джуф с кислой улыбкой кивнула. Весь её вид говорил: «Ну ладно, выкрутилась».
Колдунья провела лла Ниахате в комнату, которая ясней ясного свидетельствовала о богатстве хозяйки дома. Пол весь был устлан львиными шкурами, причём не старыми, вытершимися, а совсем-совсем новыми. Ноздри лла Ниахате раздулись, почуяв едва уловимый запах дубильных веществ. Стало быть, кто-то совсем недавно сделал лла Джуф крупный заказ. Но во всём Одакво вряд ли можно отыскать человека настолько богатого, чтобы заплатить десятком львиных шкур!
Стены комнаты были обиты шёлком, доставляемым из очень далёких стран и стоившим немыслимо дорого. На ткани неведомый художник изобразил странных людей с белой кожей и узкими глазами, одетых в диковинные наряды. Они бродили среди лесов, играли на неведомых музыкальных инструментах и танцевали дивные танцы.
Одна из стен была свободна от обоев, и на ней висело множество рогов – буйволиных, газельих, оленьих... Рядом был привешен факел, закреплённый в держак из чистого золота, изображавший морду леопарда. Два рубиновых глаза неотрывно следили за гостьей.
– Ай, соседка, – впервые лла Ниахате не кривила душой, – воистину, боги благословили тебя. И люди тебя любят. Какая же красота!
– Брось, соседка, – лла Джуф притворно засмущалась. – Хотя красиво, признаю. Люблю, чтоб было красиво. Ладно-ладно, идём чай пить. Ты какой любишь? Ты мне обязательно должна сказать, чтоб я тебя угостила, как следует. Эй, там!
Существо, вперевалочку появившееся из соседней комнаты, человеком назвать нельзя было никак. Разве что бывшим человеком. Лла Ниахате прекрасно помнила, что её собеседница умеет создавать умокву – восставших из мёртвых созданий. Да только одно дело помнить, а совсем другое – увидать на расстоянии вытянутой руки.
Сердце лла Ниахате заколотилось, точно безумное, когда умокву подошёл к лла Джуф и рухнул перед ней на колени. Он казался большим, очень большим, с серой кожей, кое-где свисающей с тела. Всей одежды на нём было – набедренная повязка, а потому кое-где лла Ниахате увидала швы, скреплявшие умокву вместе. Швы, надо сказать, выглядели не то чтоб очень аккуратно, сама лла Ниахате шила куда лучше. Почему-то это наблюдение её успокоило. Не так идеальна колдунья, как хочет казаться!
– Я редбуш люблю, соседка, заваренный крепко-крепко, чтоб выпила – и день новыми красками засиял. Твой слуга умеет такой заваривать?
Показалось – или лла Джуф пару мгновений выглядела разочарованной? Что, решила напугать незваную гостью? Не на ту напала! Впрочем, овладела собой колдунья почти сразу, махнула рукой небрежно:
– Мой слуга весьма ловок и расторопен. Эй, ты! – на сей раз лла Джуф повернулась к умокву. – Слыхал, что сказала моя соседка? Пойди и сделай! А мне – как обычно.
Умокву неловко встал и куда-то утопал, очевидно приволакивая левую ногу. Пока его не было, лла Ниахате разломила лепёшку, а лла Джуф достала тарелки, сделанные явно не в Одакво – здесь никто не изготавливал посуду из фарфора. Поговорили о погоде, видах на урожай в центральных округах Гхайнны и о выходках сына наместника, парня крайне воровитого и не видящего разницы между своим и чужим. Сейчас он чем-то обидел кочевников – те и обосноваться толком не успели, как молодой хха Кукурай заявился с дружками – такими же молодыми балбесами – в стойбище и что-то оттуда уволок. Лла Ниахате кочевников не любила, но вельможное ворьё не любила ещё сильней, так что негодование кочевников вполне разделяла, о чём и сообщила, добавив по адресу хха Кукурая ещё с десяток нелестных эпитетов. Лла Джуф выглядела довольной.
Как раз на обсуждении наместничьей семейки явился умокву, державший в каждой руке по большому пузатому чайнику. Опасно кренясь, обошёл хозяйку, выставил чайники на стол и убрался, повинуясь мановению руки лла Джуф.
– Так что, соседка, – произнесла колдунья, когда чай был, наконец, выпит, а лепёшка съедена. – Рассказывай, какое там у тебя дело.
– Очень важное и очень серьёзное, – самым убедительным голосом произнесла лла Ниахате. – Помоги мне найти пропавшую девушку. Её жених все глаза проглядел, да и семья, небось, плачет-горюет...
– Девушку? – лла Джуф явно насторожилась. – Девушки в наше время непослушны до крайности. Удрала куда-нибудь с любовником, вот и все дела. Время придёт, вернётся, да ещё и не одна, а с приплодом.
«Странно, – лла Ниахате внимательно поглядела на собеседницу. – Почему ты так волнуешься? Почему не хочешь помочь? Другим же не отказывала, я-то знаю!». Вслух же городская сваха произнесла, помотав головой:
– Нья, она совсем не такая. Помоги мне, лла, а я в долгу не останусь.
– И как зовут пропавшую? – ньянга ещё сильней насторожилась.
– Соголон её зовут. Дочка нашего барабанщика.
Колдунья на миг застыла, словно прислушиваясь к чему-то, затем резко бросила:
– Нья, соседка, я тебе не помогу.
– Подумай, соседка, я цену хорошую дам...
– Никакая цена того не стоит. Духи против. Не ищи эту девчонку, и я не стану. И не спорь с духами, соседка, им видней.
Лла Ниахате поднялась, уперев руки в бока. Глаза её гневно сощурились.
– Духи, значит, – протянула она. – Злых ты духов слушаешь, соседка, ох, каких же злых! Таких духов из города изгонять надо. Метлой поганой!
Лла Джуф тоже вскочила:
– Ты что несёшь, соседка, а? Что несёшь? Духам перечить посмела?
– Что я несу – то всё моё. Унесу, не бойся, не надорвусь по дороге. Может, дашь мне с этими духами самой поговорить? Вдруг договоримся? Ну а что, ты же ньянга, ты можешь показать смертным мир духов, вот и пропусти меня туда, а дальше я уж сама как-нибудь! Такой мой второй заказ. Тоже откажешь?
– И откажу, не сомневайся! – лла Джуф стояла напротив лла Ниахате, глаза её метали молнии, длинный нос, казалось, заострился, став похожим на саблю. – Дома у себя командуй, а здесь я себе перечить и сомневаться в моих словах не позволю! А будешь наглеть, так я... – колдунья подняла было руку, но странно дёрнулась и охнула, точно обожглась.
– Ага-ага, – покивала лла Ниахате. – Мой мути создан очень могучим ньянга, и содержит серьгу другого ньянга, ещё более могущественного. И злого... – вспомнив переговоры со зловредным черепом, сваха убеждённо закончила: – Очень злого! Злющего-презлющего! Тебе такой злой не стать, сколько ни старайся!
– Я злая, – оскалилась лла Джуф. – Ух какая злая! Самая злая в Одакво! Ты и не представляешь, на что я в гневе способна. А те, кто представляет, об этом червям могильным рассказывают!
– Ха-ха, очень смешно, – лла Ниахате выпятила вперёд могучую грудь. – Но даже если и так, сиди дома, на мертвецов своих злись. А я найду девушку, и никто мне не помешает!
– Ах ты... – лла Джуф хотела было снова замахнуться, но вовремя опомнилась, и закричала, указывая на дверь: – Вон, вон отсюда! Мертвецов на тебя натравлю, им твой мути не помеха!
– Рассказывай, – фыркнула лла Ниахате, которая во время долгого разговора с черепом узнала о колдовстве столько всего, сколько в жизни знать не желала. А вот поди ж ты – пригодилось! – Им-то, может, и не помеха, а по тебе ударит, ой, ударит... Но ты не волнуйся так, а то бородавка на носу вскочит. Я уйду, уйду, вот прямо сейчас и хлопну дверью. Ноги моей не будет в доме, где не хотят помочь несчастным влюблённым! Проклят такой дом, помяни моё слово, и живущие в нём тоже прокляты.
Уже направляясь к дверям, чувствуя, как гневный взгляд колдуньи прожигает ей спину, лла Ниахате невинно добавила:
– Да, к слову: чай редбуш твой умокву готовить совершенно не умеет. Скажи ему, чтоб не жадничал, когда в следующий раз заваривать его станет.
И действительно от души хлопнула дверью, наслаждаясь взрывом ругательств и проклятий, прозвучавших с той стороны. Жара опалила городской свахе лицо, ветер швырнул в ноздри горсть пыли, но оно всё равно того стоило!
Увы, всё в мире проходит, прошёл и гнев лла Ниахате. Когда она добралась до собственного дома, пот катил с неё градом, одежду можно было выжимать, зато голова наконец-то заработала, как надо.
«Это я глупо поступила, – сказала самой себе лла Ниахате. – Очень глупо. Не стоило мне ругаться с ньянга. Ладно, мне она ничего не сделает, но девушка-то беззащитна! А ещё умокву злой колдуньи способны притащить под мои окна кучу свиного дерьма. Это не будет считаться нанесением вреда, и мути не поможет. Что ж, значит, нужно отыскать Соголон до того, как лла Джуф додумается хорошенько мне навредить!»
4
Зайдя в дом, лла Ниахате первым делом сменила одежду. Затем налила себе настоящего, правильно заваренного чаю редбуш и поинтересовалась у помощницы, как дела.
– У нас-то всё тихо, – поведала ей лла Нунгу. – А вот у наместника проблемы.
– Вот как, – лла Ниахате удивлённо приподняла бровь. – И что же случилось у наместника?
Лла Нунгу только и нужно было, что разрешение потрещать в своё удовольствие.
– Ой, лла, – затараторила она. – К нам заходил разносчик овощей, принёс корзину батата, так мы с ним поговорили немного.
«Знаю я твоё немного», – подумала лла Ниахате, но продолжала внимательно слушать.
– Он рассказал, что сын наместника, молодой хха Кукурай, украл у кочевников не просто ценность какую-то, а тотем, в котором содержится душа первого вождя племени. И теперь кочевники никуда от городских стен не уйдут, пока им этот тотем не возвратят.
– Ничего себе! – охнула лла Ниахате. Тут же живо вспомнился разговор с лла Джуф, и городская сваха помрачнела. Судя по всему, неприятности избрали Одакво для того, чтобы тут поселиться. – И что наместник?
– А что наместник! – лла Нунгу только рукой махнула. – Молодой хха ведь сын его любимой жены! Спросил у молодого хха, правда ли то, что сказали пришедшие в город послы кочевников. Тот, конечно, начал от всего отпираться.
– И наместник ему поверил?
– Ой, лла Ниахате, я не знаю, поверил наместник на самом деле или нет. Но вслух объявил, что дело закрыто и сын его невиновен. Послов едва ли не взашей из форта выпихали, а они кричали ругательства разные и проклинали наместника вместе с его семьёй.
– Плохо, – покачала головой лла Ниахате.
– Да уж куда как плохо! – охотно согласилась лла Нунгу. – Шатались по Одакво, словно пьяные, только под вечер убрались, когда уже думали городскую стражу на них натравить. И что теперь делать – непонятно. Где скотину выпасать, как купцов встречать, где сено косить? Они ж не просто так обещали, что никуда не уйдут, верно? От слова своего вряд ли отступятся!
Лла Ниахате вздохнула:
– Всё ты верно говоришь. Жаль, не могу пока ничем им помочь, у меня другое дело на руках. Ну да решу его – и пойду, поговорю с вождём кочевников. Вдруг договоримся?
– Ох и смелая же вы, лла! – восхитилась лла Нунгу. Затем внезапно хлопнула себя по лбу: – Ой, совсем я глупая стала, за этой болтовнёй о наместнике о главном забыла! Хха Афуоле заходил, подарок вам принёс!
С этими словами лла Нунгу достала красивый черепаховый гребень с вырезанным на его ручке сложным орнаментом. Торжественно преподнесла его хозяйке и явно удивилась кислому выражению, появившемуся у той на лице.
– Это он подлизывается, – буркнула лла Ниахате, тем не менее, осмотрев гребень. И впрямь красивый... – Хочет, чтоб я ему жену нашла.
– Быть не может! – округлила глаза лла Нунгу. – Все ж знают, что он...
Не договорив, она захихикала, прикрывая рот ладонью.
– Все знают, а я – нет, – пробурчала лла Ниахате. – Впрочем, знать ничего о нём не хочу. А этот гребень...
Она помолчала, взвешивая гребешок в руке. Красивый, тяжёлый, возвращать не хочется.
– Потом сама ему отдам. При встрече.
Лла Нунгу разохалась:
– Зачем отдавать? Ну не сложится – всё равно же заработали! Вовсе даже незачем отдавать.
– Довольно тебе, – махнула рукой лла Ниахате. – Мне снова идти надо, дай воды попить и с собой что-нибудь.
– Ох, лла, да куда ж вы пойдёте? Солнце уже через половину небес прошло, вечер скоро!
– Вот именно, – со значением покивала лла Ниахате. – Вечер – это хорошо.
И, не слушая дальнейших причитаний лла Нунгу, отправилась седлать ослика.
Путь её лежал за стены Одакво – туда, где дорога делала резкий крюк, виляя между насупленными скалами, иссушёнными жарким ветром пустыни. Их неприветливые склоны напоминали морщинистые лица старцев, осуждающих молодость за то, что она молода, а зрелость – за то, что она не молодость. Растительность не удерживалась на голых камнях; лишь там, куда ветер столетиями заносил по горсточке пыли за бурю, примостились колючие кустарники, цепляющиеся за любой выступ, точно женщина за мужа, которого силком забирают в армию.
Самое то место для бандитского лагеря. По крайней мере, так на прошлой неделе уверял лла Ниахате начальник городской стражи, любивший под хмельком похвалиться немыслимыми подвигами, совершёнными «ну вот только вчера».
Описание подвигов лла Ниахате, как водится, благополучно пропустила мимо ушей – известное дело, если мужчина за день не убил сто львов и тысячу врагов, то он должен это выдумать, иначе не мужчина. А вот про лагерь запомнила.
Солнце уже касалось горизонта, и его косые лучи заставляли скалы отбрасывать длинные и мрачные тени. Ослик, терпеливо и кротко везущий нелёгкую ношу, нервно дёргал ушами, но пока вёл себя смирно. Вокруг было тихо, лишь слышался шорох песка, ссыпавшегося с какого-то склона, да вдалеке задумчиво, точно пробуя голос, взвыла гиена.
Судя по всему, никто не желал нарушать мир и покой этого места.
Лла Ниахате проехалась между скал раз, другой, третий. Ослик уже начал недоумённо коситься на хозяйку, а разбойники всё не желали появиться. Кажется, пора было предпринимать решительные меры.
Остановив ослика прямо посреди прохода, лла Ниахате слезла, покрепче намотала на руку узду и зычным голосом вскричала:
– Ну, вы, отродья змеи, крокодилово семя! Я долго должна ждать? Меня здесь собираются грабить или как?
Какое-то время лишь тишина была ей ответом. Тогда лла Ниахате набрала в грудь побольше воздуха и продолжила гневную обличительную речь:
– Да что же это такое, люди добрые, вы посмотрите только на этих ленивых мерзавцев! Каждый день в поте лица своего трудятся горшечники и пастухи, охотники могут сутками выслеживать дичь, а пекари – снабжать лепёшками жителей Одакво. Стража заботится о безопасности горожан, купцы ходят с караванами и продают товары в лавках, даже золотари – и те приносят пользу, и только проклятые разбойники не желают оторвать зад от набитой травами подушки и пойти ограбить мирную женщину, которая, между прочим, уже устала ездить туда-сюда в ожидании! Почему такое пренебрежение своими обязанностями вошло у вас в привычку, негодные вы трутни? Где ваш стыд, неужто и его заложили ростовщику? Он, к слову говоря, тоже не ленится, а вы, наложники вонючих гиен, скоро его разорите своим бездельем! Где вас носит, пёсьи дети?
«Дети... дети...» – металось между скалами эхо, пока лла Ниахате продолжала клеймить позором нерадивых разбойников. Ослик флегматично шевелил ушами и всё норовил ухватить подол накидки своей наездницы, дабы всласть его пожевать, но пока в неравной борьбе с ветром терпел поражение за поражением. Наконец, когда лла Ниахате слегка утомилась и закрыла на секунду рот, между камнями началось некоторое шевеление. Со склона осыпалось с характерным шорохом и стуком несколько булыжников, и на дорогу спрыгнул здоровенный детина, облачённый в шаровары не первой свежести и жилетку из кожи. На груди его виднелись старые шрамы, оставленные когтями диких зверей и вражескими копьями, клочковатая борода топорщилась в разные стороны, а волосы, обильно смазанные жиром, были уложены по обычаям его племени в двенадцать кос, падавших разбойнику на спину и плечи. На поясе у детины висела кривая сабля и не меньше полудюжины ножей, ещё парочка торчала из наплечных ножен, а за спиной красовался колчан со стрелами – лук, видать, остался лежать где-то между камней, там, где бандит устроил засаду на мирных и беззащитных путников.
Выглядел разбойник смущённо и даже пристыженно – ни дать ни взять ребёнок, застигнутый за кражей сладких бататов у строгой матушки.
– Лла, – проникновенно начал он, – ну вот что вы такое говорите? Чего требуете от нас, простых головорезов? Ограбить вас – помилуйте, лла, ну что такого ужасного мы вам сделали, за что так жестоко хотите с нами обойтись? Разве ж я когда-то проявил к вам неуважение? Неужто мои предсвадебные дары, поднесённые свахе, показались вам ничтожными?
– Нормальные дары, – фыркнула лла Ниахате, – как там, кстати, Намандже себя чувствует?
– Благодаря вашим молитвам и вашей милости, лла, моя жена здорова, недавно родила первенца, так что мне теперь нужно кормить семью. Если я прогневаю богов и нападу на вас – кто позаботится о них, лла?
– Ладно, ладно, – на самом деле, лла Ниахате чувствовала себя немного неловко. – Хорошо, можешь меня не грабить, только на вопросы ответь.
– Милость ваша, лла, простирается до небес, и доброта ваша безупречна, – торжественно провозгласил мужчина, и уже другим, будничным голосом добавил: – Тогда лла, может, того... сходим, угощу вас, а? Раз грабить не надо. В знак моей к вам признательности.
– А и давай, – усмехнулась лла Ниахате. – С таким предложением я ни за что спорить не стану.
Из-за скал послышался одобрительный гомон, и атаман разбойников под радостные крики помог лла Ниахате взгромоздиться обратно на ослика.
– Тут недалеко проехать, и тропка будет, – пояснил он чуть смущённо. – Она от дороги не слишком-то видна, но неплоха, осёл так точно пройдёт. Ведёт прямиком к лагерю.
Уже совсем стемнело. Горячий ветер, дующий из пустыни, стих, и мир отдыхал от дневного зноя, благословляя всех богов за долгожданную прохладу. Простой люд давным-давно лёг спать, и даже разбойников, как с усмешкой подумала лла Ниахате, отнюдь не прельщала идея проводить эту прекрасную ночь в трудах неправедных. Куда лучше выпить чаю редбуш со знакомой свахой! И повод есть: их ведь попросили о чём-то рассказать, а свахе помогать сам Всеотец велел в какой-то из книг. Или не книг, но какая разница? Повод есть, остальное приложится.
Убывающая луна светила тускло, а звёзды не могли рассеять мрака вокруг. Вожак разбойников, однако, прекрасно ориентировался в темноте, ступал уверенно, и ослик слушался его, не пытаясь капризничать. Лла Ниахате пропустила момент, когда они сошли с дороги, и теперь с опаской посматривала на тёмные громадины скал, со всех сторон нависающие над тропкой. Но всё обошлось благополучно, и вскорости впереди замаячил неяркий свет костра.
«А грамотно эти сорвиголовы замаскировали лагерь! – думала лла Ниахате, пока ослик неторопливо перебирал копытами. – Случайный человек нипочём не заметит!». И вправду: место, где обосновались разбойники, со всех сторон было окружено скалами. Узкая тропинка, которая туда вела, виляла из стороны в сторону, словно взгляд неверного мужа, пойманного с поличным. Сам же лагерь находился на удобном маленьком плато посреди гор, где ушлые разбойники построили несколько хижин, собранных из всякого мусора, и один большой склад, накрытый большим куском ткани и защищавший награбленное от дождя и палящего солнца. Награбленного, как философски заметила лла Ниахате, было как-то маловато, но непохоже, чтоб хозяев лагеря это беспокоило. Они явно гордились своим жильём и наперебой показывали гостье, как же замечательно им удалось здесь обустроиться. Лла Ниахате старательно со всеми соглашалась и вертела головой по сторонам.
Поглядеть и впрямь было на что. Подходы к лагерю разбойники не только скрыли, но и старательно расставили повсюду ловушки, миновать которые без провожатого казалось совершенно невозможным. Вдобавок, они сплели из верёвок и лиан несколько лестниц, чтобы в случае крайней нужды женщины и дети сумели выбраться из окружённой крепости. Пожалуй, для выкуривания здешнего люда из лагеря понадобилась бы целая армия!
