Текст книги "Бросок на Прагу"

Автор книги: Валерий Поволяев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Словно бы что-то почувствовав, Мустафа приоткрыл один глаз, потом закрыл и разлепил склеившиеся ото сна губы:

– Кыш, злобная пцыца! – сунул пилотку под другую щеку, почмокал довольно ртом и в следующее мгновение уснул. Нервная система у Мустафы не была искалечена войной.

Хищная «пцыца» послушалась Мустафу, проклекотала что-то на прощание, сделала сильный мах крыльями и исчезла за выступом.

– Ишь ты! – только и молвил капитан.

Колонна продолжала двигаться дальше. Дорога обогнула выступ, перевалила через пологий взгорбок, укрепленный по краю бетонным барьером, и покатила вниз.

Справа, в сизой курящейся дымке, открылась долина, застроенная нарядными белыми домиками. Ну, будто декорация к какому-нибудь детскому спектаклю, не иначе. На карте городок был обозначен мелким слабеньким кружочком, свидетельствовавшим о том, что жителей он насчитывал немного – всего тысячу с лишним человек.

Городок этот не имел даже названия, на карте стоял лишь номер, – видать, появился он совсем недавно, не успел еще занять место в строю других городов, но главное было не это… Горшков не выдержал – ахнул…

Неведомый городок этот был забит техникой и солдатами, мышиного цвета на кипенных улицах было больше, чем цвета белого, все сплошь мышиное, словно бы царство длиннохвостых высыпало на поверхность земли, оставив в глуби свои норы.

– Немцы! – негромко произнес Горшков.

Спящий Мустафа среагировал на тихий возглас мгновенно, подхватил автомат и вскинулся на сиденье.

– Где?

Горшков молча ткнул вниз, в запруженную долину, и поспешно выскочил из «виллиса». Придерживая хлопающую по бокам планшетку, побежал к «доджам».

– Приготовьтесь к бою, – предупредил он разведчиков, понесся дальше, к артиллеристам.

– Фильченко! – закричал он издали, подивился хриплой дырявости собственного голоса, словно бы у него действительно где-то прохудилась глотка. – А, Фильченко!

Младший лейтенант Фильченко вывалился из «доджа», потрусил ему навстречу. Молча козырнул.

– Скажи, Фильченко, твои пушки смогут стрелять вниз, в долину? – Горшков ткнул пальцем себе за спину.

– А почему бы и нет, товарищ капитан. Если надо – сделаем. Это вверх стрелять несподручно, а… – Фильченко закашлялся, прижал к губам кулак, выбухал в него кашель, – а вниз сколько угодно. Полковые семидесятишестимиллиметровки способны делать все!

Хоть и не был Фильченко хвастуном, а его могло понести.

– Расставляй стволы по краю дороги, – велел ему Горшков, – готовься к стрельбе. Внизу – немцы. Много немцев!

– Охо-хо-хо! – увидев мышиные фигурки, озадаченно проговорил Фильченко. – Похоже, тут собралась вся Германия.

– Вот именно – вся! – бросил через плечо Горшков и побежал дальше, к танкистам.

– Пищенко!

Пищенко сидел на башне танка, свесив ноги вниз.

– Скажи, капитан, твои пушки отсюда вниз под углом в сорок пять градусов стрелять смогут?

– Это же не верблюды. Для этого мне машину надо поставить на попа, носом вниз и привязать к ближайшему деревцу веревочкой…

– А на попа носом вверх и стрелять через выхлопную трубу?

– Нет, на попа носом вниз, и стрелять так, как положено стрелять.

– Значит, рассчитывать мне можно только на семидесятишестимиллиметровки…

– Зато танки незаменимы в атаке, – сказал Пищенко.

– В городе этом – дивизия, не меньше. А может, и больше, капитан. Сомнут нас, как бумажку в сортире, и даже на гвоздь вешать не будут – подотрутся без всяких протыков…

– А мы попробуем перехитрить их.

– На это я и рассчитываю…

Что еще имелось в распоряжении капитана Горшкова? Минометы. Справные стадвадцатимиллиметровые минометы – мечта каждого батальонного командира. На руках эти тяжелые агрегаты носить несподручно, а на «доджах» – в самый раз. В горах – капитан сам видел, – стадвадцатимиллиметровые «самовары» возили на ишаках. Очень недурно выглядит. Идет ишак, воздух портит, ровно бы пристреливается, а на спине у него – тяжелая самоварная труба, миномет.

– А хитрость наша в чем будет, капитан? – спросил он у Пищенко.

– Что бывает с бутылкой, в которую забиты две пробки?

Горшков неожиданно просиял: он сам об этом думал – залпом пушек запечатать выезд из городка, поджечь несколько танков, стоявших в хвосте колонны, а затем запечатать вторую сторону городка, сам въезд, и все – эта публика будет сидеть в бутылке, как миленькая, ни туда не сунется, ни сюда.

– Так и поступим. – Горшков стянул с головы пилотку, вытер ею мокрый лоб. – Пусть знают наших!

Земляк Фильченко не подводил курганскую марку, лицо свое в зеркальце не рассматривал, действовал стремительно – он уже шустро покрикивал на подопечных бойцов, размещал отцепленные от «доджей» пушки, укреплял их колеса клиньями, чтобы после выстрелов не катились вниз, не то бывает, некоторые пушки ведут себя как соскучившиеся по мужику дамочки… Не удержать.

А удержать пушки обязательно надо, иначе с чем же идти на Прагу?

– Вумный ты у меня, земеля, – похвалил Горшков младшего лейтенанта, когда тот пришел доложиться, что к стрельбе готов. – Только вот что… Поначалу ударь в хвост танкам, отрежь им дорогу, чтобы они не рванули к нам, потом бей по передним рядам – голове тоже нельзя дать уйти. Понял?

– Само собою, товарищ капитан.

– А третья цель – середина колонны. Это надо сделать, земляк, для того, чтобы немцы запаниковали. Не то они очень уж вольно расположились в этом городке. Будто коренные жители.

– Ничего, сейчас мы их малость разочаруем.

– Действуй!

Танки капитана Пищенко тоже ожили, заворочались, пытаясь занять позицию, окутались сизым дымом, зачадили, но танк – не орудие, которое можно перетащить с места на место на руках, под дружное «ух», танкам здесь, на горном склоне, развернуться было негде, и Пищенко, понимая, что все его маневры ни к чему не приведут, лишь болезненно сморщился – не хотелось признать бессилие могучих «тридцатьчетверок»… Развел в стороны руки:

– Увы!

– Давай совершим вот какой маневр, – прокричал ему через площадку Горшков, – возьми пару машин и перекрой дорогу внизу где-нибудь метрах в ста – ста пятидесяти отсюда. Разумеешь?

– Разумею, – повеселев, козырнул Пищенко. – Ни одна собака не проскочит! – Проговорил что-то в ларингофон и махнул рукой, подавая команду механику-водителю.

«Тридцатьчетверка» взревела, обошла несколько «доджей» и на малой скорости устремилась по дороге вниз, за ней поползли еще две «тридцатьчетверки».

– Стрелять только по общей команде, – предупредил Фильченко своих подопечных, приник к раструбу прицела, пушка была поставлена с толком, на ровную каменную плиту, словно бы специально оказавшуюся под колесами семидесятишестимиллиметровки, навел ствол на два танка, словно бы сцепившихся буксирными крюками – слишком близко они стояли друг к другу и пропел тонко: – Прице-ел…

Прицел можно было бы и не обозначать, и без мудреной цифири все было понятно, Фильченко втянул сквозь зубы воздух в себя и произнес буднично, словно бы попросил двух бойцов начистить кастрюлю картошки:

– Огонь!

На краю дороги, обложенной камнями, вместились четыре пушки, одна почти впритык к другой, плотно, поскольку места было мало, наводчики выжидающе косились на младшего лейтенанта и хотя казалось, что они отстают от команды старшего, действуют заторможенно, пушки грянули на удивление дружно, в один голос. Танки, сгрудившиеся внизу, в конце колонны, были накрыты точно.

– Заряжай! – зычно выкрикнул Фильченко. – Поспешай, поспешай, публика! – Он находился в своей стихии, плавал в ней вольно и, как всякий большой мастер, отлично ориентировался в цели, знал, куда какой снаряд попадет, лицо у младшего лейтенанта помолодело, хотя он и без того не был старым, Горшков был старше, так что Фильченко никогда в жизни уже не догонит его.

– К стрельбе – товьсь! – торжествующим сорванным голосом выкрикнул Фильченко и располосовал ладонью воздух. – Огонь!

Пушки вновь рявкнули на удивление дружно, заставив заколыхаться старые камни гор. Младший лейтенант уцепился руками за поползший клык пушки, засипел надтреснуто – как бы чего себе внутри не порвал, крикнул подчиненным:

– Помогай, народ!

Подгонять народ не надо было, бойцы фильченковские и без понуканий знали, что надо делать.

Через минуту уже грохнул новый залп, накрывший голову колонны, немецкая техника сидела теперь в бутылке – ни туда ни сюда.

В следующее мгновение в голове фашистской колонны что-то взорвалось, тяжелый черный гриб втянулся в небо – похоже, один снаряд угодил в цистерну с горючим, хотя Фильченко в прицеле никаких цистерн не видел. Может быть, цистерна была поставлена на гусеницы и младший лейтенант не засек заправочную машину?

Он радостно потряс кулаками, прокричал что-то невнятно, будто пытался выучить птичий язык: без горючего вся эта грозная армада – обычное, ни на что не способное железо, надо всадить туда еще пару снарядов, тогда совсем будет хорошо.

Фильченко потер руки:

– Заряжай!

Выбить из ствола горячую гильзу, а на ее место загнать свежую, с головкой снаряда – дело плевое, тридцать секунд. Правда, в бою эти тридцать секунд иногда превращаются в вечность и в конце концов становятся вечностью, Фильченко в такие истории попадал. Еще когда был сержантом.

– Огонь!

Первый раз, пожалуй, пушки дали сбой и выстрелили дробно. Но все равно получилось довольно внушительно.

Внизу метались люди, ворочались, пытаясь задрать вверх стволы, танки, но орудия Фильченко были для них недосягаемы, вонючий сажевый дым горящей заправмашины вертикально уходил в небо, прошло несколько минут и тяжелый столб этот загородил солнце. Ефрейтор Дик подернул одним плечом и качнул головой:

– Однако! – Потом добавил: – Мы чужие на этом пиру, так, товарищ капитан?

Горшков ответил неопределенно:

– Посмотрим!

– Слепой сказал – посмотрим, глухой сказал – послушаем… игру на губной гармошке.

Капитан рассмеялся невольно; если честно, он не всегда понимал Дика, тот был загадочен, закрыт, иногда вообще не был похож на себя, получалось, сегодня Дик бывал одним, завтра другим, послезавтра третьим.

Лицо Дика неожиданно сделалось серьезным, каким-то замкнутым и чужим, словно бы ефрейтор погрузился в самого себя, с головой нырнул в собственные мысли, увидел там что-то неожиданное для себя и не поверил тому, что увидел.

Тем временем Фильченко снова ухватился за сошки станины, за клыки, сипя и брызгаясь потом, начал разворачивать орудие:

– Подсобляй, публика!

– Скажите, товарищ капитан, – голос у Дика неожиданно сделался глухим, словно бы ефрейтор сам себя замуровал в камень, – только откровенно…

– Ну!

– Если меня убьют в Праге, то там же и похоронят, да?

– Что за дурные мысли, Дик? Выбрось их немедленно из головы! Сейчас же.

– Все не так просто, товарищ капитан, – голос Дика сделался еще более глухим, угрюмым, каким-то севшим, – но я не об этом – о другом…

– О чем же, ефрейтор?

– Всякое ведь бывает – и меня на войне могут убить, и вас, и вон его, переводчика нашего, литовца, – Дик покосился на Петрониса, с невозмутимым видом наблюдавшего за стрельбой, – и его могут… Все ведь под Богом ходим, исключений нет. Так вот, если меня убьют, нельзя ли тело мое отвезти домой, в Москву, а? Неужели там, в Праге, и закопают?

– Типун тебе на язык, Дик! Перестань говорить об этом – прекрати!

Хоть и жарко было, и музыка привычная играла – Фильченко сделал очередной залп посередине танковой мешанины, прицел он давал точный, снаряды ложились кучно, плоские огненные всплески сливались в один, – а с ближайшей верхушки неожиданно потянуло таким холодом, что у солдат даже косточки захрустели.

– Типун, понял, Дик?

Внутри родилась злость, заткнула глотку – жизнь того же Дика была для Горшкова дороже жизни всех солдат, колготящихся сейчас внизу, в городке; они сидят в ловушке и никуда не смогут деться: въезд в городок один и выезд один, и въезд и выезд одинаково прочно запечатаны горящими танками. Дым уже сильно затянул городок – белые домики просматривались еле-еле… Не нравился капитану разговор, который затеял ефрейтор Дик, но и уйти от этого разговора было нельзя.

Не нравились Горшкову и собственные слова, которые он бросил в лицо ефрейтору – надо было найти совсем иные слова, не эти… А он что! Выстругал деревянные словечки, сколотил деревянные фразы, слепил воедино, в деревянные мысли, и попытался убедить этой невкусной мешаниной мудрого Дика, отвести в сторону предчувствия, насевшие на него. Нет, брать языка или отбиваться от эсэсовцев в окопе все-таки легче, чем ковыряться в тонких материях – в предчувствиях разных, в психологии, в способности человека владеть самим собою, управлять собственным состоянием, настроением и так далее. Для того чтобы владеть всем этим, надо съесть много пудов соли и хлеба – Горшкову еще тянуть да тянуть…

– Огонь! – вновь выкрикнул Фильченко, рявканье пушек опять всколыхнуло горы, черный масляный дым, добравшийся и сюда, смело в сторону, будто бы рукавом смахнуло.

Петронис, не успевший еще привыкнуть к лютому грохоту, открыл рот и заткнул пальцами уши – так будут целее, потом по-птичьи покрутил головой, словно бы хотел что-то вытряхнуть из себя. Горшков, у которого неожиданно заныло сердце (слишком непростым показался ему разговор с Диком, капитан хорошо знал, к чему приводят такие беседы – совсем недушещипательные, к слову), виновато тронул ефрейтора рукой за погон.

– Прости меня, Дик, – произнес он заглушенным голосом, не слыша самого себя, но в том, что Дик слышал его, капитан был уверен: слух у артиллеристов, несмотря на громовое рявканье пушек, всегда был неплохим, – я, по-моему, накричал на тебя.

– Товарищ капитан, да мы ж с вами… – Дик не договорил, захлебнулся воздухом на полуфразе, – да мы с вами стрескали столько всего, что… о-о-о, в один мешок не вместится. – Он примирительно махнул рукой, красная сожженная кожа на лице ефрейтора покраснела еще больше, Дик отчего-то расстроился еще больше и опять махнул рукой, словно бы что-то хотел забыть. – Чего там слова тратить!

Он был прав, по самую завязку наевшийся войны ефрейтор Дик. И опален был Дик в боях – чуть до костей не обгорел, и ранен трижды, и в болотах на севере промерзал до самого кобчика, и вшей окопных покормил доотвала, обожравшиеся насекомые не могли держаться на нем – в общем, всего у Дика было с избытком, надоела ему война хуже горькой редьки, вот и потянуло его в философские разговоры.

Но это пройдет, обязательно пройдет, Горшкова самого иногда тянуло поговорить на эту тему, пожаловаться кому-нибудь, но он одергивал, окорачивал самого себя, не давал волю словам…

А Дик… Дик был человеком другого склада, сколочен был иначе, и свинчен иначе, и в иной колер покрашен, сдержанностью капитана не обладал, да и не нужна она была ему, эта сдержанность.

– Прости, Дик, – вновь пробормотал Горшков, обхватил одной рукой разведчика за плечо, притиснул к своему плечу, отпустил. – Мы еще запузырим в небо полдесятка автоматных очередей в день победы… И слова эти – День Победы, – напишем с большой буквы.

С недалекой макушки опять принесся холодный ветер, просадил тело до костей, но дул недолго – снизу поднялась теплая волна, потеснила стылый порыв, проглотила его. Дик съежился, сгорбился, становясь совсем маленьким – так на него подействовало тепло, он вообще словно бы вернулся в собственное детство.

– Я в это верю, – проговорил он, часто и мелко кивая, – иначе ради чего мы положили столько людей… А?

Капитану захотелось сказать Дику что-то ободряющее, хорошее, нежное даже, но он не находил нужных слов – люди огрубели на войне, огрубел и капитан. Неожиданно сделалось неудобно перед Диком.

– Огонь! – тем временем в очередной раз прокричал Фильченко, дула орудий привычно украсились оранжевыми снопами, одна из семидесятишестимиллиметровок, крайняя, подпрыгнула нервно, оторвалась от земли и расколола плоский, криво стекший на одну сторону камень, подсунутый ей под колеса, накренила ствол и медленно поползла вниз. – Не дремать, публика! – прокричал Фильченко что было мочи. – Держите пушку!

К орудию кинулись сразу несколько человек, вцепились кто во что – кто в колеса, кто в станину, кто в затвор, кто ухватился за щит – так сообща, вскрикивая азартно, сипя, подтащили пушку к развернувшемуся «доджу» и накинули цепь на буксирный крюк.

Один только человек не принимал участия в общей суматохе – Мустафа. Он стоял в сторонке и, покручивая пальцем верньер наводки, рассматривал городок в бинокль. Вдруг он резким движением опустил бинокль, потом вскинул, но смотрел в окуляры недолго, снова опустил.

– Товарищ капитан, – прокричал он громко, – фрицы белый флаг выбросили, видите? Целых три флага, не один… Они сдаются!

Это Горшков тоже засек: на темном дымном фоне светлые пятна флагов были видны отчетливо, только это были парламентерские флаги, а не флаги капитуляции. Флаг флагу, как говорится, рознь. Даже если они имеют один цвет.

– Фильченко, что у тебя со снарядами?

– Взяли запас по двадцать снарядов на каждый ствол, так что пока еще есть…

– Будь экономным.

– Куда уж экономнее, товарищ капитан, экономнее можно быть только в бане.

– Стоп огонь! – скомандовал капитан, поправил на себе гимнастерку, загоняя складки под ремень, разом становясь стройнее и моложе. – Послушаем, что скажут господа парламентеры.

Идти на встречу с парламентерами не хотелось – уже тошно было видеть загнанные небритые физиономии немцев, даже в ушах начинало нехорошо звенеть от одной только мысли, что надо встречаться с гитлеровцами. И физиономии у них стали такие, будто сотворены по общему трафарету. Одним мазилой, одним пальцем сделаны. Тьфу!

Пушки друг за дружкой выплюнули стреляные, курящиеся сизым дымком, горячие гильзы. Горшков любил звон этого металла, хуже было, когда звона не было слышно совсем – это всегда означало, что снарядов нет, а артиллеристы их полка без снарядов прошли добрую треть войны, – если не половину, воспоминания об этом обязательно рождало внутри боль, причем болеть начинало не что-то отдельное – допустим, сердце или простреленное легкое, болеть начинало сразу все, – это же произошло и сейчас. Горшков застегнул воротник гимнастерки и позвал спокойным, глуховатым от того, что боль не проходила, голосом:

– Пранас! Ты где? – Сунул под воротник палец, провел им вначале влево, потом вправо, освобождая костяшку кадыка. – Где ты?

– Здесь, – как всегда, с запозданием отозвался Петронис.

– Давай-ка бери пару человек с собою и – готовься встречать парламентеров. Видишь – уже идут. – Горшков взял у Мустафы бинокль, навел его на горстку людей, хорошо видную с высоты. – Четыре человека. – Откинул от себя бинокль, оглядел Петрониса. – Может, тебе плащ-палатку на плечи накинуть?

– Зачем?

– Чтоб вид был генеральский.

– Не стоит, товарищ капитан, – лучше уж я буду младшим лейтенантом. Так мне привычнее. Я – простой переводчик, толмач.

– Ты, Пранас, один из офицеров орденоносного артиллерийского полка, прошедшего путь от Сталинграда до Эльбы!

– Спасибо, товарищ капитан, – Петронис улыбнулся с иронией, – я эти слова себе в командирскую книжку запишу.

– Запиши, запиши, Пранас, – разрешил Горшков, подумал про себя, почему же у него не проходит внутренняя боль – родилась в нем и словно бы окостенела, даже дышать мешает.

– Вам тоже надо бы пойти на встречу с парламентерами, товарищ капитан. – Петронис отогнал от себя хвост вонючего дыма. – Вы – командир.

– Нет уж, Пранас, уволь. Обойдись для первого раза без меня – одной встречей дело ведь не обойдется: слишком много фрицев в городке. А второй заход парламентеров потянем вместе. Как бурлаки тянули свою скорбную лямку на Волге.

– Чего это вы, товарищ капитан, стихами заговорили?

– Заговоришь тут. – Горшков приложил к глазам бинокль, вгляделся в парламентеров – те, обходя «тридцатьчетверки», перегородившие дорогу, карабкались сейчас по каменной крутизне вверх, один из немцев, широкоплечий детина с конопатым лицом, не прекращал размахивать белым полотнищем… Здоров был ландскнехт, до войны явно работал где-нибудь в деревне, крутил на ферме хвосты быкам, отвинчивал по самую репку и отправлял в Берлин, в ресторации на суп. – Заговоришь тут не только стихами – баснями, – пробормотал Горшков негромко, – даже если сам не захочешь – обстоятельства заставят.

– Каковы наши условия? – Петронис поправил на голове пилотку, сбил ее малость набок, чтобы выглядеть побойчее, этаким лихим воякой, подтянул на гимнастерке вкусно захрустевший ремень, притопнул сапогами, сбивая с них пыль.

– Условие одно – полная капитуляция, – капитан передал бинокль Мустафе, – без всяких условий. – Предупредил строго: – Автомат возьми с собой, Пранас. Все немецкие парламентеры – с автоматами. Даже носорог с квадратной челюстью, который тащит флаг.

– Боится.

– Троих ребят с собой возьми. Вот Мустафу… – Горшков оглянулся на «додж», около которого толкались, затеяв какую-то беспечную игру, мало отличимую от школярской, разведчики, – еще с тобой пойдет Дик, – впрочем, Горшков тут же отрицательно мотнул головой, вспомнив свой разговор с ефрейтором, – нет, Дика пока оставим. Возьми с собой еще сержанта Коняхина, они с Мустафой составят хорошую пару, еще… еще Юзбекова. Быстрый малый. Все, Пранас, – капитан подтолкнул Петрониса под лопатки, – с Богом!

– Есть с Богом! – Петронис оглядел бойцов, выделенных ему капитаном, остался доволен, повел головой вниз, в сторону долины. – За мной!

– А автомат? – напомнил ему Горшков.

– Да-да, – Петронис выдернул из «виллиса» свой автомат. – Вперед! – Ловко перемахнул через каменный барьер и по звонко шуршащей осыпи заскользил вниз, навстречу немецким парламентерам.

Вернулся Петронис через двадцать минут, потный, с возбужденным взглядом – глаза у него были явно не северные, чужие, наверное, какой-нибудь заезжий оставил ему такие в наследство, совсем не литовские – сочно-карие, темные, – зубы были недобро стиснуты.

– Ну чего? – спросил Горшков. – Отказались сдаться?

– Отказались.

– Ну и хрен с ними… – Горшков ожесточенно мотнул головой. – Пусть пеняют на себя. Фильченко, где ты?

Фильченко ковырялся в откатном механизме пушки, которая чуть не укатилась в пропасть. Услышав капитана, промокнул руки тряпкой и, гулко топая сапогами, понесся к Горшкову:

– Здесь я!

– Заряжай, земляк! – велел ему Горшков. – Будем трамбовать врага дальше. – И когда Фильченко бегом кинулся к орудиям, одобрительно покивал, жесткое лицо его распустилось, помягчело – хорошо работали пушкари, потом, понизив голос, спросил у переводчика: – А чего, собственно, хотели фрицы? – Подвигал из стороны в сторону подбородком, будто пропустил удар чьего-то крепкого кулака, избавлялся теперь от боли, лицо у капитана вновь сделалось жестким, он посмотрел на наручные часы: – А Берлин-то, поди, уже взяли?

– Огонь! – тем временем по-мальчишески горласто, звонко скомандовал Фильченко, – голос у него отошел, – опечатал кулаком воздух, орудия отреагировали на команду дружным залпом, от грохота его даже воздух, кажется, сместился, понесся куда-то в сторону, на зубах у капитана захрустел песок.

Откуда он взялся здесь, береговой песок, спутник морей и крупных рек?

– Так чего они хотят, фрицы-то? – повторил Горшков свой вопрос.

– Чтобы мы их беспрепятственно пропустили на запад, к американцам. Взамен обещают не трогать нас.

Капитан хмыкнул:

– А больше они ничего не хотят?

– Нет, товарищ капитан.

– Раз не хотят, то мы их в этой долине и положим. – Капитан на манер Фильченко вскинул кулак и резким движением опечатал воздух. – Чего захотели, галифе дырявые, – пропустить! Лучше бы дырки в штанах заштопали. А личный телефон американского генерала не спрашивали?

– Нет, не спрашивали, – без тени юмора ответил Петронис.

– Огонь! – тем временем вновь выкрикнул Фильченко, земля под ногами дрогнула, а с небольшого слюдянистого гребешка, поблескивавшего кварцевыми прожилками, вновь посыпалась крошка.

– Пранас, Пранас… – Горшков выплюнул изо рта песок, растер пятно сапогом. – Хороший ты все-таки человек, Пранас Павилович Петронис.

– А почему я должен быть плохим? – Петронис, похоже, не понял капитана, взгляд у него сделался озадаченным: действительно, почему он должен быть плохим человеком?

– Пранас, у русских так положено говорить, если они к кому-то хорошо относятся… Так выражают доброе отношение.

– Странное дело, – недоуменно проговорил Петронис, – на конюшне поросенок, а в стене два гвоздя. Такая логика?

– Примерно такая.

Внизу, в городской нарядной долинке, раздался запоздалый взрыв – видать, пламя, которое не могли удержать, подобралось еще к одной цистерне, пожевало ее немного, и бензин воспалился.

Черный жирный дым, повисший над головой длинной немецкой колонны, прибило к земле, взвихрило смерчом и накрыло башни танков, сплошь накрыло, ничего не стало видно: ни машин, ни людей. В беспорядочно скомканных космах дыма заблестели полоски огня, они то появлялись, то исчезали.

– Вот и пусть фрицы хлебают фирменное блюдо. – Горшков неожиданно сочувственно кивнул. – Сами же и заказали… Наше дело – только приготовить.

За первым взрывом последовал второй, мигом смел черные дымовые лохмы с машин, Горшков невольно поморщился – не хотел бы он оказаться там.

– Огонь! – снова прокричал Фильченко, с соседнего гребня, в срезах которого таинственно посверкивали вкрапления слюды и кварца, опять посыпалась крошка, затем вылезло несколько угловатых камней, с глухим зловещим стуком укатились в проделанную дождями и снегом ложбину.

Семидесятишестимиллиметровка опять закапризничала – подпрыгнула во второй раз и сломала плиту, на которой стояла, камень оказался хрупким, угловатые молнии-разломы проворно побежали по его телу.

– Публика, держи пушку! – закричал Фильченко.

На орудии сразу повисло четыре человека.

– Вона, даже «додж» не смог сдержать, – удивленно пробормотал кто-то.

Пушку вновь, кряхтя и поругиваясь, оттянули назад, водителю «доджа» чуть не надавали по шее – для профилактики, – чего не сумел удержать машины на тормозах?

– Может, ее к камням привязать? – предложил кто-то.

– Кого, пушку или машину?

– Пушку, балабол.

– Заряжай! – привычно скомандовал Фильченко, когда улеглась суматоха, прочистил горло – тяжелая это работа – тащить из болота бегемота и подавать команду «Огонь!».

Внизу, раздвинув завалы из нескольких машин, зашевелились танки, заревели моторами, перевернули вверх гусеницами какое-то длинное сооружение, очень похожее на передвижной понтон – неужели фрицы волокут его к Эльбе, чтобы переправиться на нем на ту сторону? Горшков усмехнулся ядовито, придержал усмешку пальцами: не к месту она.

– Как бы они не прорвались сюда, к колонне, – обеспокоенно проговорил Петронис.

– Не прорвутся, – убежденно произнес капитан, – там Пищенко. Он не даст им развернуться.

На край понтона вскарабкались, неуклюже тряся стволами, два танка, дали жидкий залп – снаряды взорвались на полсотню метров ниже дороги, на которой остановилась колонна Горшкова, выше фрицы бить не могли, стволы не задирались – это хоботы у слонов задираются как хотят, а стволы у орудий нет, для этого нужны были зенитки.

– Снарядов у дураков много, вот и занимаются глупостями, – прорычал Горшков, повысил голос: – Фильченко, не молчи, отвечай фрицам!

– Заряжай, публика! – тотчас же послышался крик младшего лейтенанта.

– Публика, съела два бублика… – проворчал Горшков. – И откуда он только слово это взял – «публика»? В Сибири такого вроде бы не было. И у Фильченко не было. Подцепил заразу…

– Поспешай, ребята! – Пригнувшись, будто под огнем, Фильченко перебежал от одной пушки к другой, потом к третьей, подогнал артиллеристов: – Поторапливайтесь, поспешайте! Ну! Не то конец войны проспим.

Господи, неужели близок конец войны, то самое, к чему они стремились все это время? Горшков ощутил, как воротник гимнастерки сильно сдавил ему шею, причинил боль, но эта боль отличалась от всех других болей, в ней было сокрыто что-то светлое, радостное, победное, он ослабил пуговицы на воротнике гимнастерки, выкрикнул, осекаясь, давясь собственным дыханием:

– Фильченко, ударь-ка еще раз двумя стволами по въезду в городок, что-то мне не нравится эта танковая возня, а затем накрой двумя снарядами выезд.

Снизу, перебивая рев танковых моторов, застрочили два пулемета, звук их был слышен очень хорошо, это были «МГ», что-что, а звук этой машинки Горшков отличит от двух десятков подобных, схожих звуков, – и вообще каждая марка пулемета, что у нас, что у фрицев, имеет свой голос, «МГ» – штука убойная, может достать и до колонны Горшкова.

– Вот собаки! – выругался за спиной капитана Мустафа.

– Собаки не собаки, а поберечься надо, – бросил капитан бранчливым тоном. – Мустафа, попытайся засечь, откуда бьют пулеметы.

– Счас, – заторопился ординарец.

– Ты глазастый, Мустафа… Постарайся.

– Счас, счас.

Мустафа перебежал к большому валуну, наполовину покрытому какой-то странной пятнистой ряской, валун прикрывал с фланга орудие, где сейчас колдовал Фильченко, наводил ствол пушки на въезд в город, – именно там активнее всего ворочались сейчас танки, стремясь освободить дорогу, распечатать пробку, наводил орудие младший лейтенант тщательно, промахиваться было нельзя, и Фильченко знал это не хуже капитана.

– Есть, один пулемет нашел! – возбужденно заорал Мустафа.

– Где он?

– Прямо под кирхой.

– На кирхе или под кирхой?

– Под кирхой, товарищ капитан.

– Интересно, интересно, – проговорил капитан с усмешкой, – чего ж патриоты этого городка не пустили стрелков на кирху?

– Видать, такова популярность гитлеровского войска у собственных граждан, товарищ капитан. – Мустафа снова заскользил биноклем по скоплению танков и людей.

– Боятся они нас, боятся… – Горшков откашлялся в кулак, подумал, что ведь так оно и есть – наверняка жители этого городка знают, как солдаты фюрера измывались над русскими бабами и стариками где-нибудь в Луцке, Смоленске, Краснодаре или в Новгороде и теперь страшатся очень: по счетам ведь надо платить. – Фильченко, а ну клади три снаряда под кирху!

– Есть три снаряда под кирху!

Одно за другим, сотрясая землю, небо, воздух, рявкнули три орудия. Бил младший лейтенант точно, под кирхой вспухли три ярких разрыва – хорошо положил снаряды Фильченко, ничего не скажешь, Горшков даже кивнул одобрительно: так их, так! – надо полагать, что трех снарядов на одного пулеметчика достаточно. Пулемет перестал бить – видать, завязало его в узел и зашвырнуло куда-нибудь на городскую помойку. Но второй пулемет еще жил, о щит крайнего орудия щелкнули несколько пуль, с электрическими брызгами отрикошетили.

– Мустафа! – Горшков поморщился – еще не хватало, чтобы людей порубило, протестующе повел головой в сторону, будто ему перехватило горло, но дыхание было свободно, горло ничто не перехватывало. – Ну что там со вторым пулеметом?