Текст книги "Святая Русь - Княгиня Мария (СИ)"

Автор книги: Валерий Замыслов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Не пройдет и трех лун⁴², как великий хан примет тебя, князь. А пока подкрепи силы после дальнего пути.

– Передай великому хану мою глубочайшую признательность, – молвил Борис Василькович.

Вскоре перед княжеским шатром появился обозный верблюд, загруженный хворостом. Рабы-невольники быстро развели костры, поставили на них бронзовые котлы на треногах и налили в них из кожаных бурдюков воды. Когда вода закипела, в котлы насыпали рису, накрошили мяса, накидали перцу и различные пахучие приправы.

Борис Василькович и Неждан Корзун стояли у шатра и наблюдали за приготовлением пищи.

– Кажись, пока всё идет по-доброму, – довольно произнес князь.

– Дай Бог…А вон и вина с фруктами и сладостями привезли. И даже любимый татарский кебаб⁴³.

Когда князь и боярин воссели в шатре на непривычные для них мягкие подушки, невольники внесли два столика и поставили на них яства, на медных тарелках и кувшины с арзой, бузой, айраном и хорзой⁴⁴.

Борис Василькович оглядел ханское угощение и вдруг тревожно подумал:

«Совсем недавно, после татарского угощения, умер родной дядя Владимир Константинович Углицкий, а затем и Василий Ярославский. Сродники были отравлены уже при правлении Сартака. Правда, матушка уверена, что князей загубили по приказу хана Берке. А что произойдет сейчас? Среди тех, кто готовил угощение, мог оказаться и человек Берке. Дать выпить вина невольнику? Но это бессмысленно. Татары подмешивают такой яд, кой обычно действует и три, и четыре недели. Не дотрагиваться же к кушаньям и вину – выказать непочтение к хану Сартаку, кое тотчас будет ему передано, и тогда вся длительная поездка в Сарай-Бату потерпит неудачу».

Угощение подносили четверо невольников. Расставив снедь, кувшины и чаши, они, поклонившись князю и боярину, задом попятились к пологу шатра. Один из невольников, с загорелым, обоженным степными ветрами смугло-желтым половецким лицом и серьгой в левом ухе, задержался и негромко произнес на русском языке:

– Князь может смело пробовать любое блюдо и пить вино.

Борис Василькович и Неждан Иванович переглянулись: обычно невольники молчаливы, они не смеют и рта раскрыть.

– Кто тебя уполномочил сказать такие слова? – спросил Борис Василькович.

– Великий хан Сартак.

– Добро… Как тебя зовут и где ты научился нашему языку?

– Зовут Изаем. Когда-то меня взял в полон черниговский князь Михаил Всеволодович. Десять лет я жил на его земле, а затем меня полонили татары.

– А как ты попал к Сартаку?

– То длинный разговор, князь. Я не должен задерживаться в твоем шатре. Я ухожу, но мы еще увидимся, князь.

Изай вышел, а князь и боярин вновь переглянулись.

– Мнится мне, что это не простой невольник. По всему, он – доверенный человек хана, – молвил Неждан Иванович.

– А может, Берке?

– Сомневаюсь, княже. Берке действует более изощренно… Приступим с Богом к трапезе.

Ровно через три дня к шатру подъехал всё тот же мурза и вновь, растягивая губы в почтительной улыбке, произнес:

– Великий хан Сартак ждет тебя, князь Ростовский.

Пока хану возводили новый дворец, он и его многочисленная свита расположились вне стен города.

Перед поездкой к Сартаку князь, его ближний боярин и дружинники облачились в нарядные, цветные кафтаны и дорогие шапки, отделанные горностаевым мехом. Доспехи были оставлены в шатре и юртах; лишь один князь имел право иметь при себе меч.

Богатый ханский шатер, окутанный белым войлоком и перевитый узорчатыми тканями, стоял на невысоком холме, вокруг которого раскинулись многочисленные юрты.

Подле шатра возвышался длинный бамбуковый шест, на коем развевалось знамя великого хана⁴⁵, с небольшой перекладиной наверху, с которой свисали пять пушистых черных хвостов монгольских яков⁴⁶. На знамени был вышит шелками серый кречет, державший в когтях черного ворона. Это было священное знамя, означавшее, что его владелец – ближайший родственник покойного Священного Правителя, великого завоевателя мира Чингисхана.

За пятьдесят саженей от шатра посольство остановили нукеры в черных чапанах, поверх которых, с левого бока, висели длинные мечи – кончары⁴⁷ в зеленых сафьяновых ножнах. На ногах у нукеров – желтые сапоги из верблюжьей замши на тонких высоких каблуках, на головах – высокие круглые шапки из овчины.

– Дальше нельзя. Всем сойти с коней! – через толмача приказал предводитель нукеров. – К великому хану дозволено войти князю Борису, боярину Корзуну, одному оруженосцу и человеку с подарками.

Подарки разместились на одном коне в двух переметных сумах.

Борис Василькович и боярин Корзун неторопливо пошагали к шатру, за ними последовали «оруженосец» Лазутка и гридень, ведший коня в поводу.

Перед самым шатром четверку русских людей встретил десяток могучих тургадуров в малиновых чекменях и гутулах⁴⁸ из дорогой кожи. Один из них, с каменным лицом, подошел к Борису Васильковичу и сурово произнес:

– Сними пояс мечом, князь Борис, и передай его твоему оруженосцу.

Более унизительной процедуре подверглись остальные люди князя. Их одежды тщательно обыскали, прощупали пальцами даже сапоги.

– В гости с кинжалами не ходят, – с явным неудовольствием произнес Корзун.

В ответ тургадуры ничего не сказали, лищь старший из них заглянул в шатер и тотчас вышел.

– Ты, князь Борис, и ты, боярин Корзун, можете войти к великому хану.

Хан Сартак, в шелковом халате и в белоснежной чалме, усыпанной драгоценными камнями и огромным алмазом посередине, восседал на знаменитом золотом троне Батыя. Справа и слева от хана сидели, поджав ноги, на мягких подушках приближенные Сартака – дядя хана Берке, знатные мурзы и темники в богатых одеждах. За троном хана напряженно застыли тургадуры, готовые в любой миг выполнить любое поручение своего властелина.

Поклонившись хану, Борис Василькович велеречиво произнес:

– От имени всей земли Русской я приветствую тебя, великий и досточтимый хан. Да процветает твое царствование многие лета!

– И я тебя приветствую, князь Борис, – довольно радушно отозвался Сартак и показал рукой на одну из подушек. – Присаживайся, князь.

– Благодарю, досточтимый хан, но допрежь позволь мне преподнести тебе мои скромные подарки.

Гридень внес и принялся раскидывать на узорчатом ковре мягкую рухлядь⁴⁹ – сорок невесомых, серебристых соболей – дорогостоящих, отборных, радующих глаз.

Сартак довольно закивал головой. Ничего нет прекраснее русских соболей!

– А теперь, великий хан, прими всё тот же скромный дар для твоих несравненных жен.

На серебряном подносе гридень внес украшения из драгоценных камней: повязки на голову, золотые ожерелья, перстни и запястья.

Сартак остался доволен и украшениями. Он взял в руки одно из запястий и долго любовался горением и блеском переливающихся самоцветов, где каждый камень стоил десятки отборных коней.

Борис Василькович, тем временем, разглядывал приближенных хана. Некоторых он узнал еще по первому приезду в ставку Батыя. Во-первых, хана Берке, смуглого, коренастого, с надменным, безбородым лицом и властными, вопрошающими глазами. Во-вторых, постаревшего, морщинистого полководца Бурундуя, и в-третьих, крепкого, крутоплечего темника Неврюя с наглыми, насмешливыми глазами. При Батые все они сидели по правую руку, а теперь сместились под левую, и это обстоятельство уже о многом говорило. Но, интересно, что за человек сидит справа, обок с властелином Золотой Орды? (Это был чингисид – царевич Джабар). Он еще довольно молод, лицо его живое, отрытое и благожелательное. Кто ж он, и почему оказался на самом почетном месте?

– Какая нужда привела тебя ко мне, князь Борис? – вопросил, наконец, Сартак, отложив от себя драгоценные украшения.

– Великая, досточтимый хан. С настоятельной просьбой, коя, думаю, не станет ласкать твое доброе сердце.

– Говори!

– Хочу говорить о дани, кою наложил на мое княжество великий джихангин Батый. Она стала непосильной.

– Почему?

– Я, думаю, что тебе это известно, досточтимый хан, и всё же повторю. Все мои земли разорены, города разрушены, села дотла выжжены. Смерды только-только начинают обустраиваться, заново рубить свои избы, а ремесленники от голодной жизни убегают в другие города, коих не коснулась разорительная война.

– Ты говоришь правду, князь Борис. Она подтверждается словами моего баскака Туфана. Бегут от тебя смерды и ремесленники, – с бесстрастным выражением лица произнес Сартак, и, оглядев своих поданных, добавил:

– Любая война приносит покоренной стране разорение. И что я могу поделать?

– Я нижайше прошу, досточтимый хан, убавить дань. Брать год-другой не десятину, а пятнадцатую долю с каждого двора.

Хан Берке, приподнявшись с подушек, грубо и язвительно рассмеялся:

– Он издевается над нами. Этот наглый урус хочет нарушить повеление покорителя Руси, несравненного джихангина Батыя.

– Да как ты смеешь просить об этом? – гневно поддержал Берке полководец Бурундуй.

– Неслыханная дерзость! – воскликнул темник Неврюй.

На Бориса Васильковича обрушились сторонники хана Берке. Их возмущенные голоса еще долго сотрясали шатер.

– Спокойно, княже, – тихо проговорил, находившийся чуть позади Бориса Васильковича, боярин Корзун.

Хан Сартак, казалось, не обращал внимания на раздраженные голоса своих противников, его лицо оставалось бесстрастным. Он вскинул вверх правую руку, и в шатре стало тихо: никто не имел права говорить, если властелин Золотой Орды поднимал руку.

– Я не сомневаюсь, что хан Берке хорошо помнит все приказы и повеленья моего отца и чтит их, как всякий добрый мусульманин. Но ты, почтеннейший дядя, должен хорошо знать, что новый хан Золотой Орды имеет полное право изменять любые прежние законы, если они пойдут во благо нашим непобедимым джигитам.

– Во благо?! – с неподдельным удивлением уставился на племянника Берке. – Какое же это благо, если наши джигиты будут получать дань на целую треть меньше? Я еще не разучился считать, Сартак.

– Великий хан Сартак, – спокойно поправил дядю властитель.

Берке в ответ лишь ехидно хмыкнул, всем своим видом подчеркивая, что «великий хан» говорит глупости.

– Дозволь мне сказать, великий хан? – попросил слова, сидевший подле Сартака незнакомый князю Борису ордынец.

– Говори, царевич Джабар.

– Тяжело раненый зверь, если ему не оказать помощь, погибает. Так может случиться и с Ростовским княжеством. В последний раз я встречался с баскаком Туфаном. Ему всё тяжелей и тяжелей собирать дань. Княжеству надо прийти в себя, и если сделать то, о чем просит князь Борис, то через два-три года дань значительно возрастет. Вот это и обернется благом, о чем мудро заявил наш великий хан. А сейчас же нельзя драть три шкуры с одного зверя.

Берке с ненавистью посмотрел на ближнего сановника хана. Этот выскочка хоть и является дальним потомком (а значит и царевичем) Чингисхана, но слишком много на себя берет. С недавних пор он стал любимчиком Сартака и оказывает на него чересчур сильное влияние. Но самое худое то, что он еще больший несторианин, чем сам Сартак. Это уже невыносимо для истинных поборников ислама. Надо, пока не поздно, убирать с дороги неверного «христосика». Сартак и Джабар представляют большую опасность для Золотой Орды. Надо приложить все силы, чтобы очистить Орду от скверны. У него, Берке, есть на кого опереться.

Хан Сартак поднялся с золотого трона, что означало: прием русского князя заканчивается. Поднялись с подушек и все присутствующие в шатре.

– Я подумаю над твоим предложением, князь Борис. А пока ступай в свой шатер.

* * *

И князь, и боярин не скрывали своего удовлетворения. Первая встреча с новым ханом оказалась обнадеживающей. Видимо, окончательный ответ Сартак даст при повторном приеме. Но только бы не засидеться в этом шатре под раскидистым карагачем⁵⁰.

– Ты вел себя с достоинством, княже, и подобрал нужные слова хану, – похвалил Бориса Васильковича боярин.

– Нужда заставит – соловьем запоешь, – рассмеялся князь. – Но, честно признаюсь, противно унижаться перед татарами. Мы, ходатаи великой и святой Руси, ломаем шапку перед варварами – кочевниками. Противно!

– Ведаю, княже, но в кой раз скажу: терпи! Терпи ради той же святой Руси.

Ночью Неждан Иванович Корзун думал лишь об одном. Джабар! Княгиня Мария настоятельно просила встретиться с ним с глазу на глаз. Но выполнить ее просьбу нелегко: люди Берке наверняка следят за каждым шагом любого человека из княжеского посольства. Правда, есть один выход, кой Неждан Иванович предусмотрел еще заранее.

Во время утренней трапезы Неждан Корзун молвил князю:

– Мне по нраву пришелся царевич Джабар. Сразу видно, что он влиятельный человек в окружении хана Сартака. Это весьма кстати.

– Согласен, боярин… Но к чему ты клонишь, Неждан Иванович?

– Прости, княже, но я, на всякий случай, приготовил подарок тому, кто будет гораздо способствовать нашим делам. Таким я вижу царевича Джабара.

– Но будет ли твой подарок угоден царевичу?

– Мыслю, что царевич Джабар не останется равнодушным.

Неждан Иванович вышел из шатра и окликнул Лазутку Скитника.

– Принеси мою переметную суму.

Вскоре Корзун показал Борису Васильковичу булатный меч в необыкновенно красивых сафьяновых ножнах, украшенных необычайно драгоценными каменьями – из алмазов, сапфиров и бриллиантов.

– Изумительный подарок, – не скрывая своего восхищения, произнес князь.

– Это самое ценное, что у меня было.

– Я никогда не видел у тебя сего знатного меча, боярин.

– В сечи я брал совсем другой меч, тот, кой отковал мне наш Ошаня Данилыч. Сей же – мне достался по наследству от деда.

– И где же раздобыл сей роскошный меч твой дед? На поле брани?

– Почти так, княже. Меч подарил моему деду твой великий предок Юрий Долгорукий.

– Вот как!

– В лютом сражении за Киев мой дед, Михаил Андреевич, не только зело отличился, но и спас жизнь великому князю Юрию Владимировичу, за что и был щедро награжден. Перед смертью дед передал меч моему отцу, Ивану Михайловичу, а от него меч был передан мне. Вот такая, княже, история.

– А тебе не жаль сей дорогой дар? Ему ж цены нет.

– Не жаль, княже, коль поможет святой Руси. Ни чуть не жаль!

– Сам поедешь к царевичу?

– Непременно, княже. Но надо сделать так, чтобы об этом изведал Берке. То, что ближний советник князя намерен преподнести подарок ближнему сановнику хана, будет одобрительно истолковано ордынцами. У них так принято, и ничего в том подозрительного нет.

– С кем повезешь меч?

– Да ты и сам ведаешь, княже. С Лазуткой. Повезем открыто. Пусть все ордынцы видят.

– Ну, тогда с Богом!

Царевич Джабар был подарком порадован: он хоть и не был отменным воином, но любил собирать всевозможные мечи, сабли и ятаганы⁵¹, которые украшали его шатер.

– Искренне благодарю тебя, боярин Неждан. Такого удивительного меча у меня еще не было. Я никогда не забуду о твоем прекрасном подарке… Ты явился ко мне с какой-то просьбой?

Вокруг царевича сидели его приближенные, и Неждан Иванович с огорчением понимал, что никакого тайного разговора сейчас с Джабаром не получится. У ордынских властителей не принято принимать посланцев чужой страны без своих сановников. (Конечно, бывают и исключения, но зачем царевичу ненужные пересуды?).

– У меня нет никаких просьб, великодушный царевич. Я просто хотел выразить тебе большую признательность за поддержку моего государя, князя Ростовского Бориса Васильковича, кою ты оказал своими мудрыми словами на приеме у великого хана Золотой Орды.

– Я высказал лишь то, боярин Неждан, что подсказывает мой разум. Чем богаче Русь, тем тучнее для Орды чувал⁵². Не так ли, мои славные багатуры?

– Велика твоя мудрость, несравненный чингисид!

– Солнце Востока греет твой острый, прозорливый ум!

– Слава потомку Священного Потрясателя Вселенной!..

Пока сановники воздавали хвалу Джабару, боярин Корзун пытливо на них посматривал, убеждаясь, что окружение царевича (в отличие от приближенных Сартака) единодушно поддерживает своего знатного господина, и это вселяло в сердце Неждана Ивановича надежду, что у хана Золотой Орды имеется немало людей, кои готовы ему служить верой и правдой. И хорошо, если бы таких приверженцев стало большинство. Тогда Берке уже не пробиться к золотому трону чингисидов.

Царевич, останавливая движением руки хвалебные возгласы, произнес:

– Меня радует, что ты, боярин Неждан, явился ко мне бескорыстно. Но твой подарок настолько превосходен, что я обязан ответить тебе тем же. Я подумаю, чем тебя отблагодарить. Жди моего вестника.

Вестник не появлялся три дня. Чтобы это значило, раздумывал Корзун. Чего выжидает Джабар? Неужели он побаивается хана Берке, кой, кроме Сартака, является самым могущественным человеком Золотой Орды. Берке явно возьмет на замету сношения царевича с ближним боярином русского князя. Но в данном случае ничего подозрительного нет. Обмен подарками не несет в себя ничего зазорного. Тогда почему так долго нет вестника от царевича?.. Всего скорее Джабар, как опытный человек, выдерживает положенное время и не хочет показывать свою заинтересованность во встрече с боярином гяуров. А встреча должна состояться. О желательности ее говорила и княгиня Мария. Она чего-то ждет от Джабара. Но чего?

Неждан Иванович терялся в догадках.

Вестник (в лице мурзы с десятком джигитов) появился у шатра утром, на четвертый день. Он, витиевато поприветствовав князя и боярина, привез в дар Корзуну большой бараний рог из чистого золота и древнюю икону Богоматери в ризе из драгоценных каменьев.

Вручив подарки, молодой мурза легко поднялся на коня и произнес:

– Несравненный Джабар повелел невольникам принести к полудню достархан с заморскими винами и кушаньями.

После этих слов мурза почтительно наклонил голову, затем развернул коня, гикнул, взмахнул плеткой и помчал к шатру Джабара.

– Вот уж чего не чаял, – разглядывая икону, задумчиво молвил Неждан Иванович. – Тоже бесценный дар. И ведь кем прислан? Татарином!

– Возвратил то, что украдено из русского храма. Весьма необычный этот царевич.

– Необычный, – задумчиво поддакнул Корзун.

Перед самым полуднем появились четверо невольников с обеденным достарханом. Среди них оказался и раб Изай с неизменной серьгой в левой мочке приплюснотого уха. Невольники по очереди вносили вина и кушанья. Последним в шатер вошел Изай и, глянув острыми глазами на Корзуна, тихо сказал:

– Царевич Джабар завтра утром будет охотиться на сайгаков. Если боярин пожелает, то может присоединиться к царевичу.

– В каком месте, Изай? – порывисто подался к невольнику Неждан Иванович.

– В четырех верстах, подле двух карагачей.

– А князь разве на охоту не приглашен? – с некоторым удивлением спросил Борис Василькович.

– Князя пригласит на охоту великий хан Сартак.

Изай переломился в поясном поклоне и вышел из шатра.

Порывистый шаг боярина к невольнику не остался не замеченным Борисом Васильковичем.

– Почему ты так возбужденно встретил известие об охоте, Неждан Иванович?

– Возбужденно?.. Надоело сидеть в шатре, вот и разутешился, княже.

– Ну-ну, – чему-то усмехнулся Борис Василькович.

* * *

Встреча оказалась как бы неожиданной. Летевший за сайгаком на быстром скакуне царевич, «вдруг заметил» у двух высоких деревьев боярина Корзуна с пятеркой дружинников с луками, и придержал коня.

– Не думал тебя увидеть здесь, боярин Неждан…Эгей, джигиты, преследуйте зверя. Я догоню!

Поравнявшись с боярином, Джабар произнес:

– Проедемся со мной, боярин Неждан. Посмотрю, каков из тебя охотник. Не отставай!

– Постараюсь, царевич!

Где-то через версту Джабар вновь придержал коня и перешел на рысь.

– Поговорим, боярин. Теперь нас никто не слышит.

– Поговорим, царевич.

– Нам нельзя долго находиться вместе. Перейду сразу к делу… Буду говорить от имени хана Сартака. Спроси у княгини Марии, готова ли она меня принять в Ростове Великом?

– Заранее могу положиться. Ты, царевич, всегда будешь в Ростове дорогим гостем.

– Не гостем, боярин. Хан Берке усиливает натиск на Сартака. Под его рукой жестокие и бывалые военачальники. Запомни их имена: Неврюй, Котяк и Алабуг. Берке и его темников поддерживают многие джигиты, и если перевес окажется на их стороне, то мне придется прибыть в Ростов Великий и призвать русских князей объединиться вокруг хана Сартака.

Слова Джабара привели Неждана Корзуна в замешательство.

– Прости, царевич. Ты хоть и исповедуешь несторианство, но не являешься истинным православным человеком, а посему у князей и народа русского не будет к тебе доверия. Ты так и будешь выглядеть в глазах моих соотичей злым ордынцем.

– Твоя правда, боярин. Но если я решусь и приеду в Ростов Великий, то я пройду очищение от ереси и крещусь в храме, приняв православную веру. В душе своей я давно уже готов к такой перемене.

– Тогда другой разговор, царевич. Тогда и народ тебе поверит… Но неужели Берке так силен, что может завладеть троном могущественного хана Батыя? Ведь Сартак его сын.

– Сартак – не воин, а во-вторых, он, как тебе известно, увлекся несторианством, что раздражает Батыя. Этим и пользуется Берке, который всегда был дружен с Батыем. Борьба в Золотой Орде разгорается нешуточная. Вчера хан Сартак во всеуслышанье заявил, что он больше не хочет встречаться со своим дядей, так как христианину грех видеть лицо мусульманина. Считаю, что такое дерзкое заявление еще больше обострит вражду. Не по душе оно будет и хану Батыю, ярому приверженцу ислама.

– Хан Сартак сделал смелый шаг. Это – прямой вызов, царевич.

– Смелый и рискованный. Сартак действует чересчур открыто.

– Великому хану надо быть похитрей, царевич. Берке слова Сартака окажутся на руку.

– К сожалению, ты прав, боярин. Мусульмане еще жестче сцепятся с несторианцами. Но всё же Сартак пока уверенно сидит на троне. Пока жив его отец, Берке не посмеет силой убрать Сартака. Сейчас он попытается восстановить против него всех правоверных, а затем убедить Батыя, чтобы тот убрал сына из Золотой Орды. Хотя… возможно и другое. Берке – великий мастер на всякие злодеяния. В Орде нередки случайные смерти. Так что, как говорят у вас на Руси: «неисповедимы пути господни».

Царевич обернулся и увидел совсем неподалеку рослого, богатырского виду, всадника на чалом коне.

– Кто это нас доганяет? – с беспокойством спросил Джабар.

– Не волнуйся, царевич. Это мой самый надежный человек, телохранитель Лазутка. Через него можно поддерживать любую тайную связь.

– Хорошо, боярин. Я запомню Лазутку. Мой же человек тебе известен. Возможно, нам предстоит еще не раз встретиться. А теперь помчим за сайгаком. Гей!

Г л а в а 11

В СКИТУ

После страшной грозы с градом, гибели нивы и кончины хозяйки избы Матрены, Арина сникла. Как теперь жить вдвоем с дочкой в дикой, лесной глуши?

А монахиня-отшельница Фетинья, знай, точит:

– Нельзя жить на Богом проклятом месте. Небось, теперь сами убедились?

– Убедились, матушка Фетинья. Жутко в разбойной избе оставаться. Грех!

– Великий грех, Аринушка! Идем-ка со мной в скит. Там место чистое, святое, ни кем не опоганенное. Сам Бог, знать, меня к вам прислал.

– Спасибо тебе, матушка-отшельница. Сойдем мы отсюда – подальше от греха. Сойдем!

Обычно веселая, непоседливая Любава, была на сей раз смурой. Сидела, повесив голову, на крылечке избы и печально думала: шестнадцать лет прожила она в этой маленькой деревушке, и прикипела к ней всем сердцем. Всё ей здесь был знакомо и мило: каждое тихое озерцо и мшистое, кочковатое болотце, каждый серебряный родничок и ласковая солнечная полянка, каждый овражек и тенистая лощинка. Летом, в озерце, она подолгу купалась и всегда что-то весело, звонко выкрикивала, радуясь благодатному, погожему дню. На болотцах она собирала розовую, словно жемчужный бисер, бруснику и спелую, ярко-красную клюкву. На полянках срывала пахучую, сладкую землянику, слушала звонкое щебетанье птиц и всегда что-то напевала. С песней Любава никогда не расставалась: ходила ли за грибами, ягодами, орехами… Голос ее, задушевный, певучий и чистый, был слышен далеко окрест.

Ее никто не учил песням, слова рождались сами. Что чувствовала ее восторженная, впечатлительная душа, то она и пела: про теплое красное солнышко, про неохватное бирюзовое небо, про завороженный, сказочный лес…

Всю свою недолгую жизнь Любава никогда не сталкивалась со злом. Ее окружали добрые, открытые люди: маменька Арина, дедушка Аким и бабушка Матрена. Старики ласково называли ее «внученькой» и никогда ни в чем не попрекали, худого слова не молвили. Да и за что было девчушку попрекать, коль она была отзывчивой и старательной, а главное – ласковой и заботливой. Любила она дедушку и бабушку.

Ныне же осталась она с одной маменькой, коя задумала покинуть деревушку Нежданку. Уж так жаль расставаться Любаве с родной сторонушкой.

– А может, здесь останемся, маменька?

– Нельзя, Любавушка. Худое здесь место. Гроза-то не зря бедой обернулась. И хлебушек погубила, и хозяйку нашу Матрену Порфирьевну.

– Кабы не гроза, пожила бы еще Матрена, – качала маленькой, низколобой головой Фетинья. – Собирайся, Аринушка.

Арина, вся отрешенная и поникшая, пошла в избу и, со слезами на глазах, принялась собирать в узлы немудрящие крестьянские пожитки. Через волоковое оконце, затянутое бычьим пузырем, вдруг услышала, как утробно и призывно замычала на скотном дворе корова.

В избу вбежала дочь.

– Маменька, Милка пить просит. Давай вынесу. А сена я ей с утра давала.

Арина как услышала слова Любавы, так тотчас опамятовалась, будто ото сна очнулась. Присела на лавку и перекрестилась на икону.

«Прости, рабу грешную, пресвятая Богородица! Не сойти мне в скит, никак не сойти. У меня ж коровушка-кормилица на дворе и лошадка Буланка. Их в скит не возьмешь. А зарод⁵³ сена, возделанная нива, овин, огород с грядами, кочет с курями? Банька, дровяник! Сенокосное и рыбное угодье! Всё это кинуть и войти в скит с пустыми руками?.. Нет, нет, пресвятая Богородица. Рано нам еще с Любавушкой в пустынь. Уж прости ты нас, пресвятая Богоматерь, прости! Деревня наша хоть и проклята, но на нас нет греха. Ни Аким, ни Матрена, ни умершие от морового поветрия соседи не разбойничали и не проливали людскую кровь. Жили мирно, усердно трудились и молились Богу, тебе и святым угодникам. Спаси, сохрани и помилуй нас, пресвятая Богородица!»…

– Молишься, Аринушка? – покойно молвила отшельница. – Дело богоугодное. Помолись на дальнюю дорожку.

– Прости, матушка Фетинья, но в скит я не пойду. Ни я, ни Любавушка не готовы стать отшельницами. То – удел монахинь.

– А я уж чаяла, что сподобит вас Господь. Не побоишься в проклятом месте жить?

– Уж как Бог даст, матушка. Авось смилуется, и пощадит нас.

Тяжко вздохнула Фетинья. Ее душу не покидала необоримая месть. Уж как ей хотелось огнем выжечь весь бывший разбойный стан. Но, значит, не судьба. Стоять еще избам до следующей карающей грозы. А она не минует. Бог долго ждет, да больно бьет.

– Да как же вы теперь без Матрены жить-то будете? Здесь везде мужичья рука надобна. Без нее, ох, как тяжеленько.

– Ведаем, матушка. С Божьей помощью. Не привыкать нам крестьянскую работу делать.

– Так-то так, Аринушка. И всё же бабе с дитятком оставаться в лесу – жутко. Всякой напасти можно ожидать… Я вот что подумала. Сходили бы со мной в скит, дорожку запомнили. Случись беда неминучая, не приведи Господи, а вам и податься некуда. Глянули бы.

– А кто ж со скотиной будет управляться? – по-хозяйски вопросила Арина. – Ее кормить и поить надобно.

– А давай я, маменька, сбегаю, – загорелась Любава. – Охота мне на скит посмотреть, да и на старца Фотея. Я быстро обернусь.

– Да ведь далече, доченька. Вспять пойдешь – и заплутаешь.

– Да ты что, маменька! Я в лесу никогда не заплутаю. Отпусти!

– Страшно мне, доченька, тебя в такую одаль отпускать. Лес-то дремучий, в нем всякая нечисть водится.

– Не страшись, Аринушка. Сберегу твое чадо. В скиту заночуем, а вспять сама приведу. Вот те крест!

– Ну, если так, то ступайте с Богом, – смирилась Арина.

* * *

Второй месяц осени – зазимник⁵⁴ – оказался удивительно сухим, солнечным и теплым. Любава вышагивала в одном легком, темно-синем пестрядинном⁵⁵ сарафане и берестяных лапотках. На душе ее было светло и приподнято. Они с маменькой остались в Нежданке. То ль не радость? В родном-то месте никакая работа не страшна. И пусть не страшит их бабушка Фетинья: можно и без мужичьей руки прожить. И маменька, и она, Любава, здоровьем не обижены. проживут без затуги.

До скита путь немалый. Они пробирались то через хвойные, то через лиственные леса. В последних идти было легче: они гораздо светлее и наряднее. Березы, осины и клены красиво украшены багряными и золотыми листьями, радующими глаз. Листья медленно падают и мягко шуршат под ногами.

Фетинья присаживается передохнуть на пенек, оглядывает лес и благостно говорит:

– Экая лепота, голубушка. Такую диковинную лепоту токмо в грудень и увидишь. Зимой-то эти дерева стоят огольцами.

– Лепота, бабушка Фетинья. А мне и зимний лес нравен. Сосны и ели в снежных шапках, воздух серебряный и бодрящий, не надышишься.

– Никак, любишь лес, голубушка?

– Люблю, очень люблю, бабушка.

– Порадовала ты меня, чадо, зело порадовала. Для меня лес – дом родной. Жаль, что не так уж и долго остается мне зреть такую лепоту.

– Да ты что, бабушка? Вон как ты легко по лесу идешь. Тебе еще жить да жить…В скиту-то, поди, скучно. Так я, коль дорогу изведаю, тебя навещать стану. Молочка от Милки принесу. Без молочка-то худо.

– Спасибо тебе, касатка, – и вовсе теплым голосом произнесла Фетинья. – Чую, ласковая ты нравом. Вот и я такая до пятнадцати годков была, а затем…

Отшельница, словно спохватившись, тотчас оборвала свою речь. Лицо ее нахмурилось и, как показалось Любаве, даже ожесточилось.

– А затем что-то случилось, бабушка?

– Случилось, но токмо не по моей вине.

– Так ты поведай, бабушка, – простодушно попросила Любава.

– Тяжко о том рассказывать. Да и не надо знать тебе об этом… Пойдем-ка дале, голубушка.

Скит оказался на просторной солнечной поляне, со всех сторон охваченный пахучими разлапистыми соснами. Был он приземист, из малых четырех клетей, срубленных впритык.

Любаву поразила крыша. Была она выложена из дерна (дело для крестьянских изб привычное), но вся она проросла не только густым бурьяном, но и деревцами, посохшие корни которых сползали коричневыми, извилистыми змейками чуть ли не до нижних, потемневших от старости, сосновых венцов.

– Целый лес на скиту вырос, – с трудом сдерживая улыбку, молвила Любава.

– Старец-то уж два года как немощен. Ныне ему и топора не поднять. Едва бродит, – пояснила Фетинья.

– А давай я, бабушка, заберусь. Топор-то у старца найдется?

– Шустрая ты, касатка. Топор найдется, но преподобный Фотей не хочет деревца рубить. Всё, бает, от Бога… Пойдем, однако, к старцу. Поклонись ему в ноги и к руке припади.