Текст книги "Мастерская чудес"

Автор книги: Валери Тонг Куонг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Мариэтта

– Будьте как дома, не торопясь осваивайтесь, приводите себя в порядок. Когда сможете, зайдите ко мне в кабинет. Я вас жду. – С этими словами Жан ушел, оставив меня в моей новой комнате.

Оказалось, что «Мастерская» находится недалеко от коллежа, где я работала. Мы проехали мимо. На перемене старшеклассники курили и болтали во дворе. Я увидела светлую косую челку Зебрански и сразу же начала задыхаться.

Наглеца выписали из больницы, вот оно что! Хищник щурился с гордым победоносным видом, высоко задрав голову. Ногу поставил на край ограды. Его окружали восхищенные, во всем послушные приспешники. Только бы он меня не заметил, Боже! Сердце бешено колотилось, по лбу заструился холодный пот.

– Жмите на газ, пожалуйста, – умоляла я шофера.

– Что с вами, Мариэтта? – забеспокоился Жан. – Я и не знал, что у вас бывают приступы паники, болезненная тревожность. Да, работы у нас с вами непочатый край!

Больше мы с ним не сказали друг другу ни слова до самой «Мастерской». Думали каждый о своем. По прибытии Жан представил мне Сильви, свою секретаршу, нескольких неприметных сотрудников и здоровенного верзилу, начальника охраны. Звали его мистер Майк. Вылитый персонаж гангстерской саги, только темных очков не хватает.

Затем Жан отвел меня в эту милую скромную комнату с голубоватыми обоями, белой мебелью, массивными старинными часами.

Как только он ушел, я легла и уставилась в потолок. Мне нужно было успокоиться, сосредоточиться, отогнать неприятные, тягостные мысли.

Через полчаса я вошла в его кабинет. Перед ним лежала внушительная пачка белой писчей бумаги.

– Ну что ж, Мариэтта, приступим. Пора отыскать корень всех ваших проблем, основной источник страхов и тоски. Расскажите, что вас гнетет, мучает, не дает расслабиться и почувствовать радость. Пожалуйтесь, поделитесь.

Он и вправду считал этот метод действенным, испытанным и надежным. Говорил убежденно и убедительно. Не учитывая того, что невозможно довериться незнакомому человеку вот так, сразу.

– Не молчите, Мариэтта. Иначе мы не сдвинемся с мертвой точки.

– Не могу, Жан. Ничего не получится. Слишком поздно.

Я так долго все вытесняла, скрывала. Вернее, лгала. Мне не выбраться из панциря, из скорлупы, из-за крепостной стены. Безупречный непроницаемый фасад моей жизни враз не разрушишь. Я сто раз повторяла, что счастлива и благодарна судьбе. Мне исключительно повезло. Безоблачное детство, беспечальная юность. Любящие, заботливые родители. Блестящая партия, которую они мне обеспечили. Умные благовоспитанные сыновья. Работа по призванию. Я никогда не жаловалась, всеми силами подавляла гнев, обиду, недовольство. Сдержанность – главная моя добродетель. Я себя искалечила, задушила. Слишком поздно. Я не смогу начать заново, внезапно стать откровенной, критичной, адекватной. Да мне никто и не поверит. Скажут, что я ломаю комедию или в самом деле сошла с ума.

Когда отец и мать казнили меня, я не кричала от боли, не сопротивлялась. Нужно было бороться, а я сдалась. Похоронила себя заживо, забросала землей их грех. Безучастно следила за тем, как грязная тина предрассудков засасывает меня с головой. Хотя была почти взрослой, семнадцатилетней! Приняла неправедный приговор без ропота. Отдала на заклание себя и свое дитя.

– Изменить свою жизнь никогда не поздно. Преодолейте страх, смелее! С годами мы теряем веру в себя, начинаем плыть по течению, думаем, что нам ничто уже не поможет. Хотя всего одно слово, воспоминание, признание способно нас исцелить!

– Всего одно слово, – заклинал меня молодой врач. – Еще не поздно отказаться. Вы несовершеннолетняя, но все равно ваше слово решающее. Прошу вас, не плачьте, подумайте, не торопитесь. В семнадцать лет непросто принять такое ответственное решение, я прекрасно вас понимаю. Но мне кажется, вы хотите оставить ребенка, верно? А что отец? Давайте спросим и у него.

– Отец? Вы же только что разговаривали с ним, доктор. Он настаивает, чтобы я сделала аборт.

– Я говорю не о вашем отце, Мариэтта. Об отце ребенка.

– Я чем-то обидел вас, ранил? У вас слезы на глазах.

– Нет, Жан, все в порядке. Это из-за пыли или цветов на окне. Я аллергик.

На восьмой неделе у эмбриона прослушивается сердце… Они вырвали сердце ребенку и мне. Задело ли это отца ребенка? Не знаю. Мой отец дал ему денег, проводил на аэродром, пожал руку.

– Возвращайся на родину, сынок. Поверь, твое место там.

Может быть, я сдалась, потому что он меня бросил? Я осталась одна и не смогла защитить малыша. Хотя все это случилось не в пятидесятые, когда женщины беспрекословно слушались отцов и мужей. Так зачем же, зачем я подписала ту проклятую бумагу? Почему не разорвала ее в клочья?

– Родители все за меня решили. Сказали, что я еще слишком молода и неразумна. Не знаю жизни. Не справлюсь. Обещали, что никогда ни в чем меня не упрекнут. Убеждали, что со временем я об этом забуду.

– Боже мой! Так вот она, причина всех бед. Незаживающая рана. Теперь я все понял.

– Отныне вы должны взять на себя ответственность за собственную жизнь. Вы и только вы принимаете решения. Все ясно, детали мне не нужны. Довольно, не мучайте себя. Вы сделали первый шаг, доверили мне свою главную боль. Остальное расскажете потом, если захотите и если будете в силах. На сегодня достаточно, не так ли? Ваша хроническая усталость, депрессия, эмоциональное выгорание, нервный срыв – называйте как хотите – вовсе не бегство от жизни. Наоборот, это попытка играть по другим правилам, занять ключевые позиции, вернуть себе самоуважение!

– Ах, если бы все было так просто! Если бы я сказала: «Хватит, ребята! Отныне у нас все пойдет иначе. Вы исполняете свои обязанности и уважаете мои права». Если бы от моих решений хоть что-то зависело…

– Вы мне не верите, сопротивляетесь. Классический случай! Иначе и быть не может. Посмотрите в зеркало и скажите, чувствуете ли вы к себе хоть что-то кроме презрения? Вы так давно себя не любите, корите за трусость, слабость, покорность. Считаете себя жалкой, ничтожной. Будьте к себе снисходительней, Мариэтта! Вот увидите, все изменится и внутри, и вокруг.

Слушала я его, слушала, а сама думала: «Наверное, он регулярно читает статьи психологов в дамских журналах и верит их обещаниям. Он добрый, участливый, деятельный. Однако не понимает, что поставить диагноз еще не означает исцелить болезнь. Психоаналитик сразу вкладывает персты в ваши язвы. Видит все узлы и затягивает их потуже. Десять лет подряд он выслушивает вас по полчаса три раза в неделю за приличное вознаграждение. И что же? Теперь вы знаете свой узел наизусть, каждую ниточку, каждую выпуклость, каждую потертость, но распутать его не в силах. Он кажется вам таким крепким, прочным, безнадежным, что от отчаяния вы горстями пьете антидепрессанты и ходите к психоаналитику еще десять лет. „Слова, слова, слова“».

– Давайте заключим соглашение, – предложил Жан. – Позвольте мне месяц, всего один месяц лечить вас по-своему. Доверьтесь мне. Обещайте, что исполните мои предписания. И все у вас наладится, клянусь! Вот здесь мы запишем ваши страхи, здесь – угрызения и сожаления, здесь – желания и надежды. Вместе их разберем и сделаем выводы. Месяц – не великий срок, вы ничем не рискуете. Но за этот месяц произойдет столько перемен, что вы удивитесь. Вы вновь полюбите себя и жизнь! На это не жалко потратить четыре недели, согласны?

От такого предложения действительно невозможно отказаться. Хотя предстоит перечислить столько неприятных болезненных моментов, столько ошибок, начиная с моего неудачного скоропалительного брака. Друзья и родственники дружно убеждали меня принять предложения Шарля, все были на его стороне.

– Тут и думать не о чем! – всплеснула руками Жюдит, когда я рассказала, что он просил моей руки. – Обаятельные красавцы с блестящим будущим на дороге не валяются. Такое раз в жизни бывает, не упусти его, скорей соглашайся!

– Страшно представить, что стало бы с тобой, если б мы с отцом не вмешались! – сказала мама. – Бог вознаградил нас за все треволнения. Наконец-то тебе подвернулась прекрасная партия! Твой жених – воплощенный идеал мужчины.

– Ну, я не стала бы сразу называть его воплощенным идеалом. Там видно будет.

– Так он не идеал? Вот новость! Из-за того, что ты его не любишь, да?

– Я не то хотела сказать.

– Довольно пустых слов, выходи за него, и все тут! Великая любовь бывает только в кино и в книгах.

Жюдит тоже не верила в любовь, считала брак сделкой, взаимовыгодным соглашением. Каждый из супругов мошенничает, хитрит и выгадывает. Все прочее – лицемерные бредни.

Я же думала, что любовь подобна горячему щедрому солнцу. Полтора года я грелась в ее лучах, различая при ярком свете то, что прежде было от меня скрыто. Я знаю доподлинно истинно непреложно: чувства выше любви не существует! Когда солнце скрылось, наступила бесконечная промозглая осень. Сердце покрылось льдом. Я убедилась на собственном опыте: без любви жизни нет.

Я назвала дату нервного срыва «день Z» в честь Зебрански, зомби и зеро. С тех пор прошел месяц. Вдруг распогодилось. Наступили ясные теплые дни. Птицы весело щебетали, взлетая из-под ног у прохожих. Каждый день мы с Жаном бродили по городу. Он знал все тихие улочки, таинственные закоулки, дворы, причудливо изукрашенные фасады, уютные садики, скверы. Рассказывал тысячи историй обо всем, что мы видели. Во время наших прогулок страхи и мрачные мысли отступали, таяли. Понемногу я прониклась к Жану доверием, поверяла ему свои тайны, воспоминания, размышления. Он слушал с трогательным вниманием, задавал множество вопросов. Его интересовала малейшая деталь, любая малость.

– Этот парень, Зебрански, он и прежде у вас учился? И много у него приятелей? Шпана всегда сбивается в стаю. Такие царьки по натуре трусоваты, а потому нигде не появляются без свиты. Расскажите о них побольше! Неужели директор вас не поддерживал? А с кем из коллег вы дружите? Ваш муж участвует в воспитании сыновей? Они вам помогают? Прибирают хотя бы у себя в комнате или нет?

Жан ни разу меня не перебил. Ни разу не зевнул, как Шарль, которому всегда было скучно выслушивать мои жалобы, хотя я так редко делилась с ним!

Незадолго до срыва мой муж высказал свое мнение обо мне с невероятной жестокостью и цинизмом.

– Твои перепады настроения предвещают климакс. Ты стареешь и не желаешь этого замечать, вот и все! Взгляни на себя, милая, тебе уже не двадцать. От правды не уйдешь. Ты хочешь, чтобы я лгал, уверял, будто ты не изменилась, однако это не так. Мы же обещали ничего не скрывать друг от друга. Так вот, Мариэтта, ты опустилась, махнула на себя рукой, превратилась в неопрятную домохозяйку, в тетку с кошелкой, стала неряхой. Ты утратила веру в себя, ходишь сутулясь, смотришь уныло. Вот почему жалкий юнец, мальчишка четырнадцати лет, смог тебя победить. Да и как уважать такую распустеху? Опомнись, бога ради! Перестань жалеть себя и перекладывать вину на других. Займись фитнесом по методике пилатеса, отправляйся в салон, сделай подтяжку лица, впрысни под кожу ботокс против мимических морщин, да что угодно, в конце концов, лишь бы выглядеть прилично! Приведи себя в порядок, встряхнись и не докучай мне больше всякой ерундой.

Бесчеловечно!

Жан утешал меня:

– Мужчины не всегда умеют выражать любовь. Ваш муж – политик, он хочет, чтобы действительность походила на глянцевую картинку и не менялась. Здесь он неправ. Время не убивает красоту, оно придает ей глубину. Но есть и доля правды в его нападках. Не уважая себя, не добьешься уважения окружающих. Не веря в собственные силы, не заставишь других подчиняться и слушаться. Вы сможете поставить себя иначе, у вас огромный потенциал. Не обижайтесь на его критику, забудьте о ней. Скажите себе: «Это его точка зрения, пусть сам с ней считается». Постоянно оглядываясь на мужа, вы словно бы надеваете чужие очки. И видите мир искаженным. Его глазами.

Давно мне не было так хорошо и спокойно. Я просыпалась с улыбкой, радуясь новому дню. Само собой, мы с Жаном говорили не только обо мне. Я расспрашивала и о других «нуждающихся». Так он называл всех подопечных «Мастерской». Были среди них и совсем нищие, отверженные, оказавшиеся за бортом. Жан помогал им выкарабкаться, встать на ноги, найти работу и жилье. Все-таки удивительный дар – внушать людям веру в себя и ближних!

Однажды посреди ночи мне пришла в голову блестящая мысль: я тоже могла бы внести лепту в общее дело! Нужно разработать курс социальной адаптации, повышения общего культурного уровня. Такие занятия принесут «нуждающимся» безусловную пользу!

С утра пораньше я прибежала к Жану и рассказала ему о своей задумке.

– Отлично, Мариэтта! Я в восторге. Браво! Здесь у вас будут только послушные, восхищенные и преданные ученики. Занимайтесь с ними раз в неделю в большом зале. Я попрошу, чтоб его освободили для вас. Скажете, когда сможете начать.

Перспектива перейти из категории «нуждающихся» в категорию волонтеров радовала меня несказанно. Я наметила ряд важных тем, продумала план многих уроков, вдоль и поперек исписала несколько тетрадей.

Изредка я с нежностью думала о сыновьях. Жан запретил мне общаться с ними и с Шарлем, пока я здесь. «Лучше выдержать паузу, сохранить некоторую дистанцию», – сказал он. По чести сказать, я не скучала по семье. Жила сегодняшним днем с возрастающим наслаждением.

Так прошла неделя, затем десять, двенадцать дней. Как-то утром я сидела на диванчике в холле и просматривала газету. Внезапно ко мне подошел Жан с толстой папкой под мышкой. Поздоровался, сел в кресло напротив, сказал, что я прекрасно выгляжу, прибавил еще какой-то комплимент. Затем набрал в легкие побольше воздуха, будто собирался нырнуть в пучину.

– Ну вот, Мариэтта, пришла пора возвращаться к домашнему очагу. Попрощайтесь с вашей комнаткой. Вас ждут сыновья, муж и ученики. Я помогу вам подготовиться к отъезду.

Мне показалось, что серый потолок обвалился и меня задавило обломками. Жан поспешно продолжил:

– Помните о нашем соглашении? Вы обещали исполнить все мои предписания. Разумеется, вам страшно. Вы надеялись пожить у нас в «Мастерской» подольше. Вам было здесь хорошо, поэтому уезжать очень трудно. Но вы должны, Мариэтта, должны! Только столкновение с реальностью покажет, насколько вы изменились и окрепли. Вы готовы встретить повседневность лицом к лицу. Уверен, что готовы.

У меня все поплыло перед глазами.

– Должно быть, вы шутите, Жан? Мне казалось, что вы все понимаете. И вдруг я слышу те же слова, что говорил мне психиатр. Вы его помните. Меня точно так же безжалостно выселяют, выкидывают, бросают в прежний водоворот и не дают опомниться. «Уверен, что вы готовы!» Откуда эта уверенность?! Вы записывали не только мои надежды, но и собственные ожидания, да? Как же вам втолковать? Я здоровая и крепкая только здесь! В «Мастерской», а не там, у себя. Я никуда не уеду отсюда. Во всяком случае, не сейчас.

На мгновение его лицо окаменело, превратилось в свирепую страшную маску гнева. На меня смотрел совсем другой незнакомый человек. Потом Жан опять стал собой, ласково похлопал меня по плечу, примирительно проговорил:

– Мариэтта, вы напуганы, и это нормально. С самого начала мы с вами знали, что отъезд из «Мастерской» станет для вас мучительным, болезненным переживанием. Однако во всем остальном вы ошибаетесь, недооцениваете свои возможности. Вы вполне способны постоять за себя. У вас прибавилось уверенности, самоуважения. Вы даже не представляете, насколько укрепилась ваша воля. Осталось только убедиться в этом на деле. Что вы вскоре и сделаете. От жизни не убежишь. Я сообщил вашему психиатру, что вы вернетесь в коллеж в следующий понедельник. Опять работа, дом, дети. Однако отныне все пойдет иначе, вот увидите! Можете мне не верить, но с очевидностью не поспоришь. Через две недели вы ко мне приедете и расскажете, как вас встретили во внешнем мире. И тогда мы с вами заключим договор о преподавании истории культуры в «Мастерской». Или не заключим, если вы передумаете.

Я онемела от возмущения. Оказывается, Жан заранее все решил за меня, продумал, предугадал! И не желает слушать никаких возражений и предложений. Да, мы с ним заключили соглашение, согласно которому я целый месяц все исполняю беспрекословно. Почему же он не предупредил, что две последние недели я проведу вне «Мастерской»? Почему счел себя вправе распоряжаться мной как неодушевленным предметом? С которым не нужно считаться, общаться, советоваться…

Жан встал и направился к выходу.

– Позвольте, Мариэтта, пригласить вас на последнюю прогулку.

Как ни в чем не бывало будем бродить и болтать!

Ответа он не удостоился. Я молча надела пиджак и последовала за ним.

Милли

К первой встрече с работодателем я готовилась тщательно и упорно.

Занималась физическими упражнениями: ходила взад-вперед на высоченных каблуках, выпрямляла спину, выпячивала грудь, сто раз садилась так, чтобы короткая юбка не задиралась и не мялась, по-разному складывала руки, изящно оборачивалась перед зеркалом к воображаемому собеседнику.

Проводила сеансы самовнушения и психотерапии: победоносно улыбалась, повторяла про себя ключевые слова («энергия», «уверенность», «воля к победе», «стойкость», «сила», «успех»), старалась представить себя маленькой девочкой, которая еще не ведает об ужасном будущем, а потому весела и смела. Мной тогда восхищались, мне завидовали. «Прехорошенькая, бойкая, бедовая! Эта далеко пойдет, не пропадет!»

Перевоплощение давалось нелегко. Ту девочку я помнила смутно. Она казалась мне чужой, непонятной, ненастоящей. Я впадала в панику: «Ничего у тебя не получится, ты непременно чем-нибудь выдашь себя и провалишься!» И отвечала себе: «Неправда, я справлюсь! Главное, верить в себя и не оглядываться. Не отступать, не сдаваться. Отныне я совсем другой человек».

Мне было очень страшно.

В огромном холле фирмы «Робертсон и сыновья» я растерялась, не знала, куда идти. И вдруг меня окликнул приятный мужской голос:

– Прелестная барышня, позвольте вам помочь.

Другая на моем месте прошла бы мимо не отвечая. Еще посмеялась бы про себя: «Прелестная барышня! Задумал подкатить ко мне со старомодной галантностью. Этот номер не пройдет!» Я же остановилась и посмотрела на говорившего с удивлением: «Неужели я перестала быть невидимкой? И кому-то показалась прелестной! Не может быть».

Мне захотелось обернуться: а вдруг я опять приняла на свой счет слова, обращенные не ко мне?

«Ну нет, теперь с тобой ничего подобного не случится. Не в этой жизни. Милли постоянно попадала впросак, но Зельда совсем другая. Это добрый знак. Первое незначительное, но вполне достоверное свидетельство, что превращение свершилось, Зельда существует, она реальна».

– У меня назначена встреча с мсье Робертсоном.

– С самим господом богом? Поздравляю!

Молодой человек рассмеялся, взглянув на мое смущенное растерянное лицо.

– Я не святотатствую, успокойтесь. И вовсе не хочу напугать вас. Здесь все зовут его «Бог Отец». Скажу вам по секрету, он об этом знает и принимает как должное. Идите прямо, вон к тому лифту и поднимайтесь на третий этаж.

Юноша подмигнул мне и быстрым шагом направился к лестнице.

Робертсон оказался благообразным пожилым джентльменом лет шестидесяти. Войдя к нему в кабинет, я сразу же оценила справедливость народной молвы: крупные правильные черты лица, звучный голос, величественная осанка, спокойные властные движения и, главное, прямой взгляд больших светлых глаз, пронзавший собеседника насквозь, будто стальной клинок.

– А вот и наша знаменитая Зельда Марин собственной персоной! Жан уже объяснил, что мне нужен менеджер, специалист по экспорту, чтобы вести переговоры с представителями иностранных фирм? Уверен, вы достойны более высокой должности, но пока что могу предложить вам только эту.

Он смотрел на меня с любопытством и некоторым смущением. Перегнулся через стол, будто хотел дотронуться до диковинки, девушки с амнезией, которая чудом выжила после пожара. Ведь это все, что он знал обо мне от Жана. Поневоле призадумаешься: «Ну надо же! Бог Отец не всеведущ и не всемогущ».

– Если вы справитесь со своими обязанностями, то, само собой, пойдете на повышение. Я первый позабочусь об этом. Вы человек необычный, поэтому мой долг – следить за вашими успехами с пристальным вниманием и непрестанно вас поощрять.

Обязанности менеджера оказались весьма тривиальными. Как самый обычный секретарь-референт я должна была, с одной стороны, взвалить на себя львиную долю работы вышестоящих, с другой – исполнять всевозможные нудные мелкие поручения. Я знала их наизусть, поскольку именно этим и только этим и занималась, пока огонь не спалил мою прежнюю жизнь. Зато условия были сказочными и абсолютно непривычными. Робертсон назначил мне огромный оклад. В прошлом я о таком и мечтать не могла. А еще гибкий график и множество бонусов… Сразу видно, что я здесь на особом положении. Придется проявить незаурядную ловкость и смекалку, чтобы оправдать доверие и подняться еще выше.

Конечно же, я поспешно подписала выгодный договор. Впрочем, по-моему, мы оба считали эту сделку лучшей в своей карьере. Робертсон буквально светился от счастья. Он крепко пожал мне руку и самолично проводил до лифта.

– Так-то лучше, – проворчал Жан, когда я вечером сообщила ему о результатах. – И незачем было капризничать и ломаться. Избалованная девчонка! Надеюсь, впредь вы научитесь мне доверять. Все, довольно, забудем о той ссоре. Давайте лучше отпразднуем ваше назначение всей семьей!

– Всей семьей, Зельда, в смысле всей «Мастерской», поскольку у вас нет ни родственников, ни друзей. Во всяком случае, вы о них не помните. Каждый человек нуждается в общении с близкими, хоть с кем-то, хоть иногда. Мы так устроены. Одинокие люди долго не живут. Это факт. Они умирают, потому что им не с кем делиться своими мыслями, чувствами, теплом. Немеют и умирают. Одинокие ни о чем не просят, ничего не получают и тают. Таков закон. Сопротивляться ему бессмысленно и бесполезно.

Последние слова Жан произнес жестко, с горечью. Он смотрел сквозь меня и, казалось, обращался к невидимому собеседнику.

– Таков закон, – повторил он. – Их убивает молчание. Поэтому некого судить и казнить, хотя жертва мертва.

– Послушайте, Жан, – поспешно перебила его я. – Не бойтесь, я умирать не собираюсь. Это в мои планы не входит.

– Очень рад, – сухо ответил он. – Мы ведь поклялись оберегать вас.

В холле поставили длинный раскладной стол. Пришло человек десять. Среди прочих Сильви, секретарша Жана, мистер Майк, державшийся, как всегда, в стороне от прочих, и женщина лет сорока с короткой стрижкой, которую я несколько раз встречала в коридоре, поскольку она жила рядом со мной, в комнате с голубыми обоями.

Жан потребовал тишины и торжественно произнес:

– Друзья, мы собрались сегодня, чтобы отпраздновать поступление Зельды на работу. Она сделала всего лишь первый шаг, ее ждет дальнейшее долгое восхождение. Однако первый шаг самый важный, он означает стремление к свободе и независимости. Отныне Зельда – хозяйка своей судьбы, созидательница собственного благополучия и процветания. Дорогие мои, эта девушка потеряла все, ее воспоминания стерты. Случай исключительный и вместе с тем поучительный. Зельда показывает нам, малодушным маловерам, что целеустремленность творит чудеса. Под целеустремленностью я подразумеваю волю к жизни, могучую, сметающую все преграды. Мы должны проживать осознанно и полноценно каждый миг, чутко, отзывчиво воспринимать все, что нас окружает и направляет. Должны доверять себе, будущему, ближним. Знать, что счастье возможно. Зельда победила смерть, преодолела пустоту. Она, как никто из нас, постигла на собственном опыте силу целеустремленности. Конечно же, впереди у нее много трудностей, сомнений, отчаяния, и все-таки целеустремленность восторжествует над всеми невзгодами, я уверен!

Жан обернулся ко мне, поднял пластиковый бокал.

– Зельда, позвольте выразить вам безмерное восхищение. Я понимаю, что вместе с прошлым теряешь накопленный опыт и полезные навыки. Вы не раз оступитесь, споткнетесь, ушибетесь. Не бойтесь: мы всегда будем рядом, поддержим вас, утешим, поймем. Вы справитесь, потому что вы не одиноки. В этом смысл существования «Мастерской», всех волонтеров и нуждающихся. Так выпьем же за ваше будущее, выпьем за победу жизни!

Меня обступили со всех сторон, принялись разглядывать, обнимать, расспрашивать. Прежде они не решались из деликатности обсуждать при мне амнезию, но теперь заговорили разом:

– Зельда, ну хоть какие-то обрывки воспоминаний у вас есть?

– Интересно, а сны вы видите?

– Отдельные картины прошлого не всплывают?

Как же меня угнетал этот праздник! Мне бы, наоборот, расслабиться, насладиться сполна их участием. А я сжалась, напряглась. Приходилось взвешивать каждое слово, чтобы не выдать себя ненароком. Да еще и голос совести заглушать. Та опять твердила: «Воровка! Крадешь их время, жалость, сочувствие. Обманом захватила превосходную должность с великолепными условиями. Корыстная дрянь! Ты не лучше тех мошенников из газет, что задействуют благотворительные фонды в своих махинациях. Ты чудовище! Воплощение зла».

В конце концов, все поплыло у меня перед глазами, ноги подкосились, я выронила пластмассовую рюмку и провалилась в небытие. Темнота, затем вспышка света. Через мгновение я очнулась на руках у мистера Майка.

– Отлично, дружище! – похвалил его Жан. – Вот это реакция!

Мистер Майк осторожно положил меня на кожаный бежевый диванчик для посетителей. Он смотрел на меня как-то странно, сконфуженно, недоуменно. Я залепетала в смущении:

– Простите, мне очень стыдно, я не хотела… Я так растрогана… И потом шампанское… Я пью его впервые… Или нет. Не знаю… Ничего не понимаю…

– Не извиняйтесь, – пробормотал он в ответ. – Всякое бывает. Не берите в голову.

Принес мокрое полотенце и положил мне на лоб.

Вечером я отчитывала себя, глядя в зеркало: «Хватит, Милли, прекрати! Зачем метаться из крайности в крайность, изводить себя понапрасну. Выбери раз и навсегда: либо ты терпишь угрызения совести, либо последствия своих поступков. Все взвесь, оцени, измерь, а потом крепко держись принятого решения, не отступай, не меняй его».

Наконец-то я осознала, что лежит у меня на плечах мертвым грузом, мешает жить и дышать. Чувство вины! Раньше я была виновата в том, что не смогла их спасти. Теперь – во лжи, в утаивании правды. Милли или Зельда, разницы нет. Мы обе обречены, безнадежно виноваты.

Я всю ночь не смыкала глаз. И к утру поняла: угрызения лучше. От чувства вины все равно не избавишься. Это как врожденное хроническое заболевание. К нему нужно притереться, с ним можно жить. Его я приму как данность, буду скрывать от окружающих и втайне страдать от острых мучительных приступов.