Текст книги "Васек Трубачев и его товарищи (илл. В.А. Красилевского)"

Автор книги: Валентина Осеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 56 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]

Глава 29
Две встречи

Тоскуя о матери и об оставленных дома мал мала меньше, Саша собирал колхозных ребятишек: играл с ними, строил им домики, учил их тем песням, которые пели когда-то в детском саду его сестрёнки. Жорка не отходил от Саши. И с самого утра во двор Степана Ильича с разных концов села бежали ребятишки. Некоторых приносили матери и, посадив на крыльцо, просили Сашу:

– Погляди за ним, хлопчик, чтобы беды не случилось!

Губная гармошка иногда привлекала малышей. Фашисты, подпустив близко какого-нибудь заслушавшегося музыкой карапуза, вдруг хватали его, как котёнка, за шиворот или направляли на него ружья, пугая:

– Пуф-пуф, киндер!..

Саша оберегал ребят как мог. Он уводил их на полянку за клуней и там часами возился с ними. Однажды Васёк слышал, как, собрав семилеток, Саша говорил им о школе, о Москве, о Красной Армии.

– Фашисты – наши враги, они заняли нашу землю, они у нас всё берут… – объяснял Саша.

– И у нас берут! – вставлял какой-нибудь малыш. – А батька нашего увели…

– И нашего увели!

– А у нас из скрыни добро украли! – жаловались другие.

В каждой хате были обиды, которые понимали даже дети.

– Офицер нашу бабку ударил…

Саша говорил о Красной Армии:

– Придут сильные, смелые бойцы с красными звёздами на шапках…

– Як наш батько! Он тоже в Красную Армию пошёл!

– И наш Павло тоже пошёл!

– И Василь наш, – вспоминали дети.

– …Придут красные бойцы и прогонят злого врага! – с глубокой верой говорил Саша.

– И к нам придут! – радостно шептали малыши, прижимаясь к Саше.

Васёк обнял товарища:

– Это хорошо, что ты им всё рассказываешь. Только гляди в оба, Саша!

Васёк и сам глядел.

– Куда ты с ними идёшь? – спрашивал он товарища.

– За клуню.

– Не надо. На полянке садись, чтобы кругом тебе видно было – нет ли гитлеровцев… Постой, – окликал он Сашу, – иди сюда!

Саша возвращался.

– В траве иногда солдаты валяются – за цветами не видно. Оглядывайся хорошенько.

– Да не бойся, я смотрю, – улыбался Саша.

* * *

Васёк собрался на пасеку. Уже два раза ходил он к Матвеичу, передавал ему свои наблюдения и рассказывал всё, что слышал в селе.

Стоял жаркий июль… Туже натянув на голову свою тюбетейку, Васёк вышел на улицу. На каждом шагу попадались гитлеровцы; люди пробирались сторонкой, чтобы не встретиться с ними. Васёк шёл смело, размахивая пустой корзинкой.

– Пойдёшь за грибами? – спросил его утром Степан Ильич.

– Пойду, – не сморгнув ответил Васёк.

Степан Ильич озабоченно постучал пальцами по столу, покусал светлые усы. Васёк ждал, не даст ли он какого-нибудь поручения к Матвеичу, но Степан Ильич ничего не сказал.

По дороге шла группа солдат; лица у них были красные от жары, вороты расстёгнуты. Васёк спрятался в первый попавшийся двор, переждал, потом, зорко глядя по сторонам, снова вышел на улицу.

Впереди показался высокий старик. На нём был серый пиджак и старый, помятый картуз, низко надвинутый на лоб. Он слегка хромал, опираясь на палку. Васёк забеспокоился – что-то неуловимо знакомое показалось ему в этом старике… И чем ближе тот подходил, тем сильнее волновало Васька странное сходство старика с кем-то, кого он не мог ещё вспомнить.

Поравнявшись с мальчиком, старик вскинул на него серые блестящие глаза. Васёк смешался, оробел и, задыхаясь от волнения, прошептал:

– Здравствуйте…

Он узнал секретаря райкома. Радость, испуг, тревога за этого человека охватили его. Старик внимательно посмотрел на мальчика, но не ответил и, хромая, прошёл мимо. Васёк боялся оглянуться. Ему казалось, что отовсюду следят за стариком глаза фашистов. Тысячи мыслей вертелись в голове. Зачем он пришёл? Разве он не знал, что здесь враги? Каждый из села мог нечаянно выдать его, окликнув по имени. Что делать? Как предупредить несчастье, которое так легко может произойти?

Васёк поглядел вслед секретарю райкома. Тот шёл спокойно, как человек, который хорошо знает, куда и зачем он идёт. И тогда Васёк вспомнил его слова: «Коммунисты всегда будут среди народа, первыми в этой борьбе».

За селом, на лугу, Саша сидел с ребятами. Васёк подбежал, хлопнул товарища по плечу и возбуждённо сказал:

– Эх, Сашка, ничего-то ты не знаешь! А у меня такая тайна, которую я даже тебе сказать не могу!

Саша промолчал. У него тоже была своя тайна…

Один раз Костичка попросила Сашу собрать на лугу щавель – трудно было ей прокормить троих детей: гитлеровские солдаты отняли все запасы крупы и сала. Жене кузнеца Кости, чем могли, помогали соседки; баба Ивга передавала ей хлеб для детей. Саша всегда был рад сделать что-нибудь для Костички. Он встал рано, спустился к реке. На другом берегу луг был не скошен – там было много щавеля. Саша сложил одежду в корзинку, вошёл в воду и поплыл, держа корзинку над головой. Мальчик ещё не достиг берега, как кто-то окликнул его осторожным хриплым шёпотом:

– Хлопчик…

Саша испуганно шарахнулся в сторону, не решаясь выйти из воды.

– Эй, хлопчик! – снова донеслось до него из зарослей ивняка. – Иди сюда, не бойся…

Из кустов выглянул какой-то человек. У него было жёлтое скуластое лицо с сухими, потрескавшимися губами. Рубаха на груди заржавела от крови, глаза ввалились и глядели на Сашу насторожённо и сурово.

– Свой я… Чего от своих бежишь?

Саша с замирающим сердцем подошёл к незнакомому человеку.

– Стоят фашисты у вас? – тихо спросил тот, кивнув головой в сторону села.

– Стоят, – прошептал Саша.

– Много?

– Много…

Незнакомый сдвинул брови, набрал ладонью воду, жадно хлебнул:

– Красноармеец я… раненый… к своим пробираюсь. Не слышал – есть наши в лесу?

Саша насторожился. Вспомнил Митю… Где-то в лесу бродит Митя; может быть, там и другие люди, бежавшие вместе с ним… Но Саша молчал.

– Не слышал, есть наши в лесу? – тоскливо повторил красноармеец и снова жадно хлебнул с ладони воду. Потом поглядел на Сашину корзинку и быстро спросил: – Хлебца нет у тебя? Голод мучит…

– Я сейчас принесу, – заторопился Саша.

– Принесёшь? Ну, принеси… – с заблестевшими глазами прошептал раненый. – Только, слышь… – Он тронул Сашу за плечо: – Скажешь кому – убьют меня!

Саша отчаянно замотал головой:

– Нет, нет, что вы… никогда не скажу!..

Красноармеец поглядел ему в глаза:

– Ну, беги…

Саша, торопясь, переплыл речку, натянул одежду и, не оглядываясь, пошёл к своей хате. «Сказать или не сказать ребятам? Может, посоветоваться с Васьком? Шепнуть бабе Ивге? Нет, нельзя! Никому нельзя сказать… Каждое слово сейчас может выдать. Ребята разволнуются, начнут шептаться: кто, что… А этот красноармеец про лес спросил… – вспомнил Саша. – Может, надо было сказать ему про Митю?»

В хате никого не было. Саша схватил ломоть хлеба, несколько луковиц. В шкафу на тарелке лежал кусочек сала. Мальчик спрятал сало и лук за пазуху, хлеб положил в карман.

Назад шёл осторожно, оглядываясь по сторонам: ему казалось, что из всех кустов следят за ним чьи-то глаза.

На берегу было тихо, но, когда мальчик уже собирался спуститься к воде, на тропинке показались два немецких солдата.

Саша спрятался в кусты. Солдаты остановились и стали раздеваться. Потом вошли по пояс в воду и не спеша начали мыться. Саша в отчаянии поглядел на тот берег.

Кусты ивы не шевелились. Солдаты купались долго. Потом ушли. Когда их голоса совсем затихли, Саша вылез из кустов, разделся и, держа над головой корзинку с одеждой, в которой были завёрнуты хлеб и сало, поплыл. У берега он остановился, прислушался.

– Дяденька!

Никто не ответил.

– Дяденька! – повторил Саша.

Везде было пусто и тихо. Только примятые ветки ивы напоминали о раненом красноармейце. Саша посмотрел на густую осоку, на луг…

За лугом начинался колючий молодой сосняк. Мальчик, пригнувшись к высокой траве, бросился бежать к сосняку. Он прошёл между рядами молодых деревцов; сосновые ветки царапали его плечи, иглы кололи ноги. Но здесь тоже было пусто. Мальчик понял: красноармеец ушёл… испугался фашистов или его, Саши… Ушёл, не дождавшись хлеба.

Саша вернулся к реке. У примятых кустов ивы он вынул из корзинки сало и хлеб, положил на траву и в последний раз тихонько позвал:

– Дядечка…

В эту ночь баба Ивга часто подходила к Саше, трогала ладонью его голову. Саша не спал. Ему чудились выстрелы, слышались стоны, доносившиеся с реки. «Почему я не сказал ему, что в лесу Митя?» – горько раскаивался Саша.

Утром он снова пошёл на берег, переплыл на ту сторону. Под ивой не было оставленной еды. «Взял он или не взял хлеб? Если бы склевали птицы, были бы крошки…»

Много дней ещё Саша тревожно прислушивался ко всякому шуму на селе, бродил один по берегу реки, рискуя попасться на глаза фашистам, пробирался за село, в ближний лес.

Потом нахлынули новые события, воспоминание о раненом отошло, осталась только одна мысль, которая всегда мучила Сашу: «Взял он или не взял хлеб?..»

Товарищам Саша ничего не сказал.

Глава 30
«Зелёненький поезд…»

В этот день Ваську не удалось побывать на пасеке. Случилось ещё одно событие, взволновавшее ребят. За околицей Васька догнал запыхавшийся Одинцов.

– Игнат передал, чтобы после обеда мы трое в овражек пришли. У него какое-то спешное дело, – торопливо сказал он.

Пришлось повернуть назад.

– А что за дело, не знаешь?

– Не знаю. Он не говорил. Только обязательно велел прийти.

После обеда Саша, Одинцов и Васёк по одному пробрались в овражек.

Ждали долго. Уже солнце начало садиться, когда сквозь кусты просунулась голова Игната.

– Я Ничипора наверху поставил… – шепнул он.

– Ладно. А в чём дело у тебя? – нетерпеливо перебил Васёк. Он был расстроен тем, что не попал на пасеку, где давно уже не был.

– А дело вот какое… – Игнат вытащил из кармана пачку бумаг. Здесь были листы, вырванные из школьных тетрадок, писчая бумага и даже кусочек светлых обоев. – Держи, – сказал Игнат, передавая Ваську пачку. – Это мои хлопцы по селу кое-где бумаги пособирали, а то писать не на чём. А вот это нам задание…

Он осторожно достал из-за пазухи завёрнутый в газетную бумагу листок и расправил его на коленке. Ребята вытянули головы и с любопытством прочли заголовок:

ВЕЧЕРНЕЕ СООБЩЕНИЕ 3 АВГУСТА

Сводка была написана чётким почерком, рукой взрослого человека.

– Читайте про себя, – тихо предупредил Игнат.

Лица у ребят покраснели от волнения, губы зашевелились.

«…После 6-часового боя полк противника, окружённый с трёх сторон нашими частями, был разгромлён… На поле боя фашисты оставили больше 1500 убитых и раненых немецких солдат…»

В овражке была тишина, слышались только прерывистое дыхание и лёгкий шелест бумаги, лежавшей на колене Игната; каждому хотелось потрогать листок, прикоснуться к нему.

– Игнат, откуда это?

– Откуда – это не наше дело. Наше дело – переписать чисто, понятно да осторожненько расклеить. Вот я и принёс вам. Тут бумаги на десять таких листовок хватит. В Ярыжках и ещё кое-где мы уже порасклеивали. Только смотрите, хлопцы: попадётесь – плохо будет… Тогда уж… – Игнат покачал головой. – Одним словом – кто дал, где взяли… – Он строго посмотрел на товарищей.

– Предателей среди нас нет, – просто сказал Васёк, спрятал на груди листовку и развернул пачку чистых бумажек. – Эх, сколько тетрадей мы в школе бросили! Знать бы раньше, что понадобятся… – с сожалением сказал он и вдруг, перевернув один листок, вырванный из школьной тетрадки, удивлённо заметил: – А здесь стихи какие-то… и зачёркнуты… Это что?

– Да это – так… Видно, кто-то из школьников последние листки из тетрадки вырвал да отдал. Ну, на этом листке не пишите – и всё!

– Что? Что? – рассеянно переспросил Васёк и медленно прочитал вслух первые строчки стихов:

 
Зелёненький поезд сюда нас привёз,
Заехали мы на Украину в колхоз…
 

– Зелёненький поезд? – живо перебил его Саша. – У нас тоже был зелёненький поезд… Странно… – сказал он, заглядывая в листок.

– Читай, читай! – заторопил Одинцов. Сквозь тонкую кожу на его лице проступили красные пятна, и даже веки покраснели.

Васёк громко, с волнением в голосе прочитал дальше:

 
С любовью нас встретили, точно родных, —
В Советской стране не бывает чужих,
Все любят друг друга и славно живут.
Да здравствует мирный и радостный труд!
 

– Игнат! Где это взяли? Откуда? Ребята! Ведь это… это писала Нюра Синицына, – прошептал Одинцов.

– Это наша Нюра… я узнал… И, может, она жива? Может, все они живы? – заволновался Саша.

Васёк посмотрел на товарищей и покачал головой:

– Эти стихи Нюра могла написать в первые дни, когда мы только приехал». И, может, потеряла тетрадку или отдала кому-нибудь из здешних девочек… Мы возьмём себе на память эти стихи… Только надеяться на что-нибудь, по-моему, нельзя…

– Да, конечно… Митя сам видел разбитый грузовик, – упавшим голосом сказал Саша.

Все замолчали. Игнат глубоко вздохнул, поправил свою кубанку:

– Кого нет – того нет. О живых надо думать… Так вот, я своё слово сказал. А вы тут постарайтесь. Может, успеете, так к ночи и расклейте.

– Ладно. Сделаем, – поднимаясь, сказал Васёк. – Выходите по одному… Когда придёшь опять, Игнат? – всё ещё потрясённый напоминанием о девочках, грустно спросил Васёк.

Игнат присел на корточки и быстро зашептал:

– Справляйтесь сами, хлопцы, – у нас другие дела объявились. Не можно мне часто приходить, а если надо, Грицька посылайте ко мне.

Прощаясь, он ещё раз попросил не задерживать листовки… Но ребят ждала неудача.

По хате тяжёлыми шагами ходил Степан Ильич. Переписывать сводку при нём боялись. Тайна – так от всех тайна. Пробравшись гуськом мимо Степана Ильича, ребята сели в угол и тихо зашептались. Степан Ильич неодобрительно посмотрел на них, но ничего не сказал. В последнее время он был хмурый и неразговорчивый.

Пошептавшись, ребята послали Сашу к Макитрючке, чтобы узнать, вернулись ли Мазин и Русаков. В ожидании они бегали несколько раз к воротам и обратно. Степан Ильич стоял у окна, повернувшись к ним спиной и постукивая пальцами по стеклу, – о чём-то думал.

– Может, он уйдёт куда-нибудь?

– Он всегда вечером уходит…

– Одинцов, ты так, намёками, узнай у него, уйдёт он или нет, – кивнул на Степана Ильича Васёк.

Одинцов, сделав непринуждённый вид, подошёл к другому окну и, покосившись на Степана Ильича, сказал:

– Ой, как темно уже! Наверно, сегодня никто никуда не пойдёт, дядя Степан?

– Как это – никто никуда? – насмешливо переспросил Степан Ильич и, вдруг с шумом подвинув табуретку, сел, сложив на коленях руки. – А ну-ка, идите сюда, вылезайте из-за печки!

Ребята переглянулись и робко подошли:

– Мы?

– Вы, вы! Настало время мне поговорить с вами всерьёз. И вы этот разговор запомните хорошенько, чтобы два раза повторять не пришлось. – Степан Ильич поднял вверх палец и, медленно отчеканивая каждое слово, сказал: – Чтобы с этого часу прекратить всякие ваши перешёптывания и лазание где ни попало! И не носитесь вы по селу как угорелые, не советуйтесь в каждом углу, потому что все ваши тайны у вас на лбу написаны… Всякое это ваше подмигивание, подмаргивание…

– А мы не подмаргиваем, – быстро перебил его Одинцов.

– Как это – не подмаргиваете? – сердито стукнул по столу Степан Ильич. – Я сам видел. И всё это вы делаете на глазах у врагов, шмыгаете перед самым их носом. Да что вам война – игрушка, что ли?

– Да мы не подмаргиваем! – вспыхнул от обиды Васёк.

Дверь неожиданно открылась, и Саша, просунувшись наполовину, замахал рукой и, делая таинственные знаки бровями, вытянул трубочкой губы:

– Васёк, выйди… Васёк…

Степан Ильич шагнул к двери, взял за плечо Сашу и поставил его перед собой:

– Вот, видали? Ну, чего ты моргаешь? Что там случилось?

– А я не моргаю, – растерявшись, сказал Саша.

– Ну, а как же эта твоя мимика называется?

Ребята не выдержали и рассмеялись.

– Эх, дети, дети! Нет у вас настоящего понимания того, что происходит… Да если вам взрослые что-либо поручают сделать, делайте, но не обращайте всё в игру и не смейте что-либо придумывать от себя! Потому что вы можете муху в слона превратить, и из-за вашей глупости хорошие люди могут погибнуть, и сами вы пропадёте ни за грош, ни за копейку. – Степан Ильич встал, откинул на окне занавеску. – Вот… глядите сюда!

Присмиревшие ребята один за другим подошли к окну. Отсюда видна была улица… У каждых ворот и у плетня стояли и ходили гитлеровские солдаты, громко, развязно переговариваясь на своём языке.

– Вот он, наш враг… В каждой хате, на каждом шагу… Кровью нашей он не дорожит, людей в ямы живьём бросает. С оружием пришёл, с хитростью, с коварством… Вот и подумайте, как надо себя вести, ребята! – тихо закончил Степан Ильич.

Глава 31
На старой мельнице

Два дня Мазин и Русаков блуждали по лесу. Спускались в лесные овраги, забирались в густую чащу. Петька складывал рупором ладони и гудел, подражая горну. Лес откликался протяжным эхом. Стали попадаться путаные тропинки, лесные дороги. Мазин решил вернуться. Лес то густел, то редел, приметы были так похожи, что мальчикам начинало казаться, будто они уже проходили эти места. Перед глазами неожиданно открывался молодой сосняк, за ним белели берёзы. В непроходимой чаще леса было темно и сыро, солнце скупо проникало туда сквозь густую зелень кустов и деревьев, на траве не просыхала роса. Мазин чуть не провалился в болото. Под мягким, бархатным ковром, расшитым незабудками, стояла ржавая вода.

Ночевали опять в лесу.

– Заблудились! – объявил утром Мазин. – Надо речку искать. Я в речках хорошо разбираюсь!

– Помнишь, как ты по Северной Двине ездил? – фыркнул Петька.

Мазин улыбнулся:

– Всё помню! Эх, и времечко было, Петька! Сергей Николаевич, директор. Грозный!.. А школа! Я её часто во сне вижу… Стоит себе и стоит на том же месте!

Стали вспоминать всякие мелочи школьной жизни. Все тогдашние неприятности казались теперь милыми и смешили до слёз.

Покружив ещё несколько часов, вышли к реке. Наступала третья ночь их жизни в лесу. Запасы кончились, голод давал себя чувствовать.

Развели костёр, попили горячей воды с остатками хлеба. Место было глухое; казалось, что здесь нечего опасаться врага. К каждому шороху мальчики прислушивались с радостным ожиданием: а вдруг на огонёк выйдет Митя!

– Как хорошо, Мазин! Как будто и войны нет. – Петька придвинулся поближе к огоньку и уютно свернулся калачиком на траве. – Пойдём утром!

– Куда «утром»! Третью ночь шатаемся… Ребята ждут, вставай! – заворчал Мазин.

Петька со вздохом поднялся.

Река здесь была широкая, спокойная. Мазин долго стоял, соображая, в какую сторону надо идти.

– Пойдём по течению, – решил он.

Шли по берегу.

Луна ещё не всходила, но в лесу уже залегла ночь. Высокий очерет с коричневыми бархатными головками мягко шелестел; в воду шлёпались с берега крикливые лягушки. От усталости не хотелось говорить.

Вдруг с реки донеслись тихие голоса, раздался плеск вёсел. Ребята увидели лодку. В ней сидели три гитлеровца. Над водой вспыхивали огоньки их сигарет.

– Пусть проедут, – шепнул Мазин.

Мальчики спрятались в камышах. Теперь им никак нельзя было вылезти, не обратив на себя внимания. Мазин вытянул голову и прислушался. Из лесу донёсся стук топора. Привыкнув к темноте, острые глаза Петьки различили среди редких деревьев немецкие палатки.

– Надо удирать… – прошептал он, прижав губы к уху товарища.

Но лодка причалила неподалёку от них; гитлеровцы не спеша вытащили её на песок и ушли по тропинке в лес, к палаткам. Шагов их не было слышно. Прошли они дальше или остановились где-нибудь за деревьями, мальчики не знали. Вылезать было опасно. Они стояли в камышах по колено в воде и наблюдали за берегом. У обоих возникла одна и та же мысль. Петька, тихонько толкая товарища, указывал на лодку, в ответ Мазин крепко сжимал его локоть. В темноте кусты орешника сливались в густую массу. Мазин поднял гладкий камешек и изо всех сил пустил его в лес. Камешек прошелестел по веткам и шлёпнулся на землю. На шум никто не откликнулся. Тогда Мазин осторожно раздвинул камыши, окунулся в воду и пополз, цепляясь руками за мелкое дно. Петька последовал за ним. Лодка, врезавшись носом в песок, тихо покачивалась на волнах. Руки мальчика коснулись её гладкой, просмолённой кормы, потом ухватились за борта.

– Тащи! – шепнул Мазин.

Мальчики, стоя на коленках в воде с двух сторон лодки, потащили её с берега. Песок заскрипел… Мазин остановился… Потом кивнул головой Петьке… Песок снова заскрипел, лодка сползла на воду, повернулась носом по течению и стала медленно удаляться от берега. Мальчики плыли рядом, держась за её борта. Петька вскарабкался первый, осторожно вложил в уключины два весла. Мазин мокрым мешком плюхнулся на дно, молча поменялся с Петькой местами и взял вёсла. Всходила луна. На всякий случай ребята старались держаться ближе к берегу – чернота кустов закрывала лодку. Ошеломлённые и счастливые своей удачей, оба молчали. Лодка шла медленно, обтирая бока о кусты, прячась под ивовыми ветками, скрываясь в камышах. Берега стали меняться, река вдруг повернула и выбежала на луг. На лугу стояли стога сена.

– Смотри в оба! – шепнул Петьке Мазин.

Луна спряталась за тучу. Наступила темень. Мазин выехал на середину реки. Лодка бесшумно понеслась по течению. Впереди снова начинался лес.

– Петька! – окликнул Мазин товарища.

Петька ответил ему радостным мычанием.

Становилось холодно, с одежды стекала вода.

– Надо выжать рубахи и штаны, – сказал Мазин. – Эх, котелок на берегу бросили из-за этих чертей!

– Зато лодка у нас! – радовался Петька.

Одежду крепко отжали, с трудом натянули опять штаны и рубахи. Петька улёгся на дне лодки и свернулся калачиком.

– Куда мы едем, Мазин? – равнодушно спросил он.

– «Куда, куда»! На кудыкину гору!

– А ты ж говорил, что в речках хорошо разбираешься!

Мазин промолчал. Петька закрыл глаза, согрелся и заснул. Глаза у Мазина тоже закрывались, но он изо всех сил боролся со сном.

Над рекой медленно вставал рассвет. На берегу сонно и нежно попискивали птицы. От воды поднимался лёгкий туман. Показалось и скрылось какое-то село с белыми хатами. Выросли из тумана неподвижные высокие тополя, мелькнула на пригорке утонувшая в вишняке пасека. И снова загустел на берегах лес…

Лодка плыла и плыла, уносимая течением неизвестно куда.

Неожиданно выступила громадная тень полуразвалившейся мельницы. Неподвижно торчало занесённое илом мельничное колесо. Река в этом месте сильно суживалась и, обегая колесо, с гулким шумом падала вниз с позеленевших от времени брёвен плотины. Лодка с разбегу врезалась носом в берег. Мазин вскочил. Петька протёр кулаками глаза. Оба вылезли из лодки, тревожно оглядываясь.

– Старая мельница, – шёпотом сказал Мазин. – Постереги лодку, а я разузнаю, что там.

Он, пригнувшись, побежал к мельнице. Старая, почерневшая от дождей и времени, она тяжело накренилась над водой. Заросшая мохом крыша осела, из неё торчали голые балки. Узкие окошки с выбитыми стёклами покосились набок.

Ступеньки глубоко вдавились в землю и буйно заросли крапивой. Наглухо забитая досками дверь давно не открывалась. Везде было тихо. Мазин осторожно обошёл мельницу со всех сторон. В одном месте трухлявые доски разъехались, и в стене зияла чёрная дыра.

«Не мудрено было пану повеситься тут», – усмехнулся про себя Мазин. И вдруг замер от неожиданности и удивления. Перед ним стоял Игнат.

– А ну, поверни назад, хлопче! – тихо и внушительно сказал он.

* * *

Петька, оставшись один, недолго сидел в кустах. Любопытство мучило его.

– Мазин! Мазин! – тихонько звал он товарища, не смея самовольно покинуть наблюдательный пост.

Мазин не откликался. Терпение Петьки лопнуло. Он вылез из кустов и решительно направился к мельнице. Но внезапно выросла перед ним крепкая, коренастая фигура Федьки Гузя. Он стоял, широко расставив ноги, и таращил на Петьку круглые светлые глаза:

– Ты чего тут?

– Мельницу хочу посмотреть, – сказал Петька и, небрежно покачиваясь, свернул вправо, пробуя обойти Гузя.

Но Федька тоже двинулся вправо. Петька забрал влево – Гузь подался влево и ещё шире расставил ноги.

– На мельнице пан повесился! – сказал он, делая страшные глаза.

– И сейчас висит? – вежливо осведомился Петька.

– И посейчас там.

– Вот я и хочу на него посмотреть. Сроду не видел панов – ни живых, ни мёртвых, – заявил Петька, решительно наступая на Гузя.

Федька заложил два пальца в рот и издал короткий свист.

Петька вспылил:

– Ты чего свистишь? На кого намечаешься? Думаешь, испугал? А ну, тронь! Он боком подскочил к Федьке и упёрся плечом в его плечо. – А ну, тронь!

Гузь громко задышал ему в ухо, но не отстранился.

Петька крепче нажал на его плечо.

– На мельницу не пущу! – рявкнул Гузь, засучивая рукава и переходя в наступление.

Оба подпрыгнули и, обхватив друг друга поперёк туловища, покатились в траву. На драку выбежали два мальчика. Один был Мазин, другой – Игнат Тарасюк. Игнат Тарасюк глянул на катающихся по траве ребят, спокойно зачерпнул шапкой из реки воду и вылил на головы дерущихся. Петька и Гузь отскочили друг от друга, фыркая и отряхиваясь.

Петька бросился к Мазину:

– Я им дам! Они меня на мельницу не пускают! Небось к нам в Слепой овражек ходят. Ихняя, что ли, мельница? Пойдём, Мазин!

Он рванулся вперёд, но Мазин схватил его за руку.

С другой стороны снова выросли Гузь и бледный, но решительный Игнат.

– Нечего тебе на мельнице делать. Я сам раздумал туда идти, – сказал Мазин.

– Почему это? Я хочу посмотреть! – не сдавался Петька.

– Ладно, поворачивай! – Мазин взял Петьку за плечи и повернул его назад.

Петька искоса взглянул на товарища и замолчал. Игнат дружески улыбнулся Мазину и как ни в чём не бывало сказал:

– А вас ребята ожидают. Василь говорил, что если сегодня не придёте, то сам пойдёт вас искать.

– Придём, – растерянно ответил Мазин.

– А что, не слыхать ничего про вашего Митю? – с сочувствием спросил Игнат.

Но Мазин не ответил. Он думал о мельнице.

Игнат беспокойно оглянулся, снял с головы кубанку и сверкнул на Гузя сердитыми глазами.

– Они ж на лодке подъехали, – словно оправдываясь, сказал Федька.

– А где ж это вы лодку взяли? – заинтересовался Игнат, только теперь заметив спрятанную в кустах лодку.

– У фашистов отняли! – похвалился Петька, победоносно глядя на Гузя.

– У фашистов? Не врёшь? – Федька вытянул шею и с уважением поглядел на недавнего врага.

– А что нам врать? Пустяк дело! – хорохорился Петька.

Игнат быстро оглядел лодку и, поманив пальцем Мазина, тихо сказал:

– Вы вот что: уходите отсюда… Понятно? А лодка нам останется…

– А вам зачем? – поинтересовался Мазин.

Игнат вздохнул:

– Да так… може, сгодится на что-нибудь… рыбу ловить…

«Знаю я зачем», – подумал Мазин.

– Бери, если надо, – тихо сказал он Игнату.

Игнат снова наклонился к лодке.

Федька торопливо объяснял мальчикам дорогу. Показал ближнюю тропинку.

– Мазин, а лодка? А лодка как же?.. – заволновался Петька.

Мазин нетерпеливо оборвал его:

– Когда я что-нибудь делаю…

– Ну?

– Значит, делаю!

Петька пожал плечами. Он привык понимать своего друга с полуслова, но сейчас он ничего не понимал. Спорить же было бесполезно.

Поднявшись в гору, Мазин оглянулся. На берегу никого не было. Туман рассеялся, и старая мельница была хорошо видна. Она стояла чёрная, заброшенная, низко накренившаяся к воде. Всё казалось в ней пустынным и неживым…

Но это только казалось.

Мазин не мог видеть, что внутри мельницы, на чердаке, в туманном свете, падающем из слухового окна, стоял на коленках перед ящиком Коноплянко и что-то быстро прилаживал.

Рядом с ним, примостившись на брёвнах, сидела учительница из Ярыжек. В руках у неё был блокнот и карандаш.

«Говорит Москва! Говорит Москва!» – раздался спокойный голос диктора.

ДНЕВНИК ОДИНЦОВА

10 июля

Дорогой мой дневник! Ничего я не пишу теперь. Что ни подумаешь написать, всё нельзя. Мы живём у дяди Степана. Он очень строгий и бранит нас иногда, если заслуживаем, но зато и жалеет нас. Совсем мы были бы сиротами без Мити, если бы не он. Добрый и, главное, на папу моего очень похож. А больше всего я полюбил его за то, что он один раз взял на колени Жорку и стал с ним шутить, а я тут же стоял. Ребят никого не было. Тогда он посмотрел на меня, спустил Жорку на пол, а меня обнял и говорит: «А теперь я с другим сыночком посижу. Ну, рассказывай, Коля, что у тебя на душе». Я стал про родителей говорить, а он слушал и всё спрашивал… И мы так долго, долго вдвоём сидели! Вот какой дядя Степан! Если бы враги на него напали, я бы умер, а защитил его. И Трубачёв тоже, и все наши ребята.

Хорошие тут люди, только ни о ком писать нельзя. Придётся кончать дневник. Я с Трубачёвым советовался, – он говорит, что когда всё кончится и мы победим, то тогда всё вспомним и запишем. А пока мы тоже хвебухведем хвебохверохветься хвес хвефахвешихвестахвеми.

Хвекохвеля Хвеохвединхвецов.