Текст книги "Васек Трубачев и его товарищи (илл. В.А. Красилевского)"

Автор книги: Валентина Осеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 56 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]

Глава 26
Р. М. З. С

Каждый день Мазин и Русаков рыскали по окрестностям в надежде найти какие-нибудь следы Мити. По разговорам взрослых и по всем предположениям было очевидно, что арестованных увели из села. Может быть, их заставили работать…

– Митя не будет работать на фашистов! – говорил Трубачёв. – Он или убежит, или… – Он не договаривал, но ребята понимали, что значит это «или».

– У него комсомольский билет с собой, – тихо добавлял Одинцов.

Мазин хмурился, вздыхал:

– Пошли, Петька!

На дороге обнаружить какие-нибудь следы группы арестованных было невозможно. Тут шли и ехали люди, мчались мотоциклы, двигались целые колонны гитлеровцев. Мазин подробно обследовал тропинки около леса, оглядел кусты и деревья: он искал какой-нибудь знак, который мог бы оставить Митя.

Мальчики возвращались поздно, усталые, хмурые.

Ребята ждали их в Слепом овражке. Трубачёв беспокоился, выходил навстречу и, взглянув на их лица, ни о чём не спрашивал.

Сегодня Мазин рано поднял Петьку. Макитрючка отрезала им по куску сала. Вздыхая, смотрела, как они прячут за пазуху хлеб, и, бренча заслонкой, ругала фашистов. Баба Макитрючка ругала фашистов с утра до вечера. Падала ли у неё из рук миска, пригорало ли в печи молоко – Макитрючка проклинала фашистов самыми страшными проклятиями.

– А щоб вы сгорели, проклятые! Щоб вам руки-ноги повыкручивало, очи повылазили! – кричала она, подбирая разбитые черепки или вытаскивая из печи пригоревшее молоко.

Гитлеровцы ловили по дворам кур, заходили в хаты, требовали сала, яиц. Макитрючка в первый же день прихода фашистов порезала своих кур и усиленно кормила ими Мазина и Русакова:

– Ешьте, хлопцы! Я над своими курами сама хозяйка. Кого хочу – того и угощу.

Ощипанные перья и косточки ребята относили на огород и зарывали в землю.

– Матка, кура есть? – заглядывая в хату, кричал солдат.

Макитрючка, собрав в упрямые складочки рот, смотрела на него серозелеными злыми глазами.

– Но-но… кура давай! – наступал на неё гитлеровец.

Макитрючка молчала до последней возможности, потом разражалась громкими жалобами:

– Откуда у меня куры? Где я их возьму? Всю меня обобрали, до ниточки! Последнего цыплёнка со двора унесли. Нету, нету! Хоть весь дом обыщи – ни пёрышка не найдёшь!

Она выбегала во двор, показывала пустой курятник. Мазин и Русаков с тревогой и любопытством смотрели в окно.

– Ось, диты мои, як с ними надо поступать! – удовлетворённо говорила Макитрючка, когда солдат уходил. – Своё добро переведу, а им не дам!

К Мазину и Русакову Макитрючка относилась хорошо, ничего для них не жалела и, зная, что они ходят по лесу в поисках Мити, давала им с собой на дорогу хлеб и сало. Сегодня, когда ребята объявили ей, что уходят надолго, она собрала ещё один узелок и дала Мазину:

– На, хлопчик… Може, найдётся ваш Митя, може, ще хто из наших голодный по лесу блукае або раненый лежит…

План у Мазина был простой. Ему пришло в голову, что если Мите удалось убежать от гитлеровцев, то голод приведёт его на то место, где когда-то был раскинут их лагерь. Митя знает, что в землянке, которую они вырыли, сложены продукты – там есть консервы и мука. (По всем расчётам Мазина выходило, что если Митя скитается по лесу, то уж обязательно постарается найти место бывшей лагерной стоянки.) Посоветовавшись с Васьком и обдумав ночью свой план, Мазин едва дождался рассвета. Разбудил Петьку…

От реки узенькая тропка выводила на шоссе. Мокрая осока резала ноги. От влажного тумана одежда пропиталась сыростью. Кусты обдавали холодными брызгами. В остывших за ночь берегах неприютно плескалась река. Мазин торопился миновать село, перейти шоссе и укрыться в лесу. Он боялся встречи с фашистами. Петька почти бежал за товарищем, натянув на голову курточку.

Внезапно за густым ивняком раздался сердитый окрик:

– Вэг! Вэг!

Мазин быстро присел, дёрнул за ноги Петьку. Оба мальчика, скрывшись за кустами, затаили дыхание.

На берегу стоял дряхлый дед в серых штанах и холщовой рубахе, завязанной шнурочком у ворота. Он держал удочку и ведёрко с рыбой. Гитлеровец толкал его прикладом в спину:

– Вэг! Вэг!

Старик, согнувшись, прошёл мимо мальчиков. Голова у него тряслась.

– Наша земля, наша река… – бормотал он, разводя руками.

Когда патруль скрылся, Мазин поднял Петьку. Мальчики пробрались к шоссе и нырнули в лес.

Над их головами, взметнув рыжим хвостом, прыгнула с сосны на сосну белка. Какая-то сварливая птица долго провожала мальчиков, перепархивая с ветки на ветку. Она так крикливо отчитывала их, что перебудила всех птиц. В лесу начинался день. Брызнуло солнце, кусты ожили, зашевелились. Колокольчики, полные свежей, непролитой росы, засинели среди дикого боярышника и высоких колючек с сиреневыми шапками. Около старых, мшистых пней выглянула из травы крупная земляника. Мальчики вволю полакомились; от ягод пальцы у них покраснели и душисто пахли земляничным соком.

Наступил полдень. Ребята выбрали тенистое местечко. Защищённое со всех сторон густым орешником, оно было похоже на беседку. Мазин разложил на платке хлеб, снял с пояса фляжку с водой. Оба с жадностью накинулись на еду. На платок полезли муравьи. Большой рыжий муравей ухватил крошку хлеба и пятился задом, держа её в цепких лапках. Мазин хотел сбить муравья щелчком, но Петька не дал.

– Ну что тебе, жалко? Силу свою показать хочешь? – рассердился он на товарища. – Пускай тащит!

– «Пускай»! – проворчал Мазин, наблюдая за муравьём. Я ихнюю повадку знаю – он сейчас весь муравейник на помощь приведёт…

К муравью действительно приползли на помощь такие же рыжие большие муравьи; они ухватились за хлебную крошку и тащили её в разные стороны. Мальчики заинтересовались муравьями. Неподалёку оказался муравейник.

– Ишь, трудятся! – с уважением сказал Мазин и, подержав над муравейником ладонь, сунул её Петьке: – Понюхай. Муравьиный спирт вырабатывают…

Но Петька уже забыл о муравьях. Он думал о чём-то своём, обхватив руками голые коленки и часто вздыхая.

– Чего это ты? – покосился на него Мазин.

– Ничего… Я думаю, Мазин… как бы не умерла моя мама…

Петька шмыгнул носом. Мазин протянул ему серую тряпку – бывший носовой платок.

– Высморкайся, – разрешил он. Потом, помолчав, спросил: – А чего же это она так, с бухты-барахты, помрёт вдруг?

– А первая моя мама отчего умерла?

– Не знаю.

– Так и эта может умереть… Будет ждать, ждать… – Петька снова высморкался и шёпотом добавил: – А потом умрёт…

Мазин вдруг вспомнил свою маленькую комнатку и больную мать с повязанной полотенцем головой.

– Эх, жизнь! – тоскливо протянул он. – Плохо быть семейным человеком, Петька…

Петька, услышав в его голосе сочувствие, заплакал.

Мазин сморщил лоб, выпятил губы и уставился на ореховый куст. Потом опустил глаза, одним щелчком сбил с платка муравьёв и встал.

– Враги кругом… война… а мы за мамочкины юбки хватаемся! – сердито сказал он. – Здоровые парни… нам воевать пора!

Петька взмахнул длинными ресницами, мокрые глаза его заблестели.

– Воевать, Мазин?

– А что же, плакать? – жёстко усмехнулся Мазин.

Петька вцепился в его плечо и лихорадочно зашептал:

– Надо было тогда… с Красной Армией уйти… я говорил…

– А товарищей бросить?

– Не бросить, а просто уйти…

Мазин покачал головой, задумался. Петька выжидающе смотрел на него:

– Мазин…

– Надо оружие достать. И всем отрядом – в бой! – сказал Мазин, раздувая ноздри.

Где-то хрустнула ветка. По траве, вытягивая вперёд острую мордочку, пробежал ёжик. Мазин встал:

– Ну, пошли скорей!

Петька завязал узелок, надел его на палку.

Шли долго. На повороте, где когда-то Сергей Николаевич ждал ребят, был врыт столб. На столбе была прибита доска с надписью на чужом языке. Мазин схватил увесистый булыжник, оглянулся. На шоссе было пусто. Петька тоже поднял камень. Вдвоём они сшибли доску на землю и потоптали её ногами:

– Наша земля, наша дорога!..

Потом, взволнованные и довольные этим происшествием, углубились в лес. Шли по памяти и по оставленным когда-то дорожным знакам. У обоих болели ноги, но, чем ближе они подвигались к лагерной стоянке, тем больше ускоряли шаг. Обоими владела одна мечта – найти какой-нибудь след Митиного пребывания в лагере.

– Эх, жизнь! – время от времени бросал на ходу Мазин.

В папоротнике желтели лисички. Под старыми дубами крепко сидели на толстых ножках боровики; под молодыми сосёнками ютились маслята, к их коричневым шапкам лепились прошлогодние листья и сосновые иглы. Мазин нагнулся и поднял разломанный пополам гриб; другой гриб, рядом, был раздроблён на мелкие куски. Мальчики одновременно наклонились над ним, стукнувшись головами.

– Копыто лошади, – прошептал Мазин.

Петька, ползая на четвереньках, указал товарищу на глубокий, вдавленный след:

– Давно проехал – в ямку иглы нападали.

Мальчики медленно передвигались с места на место. Следы привели их к кусту рябины. Ветки её с одной стороны были сильно примяты.

Мазин указал на коротко выщипанную вокруг траву:

– Лошадь паслась…

– Генка! – радостно шепнул Петька.

– А может, фашист?

Тревога сжала сердца мальчиков. Перебегая от дерева дереву, они осторожно подошли к лагерной полянке. Там было тихо и безлюдно. Чернело обожжённое костром место, где Синицына варила кашу. Валялись обрубленные ребятами колья Мазин и Русаков долго не могли найти яму, где были сложены продукты и вещи. Замаскированная дёрном, она была почти незаметна среди зелени. Наконец Петька вспомнил, что немного влево от этого места он воткнул кустик орешника. Кустик, уже засохший и сморщенный, был на месте. Мазин приподнял край срезанного дёрна. Под ним забелела палатка. Мальчики лихорадочно считали продукты и вещи:

– Палатка одна, а было две… Консервов мало… хлеба нет!

– Аптечка… Ящик с аптечкой! Я сам его клал. Вот тут клал! – захлёбываясь, шептал Петька. – И письма в клеёнке, которое Сергею Николаевичу оставили, тоже нет. Одинцов его над костром вешал, я сам видел!

У Мазина беспокойно бегали глаза, он что-то искал: перебрасывал вещи, вытаскивал посуду, заглядывал на дно.

– Это кто-то другой был, – мрачно заявил он на вопросительный взгляд Петьки.

Усталость и печаль овладели обоими. Мазин долго сидел задумавшись над раскрытой ямой. Митя оставил бы ребятам письмо или хоть какой-нибудь знак, что он жив. Мазин встал, обследовал поляну, спустился к реке.

Наступили сумерки. Петьке стало страшно. Он сел, пристально вглядываясь в темнеющий лес. С берега донёсся до него торжествующий крик:

– Сюда! Сюда!

Мальчик стрелой понёсся на голос товарища. Неожиданное зрелище предстало перед его глазами. Мазин плясал танец диких, высоко вскидывая ноги и выкрикивая одни и те же слова:

– Бинточки! Бинточки! Тра-ля-ля! Тра-ля-ля-ля!..

В руках его болтались длинные серые бинты из полотна бабы Ивги. Петька мгновенно захватил себе другой конец и тоже пустился в пляс:

– Митины бинточки! Тра-ля-ля!

На берегу валялся пустой ящик из-под аптечки.

Через несколько минут, выкупавшись в реке, голодные, но счастливые, ребята уселись на берегу. Незаметно подкрался вечер. Костёр разводить боялись. Петька принёс банку консервов, но Мазин решительно велел положить банку обратно.

– Это Митино, а ты берёшь! Ведь он где-то в лесу блуждает, у него весь запас тут, – с укором сказал он.

Петька смутился и сейчас же предложил:

– Мазин, останемся тут навсегда! Он придёт – а мы тут!

Оба замечтались о встрече с Митей. Мазин глядел в тёмное небо и, потягиваясь, радостно бормотал:

– Эх, жизнь!

Он представлял себе, какую счастливую весть принесут они с Петькой ребятам. И, словно угадывая его мысли, Петька добавил вслух:

– А Трубачёв-то! Трубачёв прямо с ума сойдёт от радости!

– Все с ума сойдут! А мы не сошли?

– Я сошёл! – радостно уверил Петька.

Лес уже не казался страшным: где-то тут, в этом лесу, бродил Митя…

Заснули неожиданно и так же неожиданно проснулись.

Тёмный вечер сменило ясное утро. Радость стала ещё больше, ещё значительнее. Митя жив! Он где-то здесь – может быть, недалеко от них. Мазин решил пройти в глубь леса, а перво-наперво написать Мите письмо и замаскировать яму. Письмо писал Петька. Мазин, стоя над ним, диктовал, тщательно подбирая простые слова, чтобы не наделать грамматических ошибок:

– «Дорогой Митя! Ты жив, мы тоже живы. Нашли твои бинты и всё угадали. Мы живём там же. Слушаемся дядю Степана и Трубачёва тоже. Ты живи здесь, а то всюду фашисты. В Ярыжках фашисты и на станции Жуковка. Наши их бьют, а они всё лезут – Мазин вспомнил сшибленную доску с чужой надписью и продиктовал: – Мы тоже без дела не сидим и сидеть не будем».

Потом он задумался и, не зная, что ещё добавить, почесал затылок:

– Эх, жизнь!

Петька послюнил карандаш, записал последние слова и незаметно для Мазина поставил в углу четыре буквы: Р. М. З. С.

Положив письмо, они тщательно замаскировали яму и двинулись в лес.

– А Трубачёв-то! Ещё не знает, что Митя жив! – несколько раз повторяли мальчики, вспоминая Васька.

* * *

Но Васёк уже знал. В это утро в хате Степана Ильича неожиданно появился Генка. Он стоял у порога; армяк на нём был разорван, лицо осунулось, пожелтело, глаза лихорадочно блестели.

– Где конь? – тихо спросил его Степан Ильич.

Васёк Трубачёв, Саша и Коля Одинцов со страхом ждали ответа. Генка глубоко вздохнул, вытер грязной ладонью щёки:

– Отдал…

– Колхозного коня отдал? – Степан Ильич потемнел. Колхозного коня? Кому?!

Генка вскинул голову, сердито блеснул глазами:

– Мите!

Глава 27
Красный галстук

В Слепом овражке собрались все ребята. Были тут и Грицько и Ничипор. Пришли из Ярыжек Игнат с Федькой. Не хватало только Мазина с Русаковым. Они всё ещё не возвращались из своего путешествия. Перед сбором Игнат долго советовался о чём-то с Трубачёвым. Саша Булгаков, стоя на часах, с радостной улыбкой прислушивался к тому, что происходит в овражке. Там, на затонувшей коряге, удобно расположившись на толстых корнях, ребята слушали Генку. Генка сидел на самом почётном месте. Лицо у него было усталое, тёмная, обветренная кожа туго натянулась на скулах, на висках обозначились ямки, но карие глаза сияли.

– …Я чую – выстрел… один, другой… Я до Гнедка… А тут… Митя ваш из кущей як выскочит! Рубаха на нём порвана, задохнулся весь. – Генка обвёл ребят затуманившимся взглядом. – Ну и… отдал я ему коня…

– Ускакал он? – живо спросил Одинцов.

– Ускакал…

Малютин обнял Генку за шею:

– Митя хороший, он не обидит Гнедка! Ты не бойся, Генка.

Игнат встал. Растроганная улыбка лишала его обычной степенности, но голос звучал торжественно.

– Товарищи! – Он обвёл всех взглядом и остановился на Генке. – Я так думаю, товарищи: если человек сделал плохой поступок, то его надо наказать, и это будет правильно. Гена Наливайко, наш ученик и пионер, за плохой поступок против дисциплины лишился галстука… Галстук у него отобрали… – Игнат снова обвёл взглядом всех присутствующих. – Верно я говорю?

– Верно… – неохотно подтвердили ребята.

Генка забеспокоился, сжал сухие губы и исподлобья следил за Игнатом. Игнат повысил голос:

– Но Гена Наливайко не такой человек, чтобы на него не можно было надеяться… Он человек верный, и когда подойдёт такая минута, то он так поступит, как другому не поступить. Я то хочу сказать, товарищи, что Генка не испугался выстрелов и не ускакал, а отдал комсомольцу Мите своего коня… Поступок это хороший, пионерский. И, значит, так мы и порешим, что Гена Наливайко свой галстук заслужил! Кто согласен, поднимайте руки!

– Все! Все согласны! – дружно откликнулись ребята.

Саша выглянул из-за кустов:

– Потише, а то слышно очень!

– Добре. Ну, а раз все согласны, так я передаю пионеру Гене Наливайко его галстук.

Игнат торжественно вытащил из-за пазухи красный галстук. Генка вспыхнул.

– Бери, бери, Генка!.. Ну да чего! Бери! – зашумели ребята.

Генка осторожно взял галстук, повязал его на шею. Гузь шлёпнул его по спине:

– Добрый хлопец!

Грицько, протягивая через все головы руку, улыбался:

– Давай свою руку. Гена! Давай сюда!

Васёк был растроган и хотел что-то сказать, но Ничипор вдруг зашевелил в воздухе пальцами и, потоптавшись на коряге, поднялся.

– Я тоже хочу держать речь насчёт нашего Гены и, конечно, про себя скажу… – Он кашлянул в кулак и, переставив свою ногу на ногу Федьки, продолжал, не обращая внимания на то, что Федька Гузь крепко двинул его ногой и стукнул по спине. – Я, конечно, прошлым летом тонул… И, конечно, был я в плохом положении – ухватиться не за кого. Ну, утопленник, да и всё!

– Утопленник, а на ноги лезет! – проворчал Гузь.

У ребят заблестели в глазах насмешливые искорки.

– Ну и что? Выплыл?

Ничипор вытащил из кармана платок, не спеша вытер нос и невозмутимо продолжал:

– Конечно, я давай кричать…

– А что ты кричал? – с интересом спросил Одинцов.

– Караул! – бросил Грицько и, опрокинувшись навзничь, залился смехом.

Ребята тоже расхохотались, даже Генка засмеялся. Васёк рассердился:

– Ребята, не дело!

Все замолчали.

– Ну, так что ты кричал? – побаиваясь Трубачёва, тихо спросил Коля Одинцов.

Ничипор повернулся к нему всем своим нескладным телом и неожиданно сказал:

– А вот полезай под воду, тогда и узнаешь, что кричал!

– Го-го-го! – загоготали опять ребята.

Игнат нахмурился:

– Федька, стукни по шее вон тому тонкому, – ты ближе сидишь.

– Кому? Мне? – вскочил Одинцов.

– Хоть и тебе. Чтоб не гигикал зря!

– Ого… – начал было Одинцов.

Но Васёк возмущённо крикнул:

– Молчи! Что это вам – цирк? Вы на пионерском сборе находитесь! Дайте человеку слово сказать!

– И правда, что вы все напали на него? – заступился Малютин.

– А кого он боится? – усмехнулся Грицько. – Он и в школе так… У одной Марины Ивановны с ним терпения хватает. Каждый день она заставляет его рассказывать. Как идём с уроков, так сейчас и приказывает: «Ничипор, расскажи что-нибудь!»

– Хорошая она у вас… – задумчиво сказал Сева.

– Другой такой нету, – серьёзно подтвердил Грицько.

– Говори, что хотел сказать, – кивнул Ничипору Трубачёв.

– Да не тяни за душу, как кота за хвост! – сердито бросил Игнат. – Говори сразу, как там с тобой дальше было.

– Добре, – согласился Ничипор и, скрестив пальцы, пощёлкал суставами. – Так я, конечно, тонул…

– Опять за своё! – угрожающе вскинул брови Игнат.

Ребята беззвучно тряслись от смеха.

– Я знаю, что он хочет сказать, – вдруг усмехнулся Генка. – Это история в двух словах. Он тонул, а я его вытащил! Верно?

– Верно, – подтвердил Ничипор и с удовлетворением сел на своё место.

– Скажи ты теперь своё слово, – обернулся Игнат к Ваську.

Васёк встал:

– Я скажу за себя и за своих ребят, потому что мы все одно чувствуем… Ты хороший человек, Генка. Ты ведь знаешь, как мы о Мите думали… (Васёк махнул рукой, отвернулся. Ребята насупились.) Спасибо, Генка! Спасибо от нас всех… И если придётся тебе в жизни… ну плохо, что ли… так ты помни: у тебя есть товарищи! – закончил Васёк.

– Спасибо тебе! Спасибо, Гена!.. – потянулись к Генке ребята.

– Ну, чего там… – смущённо и радостно отмахивался Генка.

– Ну, вот и всё… Договорились, значит, – улыбнулся Игнат и тут же, взглянув на обрыв, заторопился: – А теперь давай прячь, Гена, свой галстук, да разойдёмся кто куда, а то чего-то Сашко беспокоится.

Саша действительно делал какие-то таинственные знаки. В один миг коряга опустела. На ржавую поверхность болота ложился оранжевый отблеск заходящего солнца. Какая-то птичка пролетела над болотом, держа в клюве толстого червяка. Огромный жук-рогач с разлёту шлёпнулся на корягу, осмотрелся и с ворчливым гудением полетел дальше.

Глава 28
Дед Михайло и его внуки

Дед Михайло жил теперь в самой гуще событий.

– Як в аду кромешном… С ведьмаками живу! В пекле! – дёргая седую бородку, потихоньку рассказывал он Степану Ильичу. – И двое внуков у меня теперь стало.

– Двор метёшь?

– Мету.

Степан Ильич, усмехаясь, смотрел в лукавые, острые, как буравчики, глаза деда:

– А классы метёшь?

Дед Михайло вытащил из-за пазухи кисет – в нём звякала связка ключей. Наклонившись к Степану Ильичу, он что-то зашептал ему на ухо.

– Осторожней там, – предупредил его Степан Ильич.

– Эге! Осторожному только на печке сидеть, – проворчал дед.

В школе помещался фашистский штаб. По коридору щёлкали офицерские каблуки, у дверей стояли часовые. Толстый, грузный генерал со своим адъютантом жили в двух классах. Там же собирались штабные офицеры. Михайло не понимал ни одного слова из того, что говорили немцы.

– Язык у них тяжёлый! Нияк не изучить! И услышишь, а не поймёшь! – сокрушённо жаловался он. – А моё дело такое – вроде за дворника я у них. Туда-сюда! Передник надел – и готово! Денщики ленивые, як свиньи! Генерал за ворота – они на диваны! Ноги вверх, сигару в зубы! «Батька, фу-фу, грязь… пошоль, уборка делать!»

Степан Ильич задумчиво крутил козью ножку:

– Без языка плохо… Что ты сделаешь?

– А что я сделаю? – подпрыгивал дед. – Ничего я не сделаю! Убить их – другие придут. Что я сделаю?

– Там побачим, что к чему… Ты в доверие входи, угождай… Понял? А то старым дурнем прикидывайся…

– Тьфу! – плевался дед Михайло. – Як бы дело какое, а то зря душу мараешь!

…Сева Малютин считался внуком деда Михайла. В старой Генкиной рубашке и широких штанах он выглядел украинским хлопчиком, только бледное, незагорелое лицо и русская речь отличали его от Генки. Но гитлеровцы не обращали внимания ни на старика Михайла, ни на его внуков. Они сбрасывали около мазанки деда старый хлам, заставляли его чинить солдатам обувь, убирать комнаты, держать в чистоте двор. Генка в это дело не мешался; он, стиснув зубы, не глядя, проходил мимо гитлеровцев и чаще всего, сидя в своей мазанке, думал о Гнедке. Теперь у Генки была одна радость – возвращённый галстук. Ночью, лёжа на нарах, он осторожно вытаскивал галстук из сенника, завязывал его на груди и гладил мягкий узелок.

– Що, заработал? И где ж ты его заработал? Ты его нигде не заработал! – ласково поддразнивал его дед.

Генка вспоминал тревожные ночи, глухие лесные тропы, запачканные влажной землёй копыта Гнедка и отвечал:

– Заработал.

– Эге! Значит, опять пионером будешь?

– Буду.

– Хе-хе-хе! – счастливо смеялся дед. – И комсомольцем будешь?

– И комсомольцем буду.

– И коммунистом будешь?

– И коммунистом буду, – усмехался Генка.

– Ну, чёрт! Вот чёрт! – восхищался Михайло. – Значит, деду и помирать можно спокойно, а?

– А чего тебе помирать? Живи, – разрешал Генка.

Оба затихали. Каждый думал о своём, но мысли их сходились. Из школы доносились чужие голоса.

– Погибель на вашу голову! – тихо бормотал дед.

Генка, приподнявшись на локте, напряжённо всматривался в широкие окна школы. В освещённых окнах двигались фигуры фашистов.

– Прогонят их, диду?

– Фашистов? Обязательно! – твёрдо говорил дед. – Сами побегут… весь свой фасон по дороге растеряют! До самого Берлина поскачут, да и в Берлине места себе не найдут!

Завернувшись в одеяло, Сева лежал на скамейке. Он с тоской думал о матери, вспоминал девочек – Лиду, Валю и Нюру. Представлял себе Митю блуждающим по лесу, беспокоился за Мазина и Русакова. Сева всей душой тянулся к Ваську, но в последнее время Васёк изменился. Он стал более сдержанным и при встрече с Севой часто молчал, как бы обдумывая что-то про себя. Недавно они с Трубачёвым стояли у колодца. Задумчиво глядя на Севу, Васёк неожиданно сказал:

– Вот что интересно: о чём фашисты между собой в комнате говорят?

– Не знаю, я там не был… Туда не пустят! – испуганно ответил Сева.

–. А ты… как-нибудь… под окошком послушай, что ли…

– Окошки закрывают. И часовые везде, – озабоченно вглядываясь в Трубачёва, шептал Малютин.

Глаза у Трубачёва были упрямые, взгляд их куда-то убегал.

– А ты попробуй всё-таки…

– Я попробую, – серьёзно сказал Сева.

Васёк быстро наклонился к нему:

– Главное, чтобы никто не знал, что ты понимаешь немецкий язык!

Они постояли и разошлись. Севе было о чём подумать.

Мысли, глубокие и тайные, одолевали его. Хотелось откровенно поговорить с Трубачёвым, но он понимал, что Васёк всё равно не ответит на его вопросы.

Теперь по утрам Сева надевал передник деда и шёл к воротам. Он подметал двор, прибирал около крыльца брошенные огрызки сигарет и чутко прислушивался к тому, что говорят между собой фашисты.

– Они говорят, что Гитлер возьмёт Москву! – весь дрожа сообщил он однажды Ваську.