Текст книги "На дыбе"

Автор книги: Валентин Лавров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

– Слово и дело!

Вся нищая братия, услыхав сии страшные слова, как горох посыпалась с паперти, бросилась врассыпную. Ибо по закону каждый из них обязан был показывать на тех, кто говорил слова, противные царственным особам. Без пыток тут никак нельзя было, а кто правый, кто виноватый, того никогда на Руси не разбирали.

– Почто великий шум? – обрадовался Пётр, потянул за кафтан Зотова. – Глянька, под караул людишек взяли…

– Теперь их в Сыскной приказ отволокут, это в Китай-городе, возле церкви Василия Блаженного, – объяснил Зотов.

Любознательность

Загорелись глаза у Петра, вцепился в руку Зотова:

– Что с ними делать станут?

– Коли кто крикнул «Слово и дело», значит, тот ведает о преступлении важности государственной. В застенок доставят, а там судьи сидят, секретарь, который по закону всё записывает, да ещё палачи-дружки поджидают – Емелька Свежев и Мартын Луканов. Судьи вопрошать будут, а палачи пытать – согласно обряду.

– Расскажи, расскажи! – Пётр в нетерпении грыз ноготь.

– В застенке дыба сделана: два столба в землю вкопаны, а сверху промеж них – другой столб, поперек лежит. Ручки пытуемому выкрутят да подвесят, а промеж ножек, что ремнем связаны, бревнышко дядя Луканов положит и подпрыгивает. Он пузатый из себя, грузный, вот пытуемый истязание во всю силу и ощутит.

– Зело любопытно сие, вот поглядеть бы! – мечтательно проговорил Пётр. – А чего ещё?

– Бывает, ручки и ножки вложат в тисочки да свинтят их до крайней степени и держат, не снимая иной раз от утра до вечера. Или привяжут накрепко на голове веревку и её вертят, вертят, туда-сюда, – Зотов показал на себе, – ну, тут уж совсем полное изумление наступает, очи на лоб, изо рта блевотина, и в чем угодно признаются.

– А коли невиновен? – Глаза Петра сделались совсем круглыми.

– Это, батюшка, без разницы. Все признаются, потому как человеческая натура пыток не любит. Матушка-правда? Так её лишь един Бог разберет, а каждый человек о ней свое понятие содержит.

– Ты, дядя Никита, своди меня, когда казнить будут тех, кого нынче под караул взяли.

Кручина

Пётр надолго погрузился в какие-то свои мысли, и лицо его не по-детски стало серьезным. Потом воззрился в очи Зотова:

– Дядя Никита, а ты ведаешь, почему нас царица Софья из кремлевского дворца выгнать желает? И в Преображенское ехать не позволяет. Иван Максимович Языков говорит, что там де ремонт начали. Не знаешь? А потому хотят нас всех отправить в Александрову слободу, чтобы там… – на глазах Петра показались крупные слёзы, – всех погубить. Чтоб Софье одной править.

Побледнел Зотов, окрест опасливо оглянулся, приблизил уста к самому уху Петра:

– Где, батюшка, такие речи слыхали?

– Матушка рекла, только приказала о том никому не говорить.

– Вот это верно, никому о том не сказывайте, а то можно к Свежеву и Луканову на дыбу попасть, – и, торопясь перевести беседу на другую тему, затараторил: – Что-то жарко стало. Пойдемте, Пётр Алексеевич, в прохладные палаты, кваску изопьем да в тавлеи сыграем.

Пётр послушно поплелся за Зотовым. Он глубоко, не по-детски вздохнул и тихо сказал: – Ох, скучно мне…

Жаркий веник

Уже после второго удара кнутом на виске, все время верещавший дурак Афанасий заорал пуще прежнего:

– Признаюсь, виновен, говорил я предерзостные слова, дескать, стравила плод в чреве своем царица Софья… де зачала его от князя Голицына… Отвяжите, а-а!

Неонила оказалась, как и положено русской женщине, характером крепче мужика. На все мучительства она отвечала:

– Ничего не говорила, ничего не слыхала… Тогда пузатый Луканов, не знавший ни к кому жалости и при нужде родную мать растянувший бы на дыбе, зажегши веник, медленно гладил им по спине обнаженной женщины. Мучение сие крайне изощренное, но Неонила продолжала упорствовать:

– Не я дерзкие слова говорила!

Тогда палач повернул её животом вверх, палил горящим веником перси, а затем спустился к срамному месту и здесь особо усердствовал, раздвинув жертве ноги.

Неонила, наконец, сдалась, крикнула:

– Пропадите вы все пропадом, в чём скажете, в том и признаюсь…

Суд приговорил её к штрафованию десятью ударами плети и ссылкой на прядильный двор – навечно.

Уроки жизни

Дурака Афанасия уже на другой день стража вывела на Красную площадь. Загодя был врыт столб, к которому Афанасия, сорвав с него одежды, привязали. Собралась громадная, бездельная, говорливая толпа.

К вящему удовольствию любопытных, появился малолетний царевич Пётр и его учитель Зотов. Они под взглядами людей уселись на два обитых алым бархатом креслица, совсем поблизости от столба. Стражники, помахивая бердышами, на приличное расстояние отогнали стоявших рядом.

Хотя народ относился со снисхождением к дуркам и дуракам, видя в них нечто родственное, тем не менее подтрунивал над бедной жертвой. Из толпы неслись веселые крики:

– Эх, какой уд замечательный! Таким заместо оглобли ворота бы запирать.

– Это не бабья радость, это кобыльи слёзы!

– Гага! – Толпа весело ржала. Наконец, вышел подьячий и хрипло, резко бросая в густой воздух слова, зачитал приговор:

– Дураку Афанасию, родства не помнящему, по указу Его Величества Государя Федора Алексеевича, за непристойные слова учинить жестокое наказание копчением. Бывшему солдату Феогносту Кривому за правый донос выдать денег пять алтын и освободить от податей на год.

Началось копчение. К руке Афанасия привязали палку, обмотанную просмоленной паклей. Палач Луканов паклю поджег. Пакля вспыхнула жарко, опалив лицо. Афанасий вскрикнул, дернулся головой, ударившись о столб. Огонь быстро полз по просмоленной палке, коснулся руки и начал жечь её. Афанасий, захлебываясь ядовитым дымом, дико орал, то затихая, то возобновляя крик с новой силой.

Толпа веселилась:

– Хорошо, дурак, прокоптишься, так долго не протухнешь!

Пётр давно перестал болтать ногами:

– Ах, зело любопытно!

Палач поджег сушняк. Огонь весело взлетел выше головы Афанасия, загорелись, свиваясь в кольца, волосы. Афанасий уже не кричал, он лишь подобно рыбе, брошенной на сковородку, широко открывал рот.

Ветерок колыхнул в сторону царевича. Он смешно сморщил нос:

– Фу, жареным мясом воняет. Этот кричать больше не будет? – Пётр крепко зевнул, перекрестил уста, приказал: – Надоело, скучно тут. Пойдем, Никита, кваску испьём, да нынче надо бы потешную палатку закончить.

Тревога

В горнице Пётр увидал матушку Наталью Кирилловну. Она была одета во вдовий чёрный опашень и золотопарчовую мантию. Нежной рукой прижала к себе сына, поцеловала в голову.

– Макушка то, Петруша, у тебя сугубая, дважды, стало быть, под венец тебя ставить будем, – рассмеялась тихим, печальным смехом. – Если до того Языков не переведет нас. Свата моего и благодетеля Артамона Сергеевича Матвеева, происками Софьи, змеи сей подколодной, в ссылку позорную отправили. Сами, вишь, власти желают! А сей час Языков сказал нам собираться, на другой неделе всех отправят в Александрову слободку – теперь, дескать, непременно, задержек не будет. Не за себя боюсь, за тебя, дитятко мое ненаглядное. В том беду зрю и повторяю: умертвят они тебя там, как царевича Димитрия в Угличе. – Она заплакала.

Пётр отшатнулся, вырвался из материнских объятий. Лицо его стало бледным, он нервно начал грызть ноготь. Ничего не говоря, ушел к себе в покои.

Приватный разговор

Весь оставшийся день Пётр ходил насупившийся, молчаливый, что-то обдумывая. Даже в деревянных солдат не играл. На лбу у него сложилась складка, которая бывает только у людей, переживших много горя.

Ночью Пётр вскрикивал, дергал головой. Постель утром нашли влажной, с жёлтым пятном посредине. Это, впрочем, и прежде случалось.

Завтрак почти не ел. Когда Зотов начал упрашивать: «Батюшка, не удручайтесь, сделайте милость, кашку скушайте!» – Пётр швырнул серебряную миску в лицо учителя, перемазав ему новый кафтан.

Резко вдруг вскочил изо стола, забыв перекрестить лоб, на ходу сквозь зубы выдавил:

– Пойду к Федору!

Он понесся через переходы и узкие повороты так, будто за ним гнался хищный зверь. Влетел к Федору задыхающийся, ухватил его слабую, с тонкими хрупкими ногтями руку, прильнул к ней, истово начал целовать, сквозь детские слёзы приговаривая:

– Державный царь, брат мой любимый! Твой холоп Языков и наша сестрица Софья желают меня погубить, яко же древний Годунов царевича Димитрия. А для того задумали, восприя сие намерение, выгнать меня с матерью из дому отца нашего и от тебя отдалити. Или я не сын державного царя Алексея Михайловича, что мне угла в моем родовом дому нет?

Федор Алексеевич некоторое время словно с недоумением смотрел на братца, который был на десять лет моложе, но который говорил и рассуждал, как не всякий думный дьяк умеет. Федор был болезненным и добрым. Он обнял мальчугана, погладил его по щеке, спросил:

– Тебя прийти ко мне научила матушка Наталья?

– Нет, своей волей! Да к кому же мне жаловаться на негодных холопей, как не тебе, братец? – и опять поцеловал руку с рыжеватыми волосами, окропил слезами.

Федор вздохнул:

– Во дворце нынче и впрямь тесно стало, развелось всяких приживалок – что полчища прожорливой саранчи. В Александровке пруд рыбой богат, все тебе развлечение. Про злые умыслы – пустой брех. Коли такое прозналось бы, всех злодеев приказал бы лютой смертью казнить. Иди, не печалуйся, братец Петруша… Поезжай с Богом.

Пётр скрипнул зубами, дернул головой и, не прощаясь, ушёл;

Он вдруг вспомнил казнь Афанасия, и в голову пришла мысль – каверзная.

Тонкая политика

Прямо от царя Фёдора Пётр отправился в кремлевский двор, нашел плотника Степана Исаева.

– Постучать молоточком хотите, Пётр Алексеевич? – ласково спросил тот, весело блестя красивыми чёрными глазами и вынимая изо рта гвоздь. – Потешную палатку дранкой крыть собирались.

Пётр ничего не ответил, лишь оглянулся окрест. В ворота въезжал воз с провизией, возле Успенского собора толпились богомольцы, несколько стражников, хлопая друг друга по плечам, о чем-то громко спорили.

– Скажи, Степан, – решительно произнёс Пётр, – ты слыхал: меня с матушкой моей Натальей правительница Софья и Языков хотят отправить в Александровку и там, подобно царевичу Димитрию, умертвить?

Плотник побледнел, выронил на землю рубанок и, перекрестившись, произнёс, чуть заикаясь от страха:

– Господь с вами, Пётр Алексеевич, что такое речёте?

Пётр округлил глаза:

– А чего особенного я сказал тебе?

– Ну как же, будто вас… подобно царевичу… в Угличе…

– Вот и ты то же самое говоришь, знаешь об том, – весело вдруг произнёс Пётр и, повернувшись к стражникам, дискантом крикнул:

– Служивые, сюда: слово и дело! Плотника поволокли в Сыскной приказ.

Доказательство

После третьего удара кнутом на виске кожа сошла с лопатки дворцового плотника, обнажив белую широкую кость. Степка заорал:

– Во всем винюсь, говорил, что царевича Петра Софья умертвить жаждет… А от кого сам услыхал, того не помню…

Судьи составили приговор.

Подьячий Сыскного приказа принес на подпись Федору Алексеевичу экстракт, зачитал:

– «Дворцового плотника Степку Исаева за предерзостные слова и враньё, будто царевна Софья хочет умертвить братца своего Петра, яко Годунов царевича Дмитрия, орлить (клеймить) раскаленным стемпелем по лбу, рвать ноздри и отправить в ссылку в Сибирь на вечное житьё с женой и детьми и устроить их там на пашню».

Фёдор Алексеевич указ подтвердил собственной подписью, почесал за ухом и задумчиво покачал головой:

– Коли чернь про то ведает, стало быть, Петруша мне правду рёк! – и приказал остановить сборы в Александровку, а отправить семью Петра в подгородное Преображенское, где тот и прежде каждое лето живал. – Всё ко мне ближе будет.

Выяснилось, что в Преображенском никакого ремонта Языков не затевал.

Эпилог

Когда в 1682 году Пётр сел на трон, ему попалось прошение некой Неонилы Самотёсовой, якобы напрасно оговоренной под пыткой, с просьбой позволить вернуться в Москву. Пётр в тот случай был в добром расположении духа и прошение подписал утвердительно. Неонила поселилась в своем дому в Котельниках и к Кремлю даже близко теперь не подходила.

Бывший солдат Феогнист Кривой вошёл во вкус и ещё два раза кричал «Слово и дело», но в 1695 году за ложный извет на светлейшего князя Меньшикова был бит кнутом нещадно, в клещах палача Луканова потерял язык и ноздри и сослан в Сибирь, в дальние города, в государеву работу навечно.

Что касается плотника Степки, то мудрый не по возрасту Пётр и думать про него забыл. И то сказать – политика!

МАРУСЬКА-РАЗБОЙНИЦА

В подмосковном сельце боярина Бориса Петровича Шереметева случилось нечто небывалое и страшное. Подвыпивший приказчик Роман, лысый мужик годов сорока, обманом заманил в хозяйственный сарай первую красавицу на селе Маруську Семенову и стал рвать на ней одежды, хотел обесчестить. Маруське подвернулась под руку коса, которой она прочь снесла голову похотливому приказчику. Маруську искали, но она как в воду канула. Но вскоре на Ярославской дороге начала орудовать разбойная шваль, все рваные ноздри и клейменые щёки, бежавшие с каторги. Без всякой пощады они грабили богатые кареты и возы. Коли разбойникам оказывали сопротивление, то они и трупами не брезгали. Удивительно, но этой разбойной оравой командовала баба – Маруська Семенова. Она отличалась бесстрашием, дерзостью и неуловимостью. Но самое невероятное произошло, когда её судьба пересеклась с жизнью самого Государя.

Докука

– Увы мне! – стенал Пётр, сидя в Преображенском дворце среди близких ему людей. – Пора в Воронеж ехать, флотилию небывалую строить, а правая нога пухнет, наступить мочи нет. Какой тут Воронеж? До ночной посуды доплестись бы! – и Пётр с Неудовольствием уставился на лекаря Поликоло, которого горячо рекомендовал Лефорт: – Почему меня скверно исцеляешь от недуга, муж ученый?

Высокий, как жердь, узкоплечий, с громадным крючковатым носом, из которого пучками торчал волос, Поликоло с апломбом произнёс:

– О великий Государь, по научном исследовании вашего недуга пришёл я к мысли, что эта болезнь есть анасакра – подкожная водянка. Какие есть признаки оной? К вечеру опухоль увеличивается, а к утру она убывает, восходя к голове. При сём жилобиение становится частым и неровным, открывается запор на низ, лицо бледнеет…

Пётр гневно раздул ноздри, лягнул здоровой ногой:

– «Жилобиение, жилобиение»! Ты, лекарь, дело говори: как недуг облегчить, ведь ночей не сплю. Иоанн Васильевич тебя давно бы сжёг, а я зело мучаюсь, тебя терплю.

Поликоло продолжал держать фасон, важно произнёс:

– Осмелюсь рекомендовать Вашему Величеству новейшее достижение науки: два раза в день следует применять кремортартар до одной унции, сладкую ртуть и летучий селитряный спирт.

В разговор встрял новый патриарх Адриян, крошечного роста муж с благостным взором и слабым голосом:

– Аз недоумеваю, свет Государь, отчего ты не ищешь спасения от болезней в сердечной молитве? Полезней всякого лекарства, – патриарх покосился на Поликоло, – съездить в Троицкую лавру и со смирением и надеждой приложиться к святым мощам. Многим помогало чудесным исцелением, поможет и тебе.

Пётр хотел было отговориться занятостью, да тут неуместно вылез Никита Зотов, в прошлом учитель Государя, а теперь думный дьяк:

– Куда же тебе. Государь, в болезни да по морозу? К тому ж на Ярославской дороге орудует шайка разбойницы Маруськи: ни солдат, ни стрельцов не боится, нападает на все богатые поезда.

Эти слова лишь подзадорили молодого Государя. Пётр округлил глаза на думного дьяка Ромодановского, жесткого, до чужой боли не чувствительного:

– Федор Юрьевич, и на тебя уже нельзя положиться? Почему попущаешь разбойникам? Уже меня, Государя, ими стращают!

Ромодановский, одернув на себе новомодный короткий кафтан и политично присев ногами, обутыми в белые чулки, отозвался:

– Посылал, батюшка, роту солдат. Так эта Маруська завела их на незамерзнувшие болота, там они все и сгинули. Но нынче же отправлю две роты преображенцев.

– Даю тебе сроку пять дён, а на шестой отправляюсь на богомолье с дарами (Адриян низко склонил голову) и с обычной свитой – шесть солдат.

Пётр всё-таки верил в целительность святых мощей, а насчет солдат соврал: про себя решил, что охрану увеличит вдвое.

«Не помешает, хотя напасть никто не рискнет!» – решил он – и ошибся.

Царский поезд

Неделю гонялся Ромодановский за разбойницей Маруськой. Солдаты пообмораживали себе щёки и носы, руки и ноги, облазили все лесные чащобы. Поймали лишь пятерых беглых крестьян, которые признались, что «сами то ж за Маруськой бегали», желая присоединиться к грозной разбойнице.

– В чужие земли небось подалась, – оправдывался Ромодановский перед царем.

Пётр страха не ведал. Усевшись в лёгкий кожаный возок, обитый изнутри мехом, взяв дюжину солдат, он понесся к лавре. За ним следовали ещё два возка. В переднем лежали щедрые пожертвования: печатные служебные книги, серебряные подсвечники, три серебряных же паникадила, дорогая посуда и приборы для новой обширной трапезной с богато расписанными сводами, распалубками и нервюрами. Вез Пётр и крупное денежное подношение. В заднем возке сидел в окружении солдат Ромодановский.

Дорога была накатистой и пустынной. Напуганные Маруськой, обыватели не отваживались пускаться в путь.

При переезде через старый мост реки Клязьмы, несколько бревен, явно подпиленных, вдруг просели. Царский возок опасно накренился, пристяжная лошадь повалилась на бок. Задний возок налетел на царский, лошади запутались в постромках. Началась заварушка, а Ромодановский, как на грех, поотстал.

Битва

Из густых зарослей кустов орешника и ольхи, засыпанных пушистым снегом, выскочили десятка три мужиков с безобразными лицами: безносые, с чёрными клеймами на щеках и лбах. Глаза их сверкали лютой жестокостью, хриплые глотки испускали дикие крики. Вооружены они были кто пищалями, а кто просто кистенями или топорами.

С обеих сторон грянули выстрелы. Снег окрасился кровью. Пока разбойники карабкались по скользкому склону, солдаты успели ружья перезарядить и прицельно выстрелить. Несколько разбойников, успевших выбраться наверх, упали замертво.

Получив мощный отпор, разбойники заколебались. Казалось, они вот-вот отступят. Вдруг с пищалью наперевес откуда-то появилась складная бабёшка в белом полушубке, звонко заорала:

– Окружай их! – Почти не целясь, навскидку, она грохнула выстрелом. Солдат, стоявший возле царского возка, повалился на снег, заливая его алой кровью.

Разбойники приободрились, вновь пошли вперёд, норовя опустить топоры на головы солдат.

Но в этот момент вылетел из-под крутого поворота поотставший было возок Ромодановского. Солдаты, его сопровождавшие, открыли меткую стрельбу. Разбойники бросились врассыпную, но никто не ушёл. Семь клеймёных мужиков были схвачены, восьмой была их предводительница – отчаянная Маруська.

Подобрали трёх убитых солдат и ещё трёх раненых. Связав пленников, побросали их на сани и повернулись вспять – в Москву. Убитых и корчившихся в предсмертных муках разбойников оставили лежать – на корм голодному зверю.

Досужие вымыслы…

Пётр, кажется, не успел проехать Крестовскую заставу, а по Москве уже говорили: обобрал русских людишек Пётр, нагреб десять возов золота и повёз их в земли немецкие. Потому как те наслали на Государя порчу и в голове у него произвели охмурение.

Маруська хотела то золото отбить и раздать беднякам, чтобы те за спасение Маруськиной души по церквам свечи возжгли. У Маруськи же была чародейская ладанка со змеиным порошком, хранящим от булата и пуль. Но во время боя, когда Маруська сто солдат положила, ладанка свалилась и разбойница сразу силу потеряла. И отвезли её, несчастную, в Разбойный приказ. А Пётр над ней потешается, лицо её свечкой жгёт.

…И правда

На другой день, приехав в Преображенский дворец, Ромодановский докладывал царю:

– Разбойники про себя рассказали, с каких рудников и заводов бежали, сколько крови пролили. – Помявшись, вздохнул: – И лишь Маруська врёт: вины де никакой за собой не ведаю и этих разбойных мужиков вижу впервые. Шла, дескать, мимо, а тут сражение приключилось. А приказчика в Останкине и впрямь косой по шее наказала, ибо честь свою девичью берегла.

Пётр усмехнулся:

– Отчаянная, да только ты, дьяк, небось, розыск плохо вёл.

– Нет, батюшка, допрашивал по всей строгости. Емелька Свежев и плетью её ласкал, и каленым веником по персям гладил. Да чего там: разбойные людишки сами на неё показывают, а она – ни в какую. Не баба – кремень.

Дерзкие речи

В тот же день, тяжело ступая на раздутую ногу, которая при каждом шаге вызывала острую боль, Пётр появился в пыточной камере Разбойного приказа. Под низкими сводами пахло сыростью и свежей кровью. За столом сидели бояре и мокрый от пота Ромодановский. На торце приютился дьяк, который при свете сильно трещавшей и коптившей сальной свечи писал протоколы. Жарко полыхала печь, из которой торчали концы клещей для ломки ребер. У противоположной стены – дыба и пыточный станок.

Прямо на полу распластались семь разбойников в одних нижних рубахах, густо перемазанных кровью. Они с трудом подняли головы, мутным взором уставившись на Государя.

Возле серой стены, привалившись на неё, стояла Маруська. Палач Емелька Свежев повернул к Государю лошадиное лицо с большим – до ушей – ртом, с далеко выступающими надбровными дугами и тяжёлой челюстью. Глухим голосом спросил:

– Начинать, что ль? – и, зная ответ наперед, сорвал с Маруськи одежды.

Пётр уселся на край лавки. Он с интересом разглядывал стройную девицу лет восемнадцати, с узкой гибкой талией, с темневшим на белом теле лобком, с упруго торчавшими грушками грудей.

Свежев поставил Маруську под дыбу, завел ей назад руки, затянул на них ременную петлю, свисавшую с верхнего блока, и потянул за другой конец веревки. Блок ржаво заскрипел. Маруськины руки стали подыматься за спиной. Мышцы её вздулись, живот втянулся, Маруська страшно охнула, широко открыла рот.

Пётр спросил:

– Почто разбойничала? Почему не винишься? В ответ – протяжный стон и взгляд, полный ненависти. Этот непокорный взгляд удивил Петра. Ему захотелось поговорить со своей жертвой. Он кивнул Свежеву:

– Отпусти, Емелька!

Девица изможденно распласталась на полу. Пётр повторил вопрос. Маруська, глядя прямо в лицо Петра, словно прожигая его взглядом, без страха отвечала:

– Ты, Государь, хуже нас, татей.

У Петра удивленно полезли вверх брови. Маруська продолжала:

– Когда мы на кого нападаем, тот может нам отпор сделать. А ты, Государь, страха и совести не ведаючи, терзаешь беспомощных. Чего напрасно мучить? Казни скорей.

Разбойники дружно загундосили:

– Ведьма она, казни её, батюшка! Это она нас подбила, застращала…

– Цыц! – грозно ощетинил усы Пётр. Весело посмотрел на Маруську: – Да ты отчаянная! – Повернул голову к Ромодановскому: – Может, воеводой назначим, а? – И под низкими сводами гулко раскатился смех Государя. – Ино дивлюсь: сия разбойница, на дыбу вздернутая, чинов не разбирает, страха не ведает.

Маруська дерзко крикнула:

– Чего бояться тебя? С меня все равно две шкуры не спустишь, а час грядет, сам помирать станешь. А боюсь я одного Господа и Пречистую Богородицу. – С презрением плюнула в сторону своих сотоварищей: – Правду рекут, это я ими, зайцами трусливыми, верховодила. Оставь им жизнь, пусть на каторге на твоё Величество горбатятся.

Разбойничьи молитвы

Пётр покачал головой:

– Вельми, Маруська, удивлён твоими речами, добра ты без меры.

Разбойники опять запричитали:

– Ишь, сама призналась. Мы что? Это она помыкала нами, стращала. Отправь нас на каторгу, а мы до скончания живота нашего Бога молить станем за твоё здравие. Ножки твои, Государь милостивый, нашими молитвами, глядишь, и оздоровеют…

Пётр выпучил глаза, топнул здоровой ногой:

– Ax, лайно вы собачье! То бабой прикрываетесь, а теперь моим нездоровьем пользоваться желаете? Неужто вы думаете, что я прошением столь гнусных злодеев сделаю доброе дело, преклоню Небо продлить дни мои? Или что Бог услышит молитву таких нечестивых убийц? – Пётр остановил взгляд на Ромодановском. – Фёдор Юрьевич, нынче же составь приговор: всем татям ломать кости и рубить головы. И в ближайший торговый день на Красной площади исполни. Жаль, я не увижу, завтра в Воронеж уходим… Добрые христиане должны знать, что я ни одно преступление без возмездия не оставляю.

– А с бабой что? Может, в землю живьём по плечи закопать?

Пётр задумчиво посмотрел на Маруську. Та дерзко высунула язык. Государь не выдержал, расхохотался:

– Хороша бабёшка! Пусть подождёт, пока я из похода вернусь. А там её на кол посадим забавное зрелище.

– Баб то на кол ныне не сажаем… Пётр опять рассмеялся:

– Это вы не сажаете, за немощью. А мы их сажаем каждый день, а ино и по два раза. Ха-ха!

И Пётр стремительно, как на ходулях, вышел из пыточного застенка.

Возмездие

23 февраля 1696 года тёплым весенним днем, когда снег стал сырым и вязким, сопровождаемый малою свитою, Пётр отправился в Воронеж на тяжкие труды: строить российскую флотилию. Как писал историк, «вопреки обыкновению, царь ехал медленно, вероятно из опасения скорою ездой растревожить страждущую ногу».

А ещё через два дня на Красной площади было многолюдно. На лобное место одного за другим возвели семерых разбойников. Емелька Свежев рвал со своей жертвы одежду и клал на короткие козлы лицом вверх, да так, чтобы свесившиеся ноги пятками легли на стоявший рядом чурбан.

Несчастный трясся от страха всем телом, зажмуривал глаза. Свежев деловито брал в руки короткий толстый лом, взмахивал им и с коротким выдохом – «кх!» – перебивал ноги.

Маруська – в назидание – была нарочно привезена, и, сидя связанной в санях, должна была наблюдать муки сотоварищей.

Потом новый помощник Свежева – прыщеватый, курносый парнишка Сысой, назначенный вместо упившегося до смерти заплечных дел мастера Луканова, – подтаскивал обмякшую и стонавшую жертву к плахе. Свежев прилаживался для удара, рассчитывал точно, взмах – и голова катилась на пол, кровь била пульсирующей струёй. Сысой брал голову за волосы и покрепче насаживал на кол. В толпе одобрительно гудели:

– Во как, и хорошо! Другим неповадно будет! А Маруська отвернулась, не глядит. Смотри, смотри, слёзы на щеках, дружков пожалела. Эх, глупая баба, себя жалеть надоть. Покойник то отмучился, а её, сердечную, сказывают, сам Государь на кол пожелал садить. Когда из похода вернется. А баба, право, пригожая. На свою поменял бы, да корову дал в придачу. Ха!

Праздник для себя

Под проливными дождями и под весенним солнцем на верфи в Воронеже, на луговой стороне, весело играли топоры, рубанки гнали золотую стружку, ловко – на спор, с трёх ударов – мастеровые вгоняли в звеневшую древесину самые крупные гвозди – шпили и брусковые, а коли помельче – двоетес или чешуйный, – так и с одного удара – по шляпку!

По чертежам самого Петра заложили три десятка боевых судов – голеасов, галер, каторг, брандеров. А всего спустили на воду в ту весну – поверить невозможно! – более тысячи трехсот судов от пятнадцати саженей в длину. Людей же, как всегда на Руси, не жалели. Людишки мёрли как мухи. На их место пригоняли новых и новых.

Двадцать первого апреля генералиссимус Шеин вступил на флагманскую галеру. В честь случая такого до утренней зари на галере шло бурное веселье – пили до умоисступления. Голодные рабы облепили берег:

– Эх, хоть бы раз в жизни так… А там и помирать можно было.

На другой день Шеин отдал команду:

– Идти Доном для промысла и поиска под Азовом.

* * *

Потери были страшными. В сентябре в Москву вернулась лишь треть армии – все, что осталось. Но встречу сами себе устроили триумфальную: со шпалерами солдат и пяти полков стрельцов, с барабанным боем и звоном церковных колоколов, с пушечной и ружейной стрельбой.

Народ высыпал на улицы, со слезами умиления и радости смотрел на Петра, для чего-то маскарадно вырядившегося в мундир морского капитана, с белым пером в шляпе и с пехотным протазаном (копьем) в правой руке, на который он тяжело припадал: нога страшно болела, но в карету прятаться на хотелось, жаждал насладиться восторгом толпы.

Потом, как обычно, была пьянка и раздача наград. Приближенные царя получали кафтаны на соболях, медали, кубки с золотыми червонцами, вотчины с сотнями крестьянских душ. Солдатам и стрельцам выдали по золоченой копейке.

…Когда пришла пора разбираться с гражданскими делами, Ромодановский, среди прочего, напомнил про Маруську.

– А мы разве не казнили её? – удивился Пётр. – Давай завтра в Преображенском устроим потеху. На кол посадим, забавно, право.

Потеха

Прозрачным и ласковым осенним утром на Преображенской площади, на возвышенном месте, прилегавшем к казарменным избам, был на скорую руку возведен эшафот, а рядом глубоко в землю вкопаны два толстых кола. (Второй предназначался для изменника Якова Янсена.) Сысой усердно натирал их мылом.

Народ сбежался сюда со всей Москвы. Люди облепили крыши домов, влезли на ворота, усеяли, словно, вороны, деревья. Всем было лестно полюбоваться, как знаменитую Маруську на кол посадят.

Наконец, прибыл Пётр с Ромодановским, Меньшиковым, Шейным и прочими. Когда Маруська проходила мимо Петра, то вежливо поклонилась:

– Государь, а людишки сюда собрались меня зреть! – В её голосе звучала гордость.

Она поднялась на эшафот. Свежев сорвал с неё одежды. Толпа ахнула:

– Ах, Маруська, диво хороша! И глядит весело, ну, молодчина!

Ни один охальник не посмел крикнуть гнусность, как обычно бывало.

Дьяк, достав длинный список, зачитал вины Маруськи и огласил приговор:

– Великий Государь, отечески милосердуя о своем народе, о всеконечном искоренении повсюду воров, татей и разбойников в городах, в уездах, по волостям, по селам и деревням, поскольку те чинят повсюду великие озлобления людям, мучительства бесчеловечные и разорения, и пресечения этих злодейств ради, согласно законов указал казнить без всякого милосердия разбойницу Маруську казнью лютою, через сажание на кол…

Маруська спокойно перекрестилась, губы зашевелились: «Отче наш…» Затем она поправила волосы и шагнула к палачу:

– Чего загляделся? Бабьи прелести не зрел прежде? Завязывай руки…

Народ глядел на Маруську с сочувствием, у некоторых по щекам текли слёзы. Петру захотелось ещё поговорить с разбойницей:

– Пусть ко мне подойдёт!

Маруську подвели. Она была гораздо бледнее обычного, но взглянула в глаза Государю – как молнией ударила. Пётр усмехнулся:

– Помиратьто, поди, не хочешь?

– Так кто ж хочет!

– А когда других убивала, те тоже жить хотели.

– Что об том. Государь, говорить? Я свой грех муками уже искупила.

– А за здравие мое молилась, чтобы нога прошла? – Пётр круглым глазом уставился в Маруську.