Текст книги "На дыбе"

Автор книги: Валентин Лавров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

И далее: на полу якобы лежал труп – в луже крови, в роскошном женском платье. Труп был во многих местах прободен царским посохом. (Тем самым, которым Иоанну Васильевичу суждено было пронзить собственного сына.) Но опричники, выносившие убитого, шептались: это-де не Ромодановский, а слуга царев, которого, видимо, государь прикончил в гневе: “Не попадайся под горячую руку!”

Эпилог

Тут же после кровавой расправы в Кремле какой-то всадник, бешено погоняя коня, подлетел к дому князя Воротынского. Пробыл у него не более минуты и помчался дальше. Некоторые утверждали, что на всаднике было надето… женское платье.

Как бы то ни было, но совершенно очевидно, что всадник предупредил князя о беде. Тот на скорую руку собирался, возки уже выезжали из ворот, когда их окружили конные опричники. Во главе их был Малюта Скуратов, лихо гарцевавший на вороном жеребце.

Воротынского отправили в застенок. Иоанн Васильевич требовал:

– Повинись! Нарочно, мне в унижение, прислал мужика в терем моей супруги законной? Кто сей наглец?

Подвешенный на дыбу, с вывороченными суставами, старый князь хрипел:

– Знать ничего не знаю! – Он ещё надеялся спасти своих ближних.

Покончив с князем, Государь кивнул Скуратову:

– Едем к дочкам Воротынского, поминки устроим!

На глазах Иоанна Васильевича опричники обесчестили девушек.

Справедливо полагая, что родственники Воротынского, зная о пристрастии Государя переводить “изменников” под корень, постараются бежать, Иоанн Васильевич отрядил своего стремянного Никиту Мелентьева изловить оных.

Мелентъев, служивший не за страх, а за совесть, приказ выполнил. На другой день на дворцовой площади состоялась кровавая забава: голодные медведи растерзали несчастных людей.

Но накануне в Царицыном тереме вновь произошло нечто необычное: келья Аксиньи… оказалась пустой. Девица бежала. Сказывали, что побег устроил юноша, лицом поразительно похожий на Бориса Ромодановского. Влюбленных никто никогда более не видел: они словно растворились на безбрежных российских просторах.

Царица Анна успела свести счеты со своей обидчицей Сонькой Воронцовой. По приказу Государыни верные ей опричники привязали девицу к деревянным козлам и двое суток насиловали её. Затем Соньку вместе с козлами ещё живой сбросили в Москву-реку.

Иоанн Васильевич был разъярен. То ли за этот грех, то ли ещё за что, но царица Анна была насильно пострижена в монашенки под именем Дарья. Случилось это в Тихвинском монастыре 15 апреля 1572 года. Но четвертая жена Грозного прожила ещё пятьдесят четыре года! Скончалась она в августе 1626 года, уже после воцарения Романовых.

ПОЛЫНЬЯ

Необычное и страшное дело свершилось в любимой вотчине Иоанна Васильевича – Александровой слободе. Морозным ясным деньком ноября 1573 года, в канун Рождественского поста, на Царский пруд, изобиловавший рыбой, согнали десятка два мужиков. На ещё не окрепшем льду они пробивали громадную полынью. Их понукал усердный Никита Мелентьев, налево и направо раздавая затрещины. Этот воспитательный жест каждый раз встречался дружным хохотом: на берегах собралось множество любопытных. И хотя давно привыкли к государевым причудам, все ж удивлялись: “Оба̀че (старин. книжн. Однако), зачем сия прорубь?” Стражники, сами толком ничего не знавшие, шутковали: “Раков ловить сей час полезете!”

Тайну знал лишь сам Государь.

И сия тайна была ужасной.

Царская милость

В кремлевском дворце вновь шумел пир.

Бояре, разодетые в тяжёлые кафтаны золотой парчи с горностаевой опушкой, утробно рыгали;

– И то, последние разы гуляем! В Филипповский пост станешь тощим я ко овечий хвост.

Вот и отъедались, отжирались до бесчувствия, до несварения желудка. Государь ел мало, но пил, как всегда, за троих. Внесли перемену кушанья. Восемь стряпчих водрузили на столы подносы с жареными журавлями. От каждого по кусочку отведал сам повар – таков порядок! Кравчий нарезал журавлей. Государь принял из его рук оковалок, обвел тяжёлым взглядом сотрапезников: кому оказать почет, кого угостить?

Все замерли, а поп Никита, бывший некогда головорезом-опричником, потный, заросший волосом, громадный мужчина, пробасил в ухо Скуратову:

“Тебе, Малюта, Государь даст брашно…”

Но царь обнес своего любимца, а кивнул стремянному:

– Сие от щедрот наших Никите Мелентьеву! Мелентьев поднялся, поклонился столь низко, что смолянистые волосы свалились в лохань с солеными огурцами:

– Спаси Господь тебя, Государь-батюшка! Мы все пьем за твоё здравие – до дна!

– До дна, до дна! – загалдели за столом, жестами и поклонами выказывая свою преданность и любовь.

А далее случилось нечто вроде бы безобидное. Н как это бывает, имело оно самые неожиданные страшные последствия.

Донос

Раскрасневшийся от выпитого, а больше от счастья – сам Государь его выделил! – Мелентьев вдруг обратился к царю:

– Иван Васильевич, батюшка ты наш! Как же мы тебя любим, как мы к Господу взываем о твоем благе, а эти бесовские отродья, изверги твои, заплутай негодные…

Государь свел брови:

– Не гугни, стремянной! Какие заплутай? Мелентьев стукнул кулаком себя в грудь:

– Да бояре-изменники! Страдники позорные, они попрятали своих дочерей и жен по дальним вотчинам. А поч-чему? – Язык пьяно запнулся. – Мы-де знаем причину. Ишь, гнушаются…

За столом все враз смолкли. Стремянной говорил правду: Москва, устав от бесчинств Иоанна Васильевича, пустела с каждым днем. Но в присутствии Государя такое мог ляпнуть или совсем глупый, или зело пьяный.

– Ты, стремянной, дело говори! – вкрадчиво молвил Государь. – Али виновного назвать умеешь?

– Умею! – куражно выкрикнул Мелентьев. – Аз глаголю: быв намедни по твоему, Государь, наказу в Серпухов-городе, заглянул вдруг в хоромы княжича Петра Долгорукова. Его отцу, изменнику, ты башку отсек. А княжич, вишь, скрылся из Москвы и болезным сказался. Аз скажу: здоровья его на троих хватит! И, вошед, наткнулся на сестру его Марию. Девица красоты… – Мелентьев вновь покачнулся, потерял и равновесие, и нить речи.

Побагровел Иоанн Васильевич до пота, на бритой голове выше уха нервно забилась жила. Он вцепился в подлокотники:

– Никита, возьми людей, сколь тебе потребно, и теперь же отправляйся к Долгорукову. Привезешь и его, и сестру Марию. Мой доктор окажет недужному княжичу помощь, а Мария… я сам её… посмотрю, хороша ли она. – Неожиданно растянул синеватые губы в улыбке: – Хороша, говоришь? Да ты, Никита, с пьяных глаз кочергу за хоругву примешь!

За столом раскатились дружным смехом.

* * *

Через несколько минут из ворот Кремля вынеслась на площадь кавалькада – десятка три молодцов верхами. Впереди – царев любимец Никита Мелентьев.

Смотрины

На другой день, когда церковные колокола отзвонили обедню, в царские хоромы ввалился едва державшийся на ногах от быстрой езды и дальней дороги Мелентьев. На его плутовской морде была улыбка – до ушей. Он бухнулся в ноги:

– Государь-батюшка, все исполнил по твоему хотенью! Долгорукий, эта скорния подколодная, успел сокрыть свою сестру у соседей. Обаче, от меня не спрячешься! Нашел её и купно с братом доставил. Княжича закрыл в клеть, а Мария возле твоих дверей счастья ждет – тебя, батюшка, лицезреть жаждет.

– Пусть войдет! – кивнул царь.

Возглас восторга невольно вырвался у всех, кто находился в хоромах. Они увидали высокую, статную красавицу. Княжна сияла молодостью, телесной крепостью, матовой белизной лица. Крупные синие глаза глядели на мир добро, но вместе с тем и величественно.

Государь помумлявил враз пересохшими губами, хотел что-то сказать, но из его горла вырвалось лишь нечто невразумительное, напоминавшее птичий клекот. В таком замешательстве царя ещё никто не видел. Наконец, хриплым, чужим голосом изрек:

– В Святом Писании сказано: “Честен брак и ложе не скверно…” Аз всегда рекох: блудный грех ведет к погибели души, а венец, Церковью освященный, – дорога в рай и рода продолжение.

Княжна с недоумением смотрела на тщедушного. облезлого старика.

Государь отпил из фиала вина и милостиво произнёс:

– Ты, девица, будешь моей женой. Помнишь, как апостол Павел рече? “Лености ради в скверне не валяйся. Не призвал нас Бог на нечистоту, но на святость”. Наш брак Создателю угоден. – Поманил пальцем священника отца Никиту, сейчас игравшего в шахматы. Некогда смолоду был он опричником, а в сан его возвел сам царь. – Спросил:

– Отче, ведь я от наших архипастырей разрешения на новый брак не добьюся?

– Зело супротивные они! – прогудел тот. – Да и то, брак-то пятый по счету…

– А ты обвенчаешь?

– Апостол Павел рече: “Таков нам нужен архиерей, преподобен, незлоблив”. Ты, Государь, силен, я же немощен. Как же можно противиться? Не нашим глупым умом твою мудрость судить. Скажешь – и ещё десять раз венцы на главы возложим. – Никита завел хитрые глаза к небу.

Иоанн Васильевич стал загибать на руке пальцы:

– Нынче у нас день памяти преподобного Феодора Студита, завтра – преподобного Нила, в четверток – Иоанна Златоуста, а потом – апостола Филиппа. Четыре денечка, отче, до поста осталось. Послезавтра и надо венчаться. – Протянул чарку: – Пей, отче, чтобы супружество мне в радость было! – Взглянул на Марию: – Что, девица, хочешь, поди, царицей стать?

Княжна потупила очи, но твердо произнесла:

– Государь, кто ж не желает такой радости? Я и в мечтах не дерзала, не заносилась столь высоко. Да только, Государь, желаю я оставаться… безбрачной.

Все так и ахнули. Побледнел Иоанн Васильевич, пожевал узкой полоской губ, зашипел:

– Ты, дура, что такое шлепаешь языком? “Безбрачная”! Зане тебе не люб я? – Иоанн Васильевич раздул волосатые ноздри.

Мысль о безбрачии пришла княжне в голову только сейчас, но мысль эта не испугала Марию. Она решила: “Лучше в монастырь, чем в постель к этому чудовищу, убившему моего отца!”

Государь жестко добавил:

– Послезавтра свадьба! Готовься к ней, девица. И помни слова Писания: “Ходи с лицом веселым и не угошай духа своего!”

* * *

Начались свадебные хлопоты.

Приготовления

Во дворце поднялись стук и беготня. Слуги стелили новые ковры, ещё прежде доставленные из Персии. Накрывали богатыми уборами широкие лавки и подоконники. Смахивали пыль с киотов, вешали шитые жемчугом застенки на образа, наливали с верхом в лампады масло.

Заготавливали для свадебных столов провиант. Возы севрюги, судаков, снетков белозерских, бочки с икрой паюсной и зернистой, с килькой и лососиной малосольной, грибами солеными и сельдями астраханскими, с языками говяжьими и поросятами парными, с лебедями живыми и журавлями морожеными, с телятиной парной и зайцами ободранными тащились бесконечно через Боровицкие и Спасские ворота.

В натопленной бане мыли сенных девок. Их уже ждали казенные венцы и телогреи. Им предстояло рядить невесту.

А для той уже приготовили шелковую белоснежную сорочку, чулки охряные, такого же цвета рубаху до пят с жемчужными и изумрудными запястьями, тончайшего шелка летник с рукавами до полу, с разрезами для рук. В нарочно изготовленной коробочке принесли свадебный подарок жениха – богатое ожерелье с ладами и алмазами: как солнце горит, цветами разными переливается, глаз отвести нет возможности!

Дело оставалось за малым. Портнихи, числом в полдюжину, подгоняли невесте по фигуре широкий опашень тонкого сукна и цвета клюквы, сверху донизу одна к другой пуговки перламутровые пришиты прочно, а ещё поверх наденется подволока сребротканая.

Работа спорилась ладно.

Венчание

В Спасо-Преображенском соборе тщательно законопатили окна и все щели – ни малейшего дуновения! Натопили до одури, надышали – хоть в обморок вались!

Служил Никита, в новой тяжёлой ризе, необыкновенно трезвый и серьезный.

Сотни огоньков свечей дрожали в позолоте паникадил, подсвечников. Дюжина великанов-дьяконов, исходивших потом и не смевших утереть чело, размахивали тяжёлыми кадилами. На левом и правом клиросе – яблоку упасть некуда. То плечо к плечу стоят хористы, громкогласно и сладко вздымают под высокий купол божественные слова. Ах, лепота неземная!

Разомлевшие бояре старательно крестятся, отвешивают поклоны, бухаются на колени. Невеста – загляденье: статная, красивая.

Государь был хмур. Церковные иерархи и сам патриарх, вопреки всем царевым унижениям, просьбам слезным и угрозам, разрешения на этот брак не дали: православие-де запрещает вступать в супружество более трёх раз!

“Ну, вы за сию строптивость ещё восплачете слезами кровавыми!” – со злобной решительностью думал Иоанн Васильевич.

Иерихонским ревом долголетия возгласил дьякон. Повели вокруг аналоя. Узловатыми пальцами с короткими широкими ногтями Государь взял узкую холеную кисть Марии. И злоба почему-то с новой силой вспыхнула в груди его.

К целованию поднесли большой серебряный крест. Согласно чину, Мария опустилась на колени. Священник Никита, повернув лицо к Государю, нараспев возгласил:

– Дабы душу спасти, подобает бо мужу уязвляти жену свою жезлом, ибо плоть человеческая грешна и немощна!

Стоявшие поблизости Басманов и Мелентьев явственно услыхали:

– Уязвлю, уязвлю!

Брачный пир

– Слава те, Господи! – Алексей Басманов тайком подмигнул Мелентьеву. – Венчание к концу идет, ноги совсем уж взомлели.

– Да и с самой зари во рту маковой росинки не было! – сглотнул слюну тот. – Нынче чрево свое потешим, царский стол – обильный.

Вскоре гости двинулись из Спасо-Преображенского собора в трапезную. Столы на три сотни самых почетных гостей ломились от яств и напитков.

Грозный, как всегда насупленный, напомнил:

– И для черни не жалейте брашна и питий! Пусть все помнят щедроты Иоанна Васильевича!..

Сели за столы, заскрипели под тяжестью тел добрые лавки, коврами устланные. |

Опрятные и благолепные мужички веселили игрой на сурьмах, бубнах, тарелках. Их сменили сенные девки с подблюдными песнями, ужасно почему-то тоскливыми.

Государь подал знак, и девок прогнали взашей. Зато Иоанну Васильевичу понравились молодые плясицы, которые складно и степенно вели хороводы.

Гости же не могли оторвать взглядов от царицы. Она была полной противоположностью сумрачному мужу: лицо её светилось бесконечной добротою и юной прелестью.

Сидевший рядом царь – тщедушный, с впалой грудью, бритоголовый, с красным крючковатым носом, сумрачным взглядом крошечных глазок, – он напоминал ощипанного воробья, по ошибке залетевшего на чужой шесток.

Иоанн Васильевич, человек неглупый, кажется, осознавал свое убожество. И это явно бесило его. По свадебному чину молодым вовсе нельзя пить и не положено набивать чрево. Государь же то и дело прикладывался к золотому с червлением кубку, и кубок в его с набухшими венами руках зримо трясся. Он уже успел возненавидеть свою новую, пятую по счету жену. И ему вдруг захотелось при всех унизить эту красавицу, показать её никчемность и малую значимость.

В знак того, что он будет говорить, Государь поднял кубок. В мгновение ока за столами все стихли. Усиленно прокашлявшись, сипло произнёс:

– В писаниях святых отцов как сказано? Что есть жена? Это есть сеть для прельщения человека. – Он уставился красноватыми глазками в Марию. – “И светла лицом, и высокими очами мигающа, ногами играюща, много тем уязвляюща, и огонь лютый в членах возгорающа”. – Государь назидательно вознес худосочный перст. – Жена есть покоище змеиное, болезнь скорбная, бесовская – тьфу! – сковорода, соблазн адский! – и он вдруг засмеялся одним ртом, показав мелкие, изъеденные зубы, а глаза остались мёртвыми, даже морщинки вокруг них не собрались.

Вкушавшие государево брашно дружно поддержали:

– Правильно речешь, батюшка! Это все одна бесовская сковородка.

Иоанн Васильевич вдруг рыкнул:

– Ух-х, гулены, хор-роводники! Пр-рочь! Молодым опочивать пора!

Осоловевший на голодный желудок от вина Мелентьев сдуру осмелился возражать:

– Государь-батюшка, посиди с нами! Ведь ещё и первую перемену горячего не подавали.

Иоанн Васильевич окончательно рассверипел:

– Отца своего будешь учить детей делать, выблядок поганый! Смелы, смотрю, вы тут стали не по чину-званию.

Гости повели молодых в сенник.

Путь-дорожка

Гульба, как и прилично свадебному торжеству, длилась всю ночь и плавно перешла на утро. Некоторые, упившись, валялись на лавках, а иные и пол оными. Возле дворца гулял простой народ: пили за Государя-благодетеля!

И все время, сменяясь, звонари били в колокола. За разговорами и шумом, в государевой трапезном никто не обратил внимания на вошедшего Малюту Скуратова. Тот вырвал из рук пробегавшего мимо слуги большой серебряный поднос и с размаху грохнул им по углу стола. Резкий звук заставил шумевших смолкнуть. Скуратов гаркнул:

– Государь уже собирается, скоро тронется в Александровку. Всем сказано ехать вслед. – Усмехнулся: – Упившихся покласть в сани, на ветру быстро очухаются.

За столами недовольно зашушукались:

– Недоумение одно! Чего это вдруг – ехать? Вроде бы не собирался.

* * *

Не прошло и часа, как длиннющий кортеж карет. рыдванов, возков, пошевень, саней двинулся по улицам Москвы. Под полозьями весело хрустел свежий снежок. В оранжевом диске повисло морозное солнце. Из сотен печных труб шли веселые дымы. Толпы народу стояли вдоль улиц, приветственно махали рукавицами, низко кланялись Государю и молодой царице:

– Многие лета и поболее наследников! – И восхищались: – А Государыня и впрямь хороша собой, краше не бывает!

Та, словно рождена была для трона, ласково улыбалась всем: юродивым, ремесленникам, нищим, торговым людям, клосным, бродягам…

Черная тайна

Спустя четыре часа, обкусывая сосульки с бород, с трудом двигаясь в тяжёлых шубах, гости спешились у царского дворца в Александровой слободе.

Иоанн Васильевич, за всю дорогу не проронивший ни единого слова, ни разу не ответивший на приветствия, подозвал Никиту Мелентьева и Малюту Скуратова. Он что-то буркнул ими закосолапил в свои покои – вкусить винца и вздремнуть после дороги.

Мелентьев же засуетился, приказал:

– Бегом десятка два мужиков на пруд – полынью пробивать!

…Толпа любопытных, собравшаяся на берегах, наблюдала за работой и рассуждала:

– Не иначе как сам Государь пожелал рыбку свежую к столу выловить! Вон и креслице ему служивые тащат, на лед ставят. Дай Бог здоровья Иоанну Васильевичу, добрый он у нас! Не то, что в чужеземных странах, короли-нехристи. А наш, сказывают, сегодня прикажет угощение в честь своей свадьбы посадским выставить. А рыба – для закуски!

Другие возражали:

– Было бы чего выпить, а закуска – лишнее! Можно из дому чего свое принести, огурец соленый ал и капустки.

* * *

Тем временем обнажилась ото льда темная тяжёлая вода. Ратные люди, помахивая копьями и бердышами, не допускали на лед любопытных. А тех прибывало все более и более – из окрестных сел и деревень тащились: чего, мол, ещё учудил Государь-батюшка?

Мороз крепчал, но никто не расходился. Солнце окрасилось кровавым цветом и потянулось к закату. Перламутровый горизонт начал темнеть.

Вдруг широко распахнулись ворота дворца. Появился сопец с трубой, приложился, разрезав воздух резкими звуками. Стаи ворон всполошно поднялись в небо.

И тут показался в богатом убранстве, прижимая кривоватыми ногами сытые бока жеребца, сам Иоанн Васильевич. В нескольких саженьках сзади каурая кобылка, понуро опустив голову, тащила легкие пошевни.

Народ ахнул:

– Кто, кто в пошевнях, да ещё нагишом?

Действительно, в пошевнях навзничь лежала раздетая догола царица Мария. её запястья были вервием приторочены к облучку, отчего создавалось впечатление, что Мария распята. Видать, её давно держали на морозе, ибо тело сделалось совсем белым, словно фарфоровым.

За пошевнями двигались стражники. Жуткая процессия остановилась на берегу. Стремянной Никита помог Государю слезть с жеребца и под локоть повел к креслу.

Народ увидал, что по щекам Марии стекают, медленно застывая, слёзы, а губы шепчут отходную молитву. На её лице был написан немой вопрос: за что?

И этот вопрос ропотом повторился в толпе:

– За что казнит? Зачем лютует царь? И народ вдруг двинулся вперед, словно желая отбить беззащитную жертву. Но стражники грозно ощетинились копьями, кому-то бердышом полоснули по лицу, кровью брызнули на снег, зашибли до смерти, и толпа покорно откатилась назад, стихла.

Иоанн Васильевич, опасливо косясь на толпу, дал торопливый знак Скуратову:

– Начинай!

Тот вышел вперед и обратился к толпе:

– Православные! Се узрите, как наш православный Государь карает изменников, не щадя никого. Долгорукие хитростью обманули Государя, повенчали его на княжне Марии. А Мария-то ещё до венца потеряла свое девство, слюбилась с кем-то. И о том Государю ведомо не было! И что много говорить? Государь, будучи безмерно добр, решил с изменницей поступить по-христиански, все простить ей и отдать её на волю Божью.

– Врёт все злыдень! – роптали смельчаки из толпы.

Историк свидетельствует: “После этих слов Малюта подошел к пошевням, достал нож и уколол запряженную в них лошадь в круп. Лошадь сделала скачок. К ней подбежали опричники и стали осыпать её ударами. Испуганное животное бросилось вперед, н разбирая дороги. Через несколько секунд раздался всплеск, полетели брызги, и лошадь вместе с пошевнями и царицей погрузилась в ледяную воду.

Зрители невольно ахнули. Затем наступило глубокое молчание. Все, как зачарованные, глядели на поверхность пруда, где расходились широкие круги и поднимались пузыри. Наконец, вода успокоилась и снова приняла вид зеркальной глади”.

Иоанн Васильевич перекрестился и облегченно вздохнул:

– Стало быть, такова воля Божья! – Помолчал, добавил: – Ишь, много мечтала о себе…

– Бесовская сковородка! – угодливо добавил Никита Мелентьев. – Своей злой хитростью тебя, свет-батюшку, опечаловала! Пойдем, благодетель, яства вкушать, а мы, как ты приказывал, девок посадских, самых лучших согнали во дворец.

* * *

Пугая обывателей, всю ночь из окон дворца неслись громкие пьяные крики да девичий визг.

Эпилог

Расправившись с Марией, Иоанн Васильевич принялся за княжича Петра. Для начала он выдрал у него передние зубы. Лениво позевывая, вопрошал:

– Так кто погубил княжну?

Пётр плевался кровью, с ненавистью глядел на царя:

– Ты и есть её погубитель! Скажи, Государь, какой ты ей муж: ободран, зело пропит! Одумайся, в ад ведь пойдешь! Всех ты мучишь, духу лукавому поклоняешы

– Пусть тебя Малюта спрашивает, коли мне грубишь! – напускал на себя смиренство Государь. Скуратов подвесил княжича на дыбу, выворотил члены. Тот непреклонно, стеная, вопил:

– Государь погубитель сестры! А ты, собачье отродье, дьявола сын.

Иоанн Васильевич вдруг всех поразил, приказав:

– Отпусти, Малюта, княжича! Он не ответчик за сестру.

Малюта, однако, ослушался. Жаждая крови, он отправился в застенок и перерезал княжичу горло.

 ТАЙНЫЕ ПРОКАЗЫ

В Троицкой церкви Александровой слободы царил сумрак. За маленькими решетчатыми окошками давно стемнело. Тихо потрескивали свечи, бросая неверный колеблющийся свет на два закрытых дубовых гроба. Панихиду служил священник отец Никита. Вместе с гробами он по воле Иоанна Васильевича был на розвальнях доставлен из Москвы.

Вдруг отец Никита совершенно отчетливо услыхал, как в одном из гробов раздался сдавленный стон, потом крепко, словно головой, что-то стукнуло в крышку. На скамейке в углу тихо дремал стражник. Он, кажется, ничего не слыхал. Других свидетелей в церкви не было. И вновь из гроба донесся какой-то шорох. Священник заторопился, закончил молитву. От ужаса тряслись руки и холодело сердце…

Фаворит

Государев сокольничий Иван Колычев был громадным детиной с гривой белокурых волос, с озорным блеском глаз, весьма любивший различные забавы. Иван был неутомим во время пиров и царских охот, умел зараз съесть жареного поросенка и выпить полведра фряжского вина.

Еще умел Иван ловко играть в шахматы – равных тут ему не было, даже всех иностранных гостей и послов обставлял. Проигрывал он единственному игроку, как читатель уже догадался, – Государю.

И ещё всех обошел Иван в делах амурных. Законы женских теремов были суровы. Не то что поцеловать – зреть лицо девицы или женщины из чужого дома – дело невероятное, но сокольничий, поди, знал секрет. Говорили, что сама царица Анна, теперь по воли Государя уже скромная черница Дарья, не устояла против его ласк. Да и то: грех сладок, а человек падок.

Из-за этого самого притягновения к блудному греху и начались у Ивана неприятности. Был у нею старинный знакомец, тоже большой любитель шахматной игры, Дмитрий Хвостов. Сей муж некогда состоял стольником у Государя. Но за годами, а более того, по причине немощей уже третий год находился не у дел.

Развлекаясь игрою и часто бывая в доме Хвостова на Покровке, Иван несколько раз ненароком столкнулся с его дочерью Василисой. Волоокая, с нежным румянцем на ланитах, с русой косой в оглоблю толщиной, Василиса являла собой образец красоты.

Красота эта наповал и с первого раза сразила Ивана. Через комнатную девку Фроську послал Иван Василисе богатое жемчужное ожерелье, а затем и толстый золотой браслет. То и другое отвергнуто не было, но принято с благодарностью.

Иван уговорил Василису открыть ночью окошко, что на высоком втором этаже женской половины не было зарешётчато.

Случилось это в первый раз в праздник Зачатия Иоанна Предтечи, что в конце сентября.

Осмелев, молодые начали встречаться чуть не каждую ночь.

Блаженство это вечно продолжаться не могло. Старый Хвостов то ли сам догадался, то ли кто из людишек ему донес, но однажды, перед самым Филипповским постом, он застукал шалунов во время преступления.

Блудники, как были в чем матери их родили, пали на колени, молили прощения. Хвостов отходил их по спинам подвернувшимся под руку поленом, но людишек на помощь благоразумно звать не стал.

Решил он дело тихо спустить, втай.

Отцовские заботы

Тяжело отдышавшись, Хвостов молвил:

– Так-то, сокольничий, ты дружбу нашу понимал? За что позором покрыл мои седины?

– Прости…

– “Прости”! Полно языком шлепать! От твоего плюсканья славы мне не прибудет. Ведь ты, сокольничий, уже женат. А куда я свою девку опозоренную дену? – Повернулся к Василисе: – Чести своей, дура, сохранить не умела! – И, снова закипая гневом, топнул сапогом: – Беда моя велика, да и тебя, сокольничий, не пожалею. Государю правду на тебя открою. Справедливость в нем не истлела, взыщет он с тебя, Иван, ой как взыщет!

Сокольничий, приходя в себя и натягивая порты, огрызнулся:

– Проку, Дмитрий Прохорович, мало тебе от ябеды станет, Царь мне ничего не сделает, я в его любимчиках хожу, – Иван старался говорить убедительней, хотя сам не верил своим словам. – А вот Василису в свой гарем заберет, как пить дать заберет.

Девица, закутавшись в одеяло, убежала в соседнюю светлицу.

Мужчины замолкли, каждый думая о своем. Наконец, сокольничий решительно сказал:

– Дмитрий Прохорович, я набедокурил, я дело и поправлю. Есть у меня жених путевый. Вдовый, но ещё в соку, у Государя в чести, дом от богатства ломится. Увидит Василису – голову от красоты потеряет. Тяжко тебе, да не кручинься, а меня послушай. – И сокольничий, задышал в ухо слова, от которых лицо оскорбленного отца стало малость светлеть.

Долго мужи хитрое предприятие обмозговывали, а потом перешли в трапезную и за могучим дубовым столом завершили дело обильным ужином.

Хвостов выпил водки, несколько оттаял, хмыкнул:

– Василиса девка пригожая, да вбила себе в башку глупость…

Иван, с любопытством слушая, подливал в чарки водку:

– Это ты, Дмитрий Прохорович, об чем?

– Да ещё совсем дитем была, а одно твердила: “Желаю-де быть царицей. Вырасту, замуж только за царя пойду!” И плеточкой учил её, а все то же клусила.

– Ну, теперь-то вроде поумнела! Хвостов вздохнул:

– Где там! Нет-нет да вякнет: “Точно царицей буду, кроме царевичей другие женихи мне негожи!” Вот и досиделась уже, перестарок, ведь осьмнадцатый годок пошёл. – Сжал кулаки, и вдруг наливаясь кровью и вновь впадая в гнев, выкрикнул: – Да теперь уж дурьих речей её слухать не стану! И ты, сокольничий, держи свое слово, делай все согласно уговору.

Прощались почти дружески. Иван сдернул с пальца дорогой перстень:

– Возьми, Дмитрий Прохорович, в сладостный дар! И ещё тебе англицкого сукна пришлю. Только на меня сердца не держи, Бога ради.

– Пришли, пришли! – согласился Хвостов, рассматривая крупный лал и сажая перстень на толстый указательный палец.

Иван двинулся к окну, желая уйти тем же путем, как пришел.

Хвостов фыркнул:

– Совсем сдурел, сокольничий? Иди в двери, – и повторил: – Ты не обессудь меня: слово не сдержишь, Государю на тебя буду ябедничать.

Гроза

Иван отыскал в соседнем проулке своего холопа. Тот держал под уздцы заседланного коня бурчалой масти. Иван ловко, едва коснувшись стремени, взлетел в легкое седло. Почесал задумчиво курчавую бородку, подумал: “Эх, пагуба какова со мой прилучилася!”

Медленно, придерживая ретивого коня, направился к себе, на Солянку. Почему-то в голову пришли слова Писания: “Приспело время страдания, подобает вам неослабно страдати!” Усмехнулся, вслух произнёс:

– Нет, рано мне венец терновый на главу примерять!

Любовь к Василисе, словно острая заноза, вошла в сердце. И вынуть эту занозу Иван был не в силах. Но обстоятельства вынуждали его к этому. Тяжело вздохнул, твердо решил: “Обаче, делать нечего! Завтра пораньше пошлю к Никите Мелентьеву нарочного. Пусть предупредит, что после поздней обедни к нему в гости пожалую! Господи, спаси и помилуй, не оставь меня в моем предприятии!”

Рванул ветер, зашумел в верхушках деревьев. И словно грозное предзнаменование, полнеба осветилось фиолетовою молнией, страшно грохнуло, и уже через минуту-другую началась поздняя осенняя гроза.

О повреждении нравов

Над рекой Неглинной волокся сырой туман. Нудный дождь сбивал листья с берез и осин. В Рождественском монастыре отошла обедня. Прихожане, зябко кутаясь, спешили к родным очагам.

В доме стременного Мелентьева, стоявшем на высоком берегу, по соседству с монастырем, было просторно, тепло, богато. Стены обиты узорчатым штофом, широкие лавки застланы, на полы мягкие ковры брошены. Вдоль стен – скрыни и сундуки. добром всяким набитые. Дубовый стол с резными ножками умелой рукой изографа расписан благостными картинами из Нового Завета.

И вот во дворе злобно зарычали, загремели тяжёлыми цепями громадные псы. В предупредительно распахнутые ворота верхом въехал сокольничий Иван. С необычайной ловкостью соскочил с расшитого разноцветными шелками седла, бросил повода конюшенному и стремительно взбежал по заскрипевшим ступеням крыльца.

В сенях два поджидавших холопа бросились снимать с сокольничего одежды. Другие торопливо зажигали в трапезной толстые свечи, заодно прочищая колпачки для их тушения и кладя рядом с шандалами.