Текст книги "На дыбе"

Автор книги: Валентин Лавров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Смекалистый денщик быстро поставил на стол жареного гуся, капусту квашеную, гречневую кашу с бараниной и салом, грибки, штоф водки.

– Развяжи руки господину арестанту, – распорядился лейтенант.

Богатырёв потер затекшие запястья. Не садясь за стол, выпил чарку водки, положил в рот капусту. За ним выпили и остальные. Началась трапеза.

Конвойный лейтенант вопросительно посмотрел на Богатырёва:

– Где обещанное? Да скорее свое дело делайте – эпистолы жгите и пойдемте, доставлю вас к Государыне.

– Подымимся наверх, в мой кабинет! – предложил Богатырёв.

Лейтенант заколебался: оставаться с глазу на глаз со здоровяком гвардейцем не хотелось, но принимать взятку при других не мог. Тогда он решился, приказал конвоирам:

– Перекрыть двери, смотреть у меня, чтоб чего не вышло! – и затопал за Богатырёвым.

Кляп

Конвойные поставили лавку возле дверей – спокойнее так будет! – пододвинули туда же стол и начали гулять – по настоящему. Штоф (1,2 литра) быстро осушили.

Лейтенант с арестантом не возвращались.

Денщик вынул из поставца ещё бутылку. Выпили её, съели всю кашу, от гуся остались лишь косточки, – лейтенант не шел.

Тогда один из конвоиров крикнул:

– Господин лейтенант! Вы слышите нас?

В ответ – тишина.

Высокий застучал сапогами, побежал вверх по лесенке, толкнул дверь – она была закрыта изнутри. Закричал: «Господин лейтенант, вы тут?»

И снова – без ответа. Высокий надавил плечом, крючок изнутри отскочил. Конвоир увидал забавную картину: окно открыто, лейтенант, таращивший глаза, обрывком кожаных вожжей привязан к кровати, рот заткнут кляпом.

Капитан Богатырёв бежал.

Жажда крови

Началась паника.

Все пикеты и караулы были предупреждены о побеге. На улицах Петербурга и дорогах осматривали каждую повозку, приглядывались к каждому пешеходу: не тот ли преступник капитан, что бежал?

Трижды был допрошен несчастный конвойный лейтенант и посажен на гауптвахту:

– До сурового суда!

Матушка Государыня гневалась. Миних, до русских людей жестокий, нагло выговаривал Императрице:

– При вашем покойном муже все как шелковые ходили, потому что три шкуры с виновных спускал. А вы, Государыня, добротой своей нацию русскую ослабляете. Я бы, по доброму обычаю старины, сего преступного Богатырёва колесовал или – ещё лучше – на костре сжег.

* * *

Так целый день минул в бесплодных поисках. Богатырёв что в воду канул. Пришла ночь, а вместе с ней нечто ошеломляющее.

В путь

Богатырёв целый день отсиживался у приятеля, командира третьей роты Невского полка Чердынцева. Когда наступила глухая полночь и часы на Адмиралтействе пробили двенадцать, к проштрафившемуся капитану пришел Чердынцев.

– Вот, Сережа, тебе шинель артиллерийского полковника, а мой писарь изготовил проходное свидетельство на фальшивое имя. Жаль, что не желаешь ещё день-другой посидеть у меня в роте.

Богатырёв решительно возражал, набрасывая на плечи шинель с чужого плеча:

– Прости, брат Чердынцев, недосуг мне на твоей печи лежать, да и не желаю, чтоб тебя по моей вине в солдаты разжаловали. Проведи ка лучше через полковой караул, а уж дальше буду уповать на Мать Царицу Небесную и собственное проворство. – Капитан осенил себя крестным знамением. – Вперед, нас ждет виктория!

Лунный свет

Полная луна серебристо освещала крыши домов и чешуйчатый снежный наст. На Полицейском мосту караул потребовал проходное свидетельство. Командир, подняв фонарь, долго всматривался в лицо Богатырёва, потом все же произнёс:

– Можете следовать дальше, господин полковник!

Богатырёв без особых приключений добрался до Зимнего дворца. (Напомню читателю, что нынешний Зимний сооружен по проекту Растрелли лишь в 1762 году, а прежде на его месте стоял старый, построенный Петром, куда более скромный по размерам.)

Дворец был о трёх высоких этажах с двумя флигелями. Парадный подъезд без козырька – точно посредине главного фасада, и к нему с двух сторон вела лестница. Обычно там стоял караул. Но теперь, как с радостью заметил Богатырёв, стражники, видимо продрогнув на морозе, ушли в помещение – погреться. Шесть высоких масляных фонарей – по три с каждой стороны – радужно горели.

Там, где была опочивальня Императрицы, окна желтовато светились.

– Прекрасно! – сказал себе Богатырёв.

Он все рассчитал загодя.

И уже было собрался подыматься по узкой пожарной лесенке, находившейся на левом флигеле, как вдруг его чуткое ухо уловило скрип снега под чьими-то ногами и голоса, хорошо слышимые в ночной тишине.

Он выглянул из-за угла: караул из шести человек обходил дворец.

Свидание

Сердце бешено заколотилось.

Спрятаться было некуда.

И как бывает в моменты наивысшей опасности, пришло единственно верное решение. Он подпрыгнул, зацепился за нижнюю ступеньку высоко отстоявшей от земли лесенки. Подтянув свое тяжёлое тело, он перехватился за следующую ступень и резво поднялся до третьего этажа.

Богатырёв увидал стражников, появившихся под ним внизу, их тёплые бараньи башлыки, услыхал веселые голоса. Не заметив его, они прошли дальше и скрылись за углом.

Теперь предстояло самое главное: пройти по узкому оконному наличнику, перебраться через широкий простенок, вновь пробраться, не грохнувшись с высоты, по следующему наличнику. Совершить такой фокус и цирковому акробату было бы вряд ли по силам, а громадному, весившему шесть с половиной пудов человеку и вовсе невозможно.

Но… Сбросив вниз шинель и даже перчатки, чтобы цепляться было удобней, Богатырёв начал свой беспримерный подвиг. Забыв про опасную высоту, он двинулся вперед, вплотную прижавшись к стене, не видя, лишь ощущая под ногами узкий металлический наличник. Кончики пальцев моментально одеревенели, почти не слушались, колени цеплялись за стену, ноги скользили, каждое мгновенье грозя сорваться…

И все же он дошел до нужного окна и постучал носком сапога (руки-то заняты!). В ответ – тишина. Тогда он грохнул сильней, готовый уже высадить стекло, ибо сил держаться более не оставалось, и застыл в ожидании.

И вдруг, словно волшебное видение, перед Богатырёвым возникла сама Императрица – в исподней рубахе, с подсвечником в руке, с изумленным лицом.

Он счастливо улыбнулся, губы его прошептали:

– Пусти!

Нахал

Малость подумав. Императрица решила: «А почему бы мне не пустить в спальню сего красавца?» Она не без труда раскрыла окно. В него влетел свежий ночной воздух и высоченный семеновец.

Оказавшись на паркете, галантно поклонился:

– Матушка, дозволь войти?

Она подумала: «Господи, как он похож на казнённого Монса! Только ростом выше, моложе годков на пятнадцать и лицом веселее». Вслух же сказала (и тон её был вполне обыденным, словно капитан явился на обычную аудиенцию в приемном зале):

– Ты зачем?

Гость невозмутимо продолжал:

– Матушка, явился согласно твоему приказу – я капитан семеновец Сергей Матвеевич Богатырёв. Прости, что вышла задержка: не привычен я к самой изумительной российской даме под караулом ходить.

Пришлось самого себя освобождать.

– Ах, ты тот самый нахал! Прикрой, Сергей Матвеевич, окно – дует, ведь. И, приперевшись бесстыдно в опочивальню к Императрице, на что ты теперь рассчитываешь?

– Матушка, я человек служивый, мне уставом рассуждать не положено. Ты приказала, я подчинился – вот стою пред тобою, и весь я в твоей, матушка, власти.

Императрица улыбнулась:

– Ты довольно находчив. Так дай совет одинокой женщине: что с тобой, нахал, теперь делать?

– Я бы приказал принести сюда ужин, бутылку рейнвейна, а там будет видно.

– Но что обо мне подумают во дворце?

– Матушка, мы живем не перед дворцовыми сплетниками, а перед лицом Господа Вседержителя. Он же повелевает быть ко всем несчастным снисходительным и без умеренности добрым.

– И чем же ты несчастен?

– А тем, матушка, что давно и безответно люблю тебя, и не только как Императрицу, а как самую завлекательную и красивую женщину.

– Нет, ты, Сергей Матвеевич, точно нахал! И всё врёшь небось.

– Позволь поцеловать твою туфельку, – Богатырёв приник к обутой в сафьяновый башмачок ноге, – и за это несказанное блаженство открою тебе всю правду.

– В чем твоя правда?

– А в том, матушка, что сам великий Государь Пётр Алексеевич, знавший толк в женской красоте, предпочел тебя всем остальным на свете. Это и есть высшее доказательство правдивости моих, матушка, слов.

Сорокадвухлетняя Императрица милостиво сим словам улыбнулась и сказала:

– Хорошо, я поступлю согласно твоему совету: прикажу принести ужин на двоих и две бутылки рейнвейна. Это и мое любимое вино. Но только есть условие…

– Какое, матушка?

– Чтоб ты, нахал, с одинокой женщиной был скромен.

Богатырёв отставил ногу и подкрутил усы.

– Среди гвардейцев Семёновского полка разные офицеры есть, но не сыщешь ни труса, ни дурака. Так что условие сие отметаю…

Императрица хитро посмотрела на гостя, усмехнулась:

– Ох уж эти бравые гвардейцы! Распустила я вас. Ну да ладно, не будешь покойник, так будешь полковник. То-то мои дуры фрейлины удивятся, когда завтра увидят тебя, нахала. И люто позавидуют. А стражу, коя тебя проспала, отправлю к Миниху канал рыть, пусть он их службе учит.

– Правильно, матушка! Они скверно тебя охраняли. Только у меня к тебе просьба будет: прикажи освободить лейтенанта Саню Лагуткина, командира караула, от которого я сбежал. Я рассказал ему про мои чувства к тебе, и он меня понял, не противился побегу, а дал себя привязать.

– Не успел ко мне войти, как с просьб начал?

– Не о себе хлопочу!

– Хорошо, о лейтенанте завтра распоряжусь. Только когда поешь, ты, нахальный капитан, и мне на один вопрос ответишь.

Карьера

Когда ужин закончился. Императрица этот вопрос задала:

– Скажи ка, капитан, сколько у меня во рту зубов? – и широко открыла рот.

Богатырёв ответил:

– Подожди, сосчитать следует. Такс! Кажется, матушка, все до единого – тридцать два-с!

– Отчитаешься мне за каждый.

– Матушка, я со всей охотой, да только нынешняя ночь коротка!

– Хорошо, пусть ещё на две разложим!

Через часа два в двери спальни тревожно застучали.

Государыня приказала:

– Лезь под кровать, майор, – и открыла дверь.

Крикнула: – Что беспокоите меня?

В дверях стояла служанка. Она с почтительным поклоном произнёсла:

– Государыня, под вашей спальней нынче граф Миних ночует. Прибежал, а сам испуженный. Речёт:

«Чтой-то с потолка лепнина сыплется?»

Государыня захлопнула перед носом служанки дверь:

– Пошли вон, не отвлекайте!

Вернулась в спальню, приказала:

– Подполковник, вылезай, да не рушь дворец, осторожней действуй

Утром Императрица, утомленная, но счастливая, сказала:

– Полковник, я прощаю ваше преступление, а по вашей бедности дарю подмосковную деревеньку с двумя сотнями душ. Однако впредь будьте осторожней. Язык болтливый многих сгубил.

Как всегда бодрый, Богатырёв отвечал:

– Прости дерзость, матушка, но ты несешь ахинею, мой болтливый язык помог мне карьеру сделать. И примета оправдалась: кому в картах не везет, тому в амурах удача бывает.

Эпилог

Лейтенант Лагуткин был милостиво прощен Императрицей.

Жестокосердный Миних отличился не столь ратными подвигами, сколь своим вандализмом. В 1732 году, укрепляя Киев, он приказал взорвать часть знаменитых Золотых ворот, которые ещё в начале одиннадцатого века возвел князь Ярослав. Четырьмя годами позже приказал сжечь библиотеку древностей в Бахчисарае. Всякое зло обязательно наказывается: благодетельная дочь Петра Елизавета отправила Миниха в двадцатилетнюю ссылку.

Удачливый карточный игрок майор Дубинин погиб в тридцать шестом году при взятии Перекопа.

Сухопутный фендрик Уткин, хотя и выслужил чин лейтенанта, но проворовался и с позором был изгнан из армии.

Что касается нового фаворита, то полковник Семёновского полка Богатырёв вскоре оказался в самом центре придворных интриг. Его приблизил к себе сам Меньшиков и об этом не пожалел: полковник оказал ему исключительные услуги, стал самым незаменимым человеком.

Тем более что главный враг светлейшего – могущественный обер-полицмейстер Антон Девиер жаждал погубить его.

Об этом – следующий рассказ.

ВЛАСТИТЕЛИ

История эта началась незадолго до смерти Екатерины. Апрельской ночью громыхнула гроза. По крышам Семёновских казарм мокро зашумело. Чернота ночи, глядевшая в высокие окна, вдруг ярко озарялась и где-то совсем рядом оглушительно лопался сухой треск.

Денщик Савелий суетился возле полковника Богатырёва, только что верхом прискакавшего из Зимнего дворца, разоблачал мокрые одежды. Богатырёв сладко потянулся всем своим гигантским телом, мечтательно подумал: «Выпью за ужином водки и до самого утра задрыхну! Да там опять на целый день к одру своей лапушки Государыни. Только совсем плоха она, печального исхода ждать в любой день можно».

Вдруг в дверь без стука влетел лейтенант Лагуткин. Полковник фаворит не только вытащил его из неминуемой беды, но и приблизил к себе. Задыхаясь, Лагуткин выпалил:

– Господин полковник! Сей миг, согласно вашему приказу, взял под караул двух людей Девиера. Они желали из дворца сундук вынести, в коем драгоценности Императрицы! Генерал-полицмейстер Девиер зело на меня осерчал, ругался, из пистоля стрелял, вот – полу камзола дырявил. А светлейший князь Меньшиков прежде того к себе уехал…

Богатырёв рывком вскочил на ноги, крикнул:

– Савелий, прикажи чтоб седлали. Вот они, скорпии алчные, жало свое ядовитое показали! Ну, теперь такое начнется…

Хищники

Во дворе был настоящий потоп. Конюх, прикрыв полой балахона фонарь, держал под уздцы резвого коня.

– Держись, ретивый! – Богатырёв прямо с крыльца прыгнул тяжёлым телом в седло, отчего жеребец аж просел на задние ноги.

На резвую лошаденку влез и Лагуткин. Богатырёв приказал:

– Сундук с драгоценностями и людей Девиера держи под строгим караулом. Коли сам генерал-полицмейстер учинит какую строптивость, то арестуй и его. Попомни, лейтенант, головой за все отвечаешь! Ну, беги…

Сам же полковник поскакал к Меньшикову. Он растолкал переправщиков, забившихся от дождя в тёплый сторожевой домик, дал кому-то для пользы дела в скулу и на сильно качавшей волне, грозившей перевернуть ботик, с великим трудом все же переправился к Васильевскому острову.

Уже через минуту-другую, образуя лужицу на паркете, появился в трапезной.

Меньшиков, завидя Богатырёва, выронил из руки нож:

– Что случилось, полковник? Неужто… матушка Государыня?

– Слава Господу, жива! – перекрестился, оглянулся на слуг. – Прикажи, светлейший, чтоб нас наедине оставили.

– Пшли вон! – Слуги горохом посыпались в двери. – Может, за стол сядешь? Или вот прими хоть померанцевой под огурчик. Ну же, говори, не томи душу! Что стряслось?

Богатырёв поведал про сундук с драгоценностями.

Меньшиков грохнулся на колени перед образами:

– Господи, услышал ты мои молитвы, этот змей алчный, Девиер треклятый, попался. Теперь он в-о-о-т где у меня! – и воздел вверх кулачищи. – Ишь, шакал гнусный, роптал против венчания моей дочери-красавицы Машеньки с наследником престола Петром Алексеевичем.

Счастливо улыбаясь, рывком поднялся на ноги, заграбастал в объятия Богатырёва, чмокнул его в мокрый лоб:

– Ты, полковник, будешь у меня генералом. Заслужил!

Сладкие мечты

Дернул за шнурок. Тут же вбежал комнатный лакей.

Меньшиков приказал:

– Скажи матросам, чтоб срочно отплытие готовили! А пока накормите гостя дорогого. Богатырёв, сбрось свой мокрый камзол. Сейчас тебя во все сухое переоденут, – и задушевно, как равному, как старому другу: – Ведь Девиер давно жаждал меня погубить… Ах, выпей чего-нибудь, пусть кровь по жилам быстрей забегает. Португальское, шпанское, бургонское?

– Нет, светлейший, я водки предпочитаю.

– Тогда прими «гданьской» или «боярской». А лучше всего давай вместе замолодимся «приказной». За здравие Государыни! Собаки паршивые, что делают, что творят! Матушка-царица ещё, хвала Создателю, жива, а они уже добро её растаскивать начали. Ух, дураки безумные! Ведь Девиер хорошего не помнит. Государыню Екатерину я своей силой на престол возвел, а Девиер туда же примазался. Моими же заботами произведен был в генерал-лейтенанты. Я же хлопотал, чтоб Государыня пожаловала сему португальскому аферисту орден святого Александра Невского, а заодно графский титул и звание сенатора. А прежде того, сестру мою родную в жены заполучил – столь жестоко приказал Пётр Алексеевич. Хотя сердце кровью обливалось, но аз противиться не смел. Как же, Богатырёв, тебе такой ловкий маневр удался, что ты за руку злодея схватил?

Новоиспеченный «генерал», ещё полгода назад ходивший в капитанском чине, выпил ещё одну чарку «приказной», закусил черной икрой и ответил:

– Комнатного лакея Девиера подкупил, Андрюшкой кличут. Он возле своего хозяина вертелся, мне шептал тайком. Я ещё нынче утром ведал, что Девиер ларец к выносу приготовил, караул я по сему случаю усилил, верного лейтенанта Лагуткина командиром оного назначил. Расхитители гнусные дождались, когда ты, светлейший, уехал из Зимнего дворца, да и я отлучился малость, вот и ринулись с бриллиантами и золотом. А тут их мои люди накрыли!

– Девиера надо было застрелить – и делу конец! Ну, по его спине кнут ещё погуляет. Пора, Богатырёв, поехали венец сему делу вершить. Нынче же разбужу Государыню, доложу ей о воровстве. И указ на подпись: всем головы рубить. Иначе воров на Руси не вывести.

Сюрприз

Ликующий Меньшиков среди ночи явился в Зимний дворец. Жаждая упиться победой, он намеревался сразу же отправиться допрашивать взятых под караул воров и уже предвкушал счастливый миг – арест Девиера.

Но обстоятельства подготовили светлейшему такой сюрпризец, что он едва не лишился дара речи. Войдя в главный подъезд дворца, он споткнулся, наткнувшись на труп караульного офицера в Семёновском зелёном кафтане, в котором Богатырёв узнал Лагуткина.

Тут же в лужах крови распластались и пятеро остальных караульных.

По углам испуганно жались дворцовые слуги. Богатырёв, уже вполне ощущавший себя в шитом золотом генеральском мундире, спустился с небес на землю. Он раздул щёки:

– Что такое? Заговор?

Слуги, утирая слёзы, рассказали, что Девиер привел с собой несметное количество полицейских, которые внезапно напали и перебили дворцовую стражу, освободили арестованных товарищей. Сам же Девиер, жаждая оправдаться, среди ночи побежал в спальню Государыни, где теперь и находится.

Меньшиков нутром видавшего виды царедворца почувствовал: вот он, важный момент: или голова скатится на плахе, или власть – сладостная, упоительная! – станет ещё прочнее. Скрежетнул зубами:

– Хулу на меня источает, погубить ищет! Богатырёв, скачи в свой полк, приведи сюда две, нет – три роты семеновцев! А я к Государыне.

Заплутал

Уже на лестнице у светлейшего зарябило в глазах от василькового цвета. Повсюду сидели и стояли вооруженные людишки в кафтанах, брюках и картузах сего мрачного цвета, отведенного полицейским: с лосинной перевязью, с набитыми патронташами, с пистолями и шпагами, красновато отсвечивавшими медными эфесами. На светлейшего они смотрели с наглыми ухмылками, не торопились замереть во фрунте.

Светлейший, как никогда, остался спокойным. Он даже с легкой улыбкой подумал: «Господи, как это до смешного похоже на возведение Екатеринушки на трон. Тогда, помнится, все эти шакалы алчные – Голицыны, Нарышкины, Толстые, Долгоруковы, Лопухины, принц Голштинский – жаждали Императором сделать внука Петра Великого – малолетнего Петрушу, сыночка злополучного Алексея, дабы от его имени государством управлять и разворовывать оное.

Когда эти недоумки совещались, я привел ко дворцу Преображенский и Семёновский полки. По знаку моему они в решительный миг во все свои гвардейские глотки гаркнули: «Да здравствует Государыня Императрица Екатерина Алексеевна!» Эти вельможные холуи со страху пообмирали. Ах, изменщик Девиер, неужто дело на сей раз в свою сторону склонит?»

Он степенно вошел в спальню.

Пахло камфорным спиртом, настоем трав и ещё непередаваемо тяжёлым, что появляется в воздухе перед смертью человека.

Ментиков первым делом перекрестился на образа, потом поклонился лежавшей в постели Императрице, затем чуть заметно кивнул остальным – лекарям Блюментросту и Паульсону. Не стал здороваться лишь с одним – Девиером, сидевшим на низком пуфике возле Государыни и что-то страстно шептавшим ей в ухо.

Девиер резанул волчьим взглядом вошедшего. Меньшиков почтительно приник к руке Императрицы и негромко, но со скорбью в голосе произнёс:

– Матушка, пока ты болеешь, тебя разворовывают. И этот вор тот, которому ты доверяла когда-то обучение своих детей чужеземным языкам, которого ты возвела в ранг высших сановников – Антон Девиер. Нынешней ночью его людишки утащили твой большой кипарисовый ларец с бриллиантами.

Девиер нагло усмехнулся, обнажив крепкие лошадиные зубы:

– Светлейший князь, вашему сану и вашему возрасту негоже лгать, ибо свидание с Богом совсем близко. Кипарисовый ларец я нарочно взял, чтобы поставить у Екатерины Алексеевны в опочивальне. Вот он – и главный полицмейстер Петербурга откинул бархатный полог свекольного цвета: за ним стоял ларец.

Девиер открыл крышку:

– Екатерина Алексеевна, все в полной сохранности.

– А для чего ты, Девиер, касался своими руками царских драгоценностей, для чего ты и твои приспешники хотели вынести его из дворца? – гневно выговорил Меньшиков. – Как посмели твои хищники перерезать весь дворцовый караул?

Повернув лицо к Государыне, Девиер елейным тоном молвил:

– Нам стало доподлинно известно, что светлейший князь Александр Данилович жаждет завладеть вашими, Екатерина Алексеевна, сокровищами. С этой целью мы решили из казначейской комнаты поставить ларец ближе к вам, в спальню. Узрев, что воровские планы рушатся, Александр Данилович, чрез своего клеврета полковника Богатырёва приказал караулу напасть на нас. Екатерина Алексеевна, что делать было? Защищая свои жизни и вашу честь, Екатерина Алексеевна, мы этих негодяев изменников перебили. Теперь самое время Александру Даниловичу и его приспешнику Богатырёву ответ держать.

Государыня, выпучив глаза, с удивлением слушала эту тираду.

Заклятые друзья

Ментиков глотнул воздуху, схватился за сердце:

– Какой поганец! Все, блядин сын, перевернул… Императрица, переводя глаза с одного царедворца на другого, со страхом прошептала:

– Зачем вы так? Чего оба хотите? Девиер победоносно гнул свою линию:

– Екатерина Алексеевна, все же прикажите арестовать смутьяна…

В этот момент за дверями послышались крики, звон клинков. На пороге стоял улыбающийся Богатырёв:

– Три роты семеновцев приведены, полицейские воры взяты под караул.

Девиер широко разинул рот, Меньшиков облегчен но перекрестился:

– Бог правду видит! – И к Императрице: – Матушка, позволь Девиера, этого гнусного поганца. арестовать! Он ведь тебе все наврал…

Императрица собралась с силами, гневно воскликнула:

– Прекратите свару! Богатырёв, ты всегда был нахалом, отпусти полицейских. Девиер и Меньшиков, отправляйтесь по своим делам и не лайтесь. Иначе я вас… – Она не знала сама, что сделать с двумя самыми приближенными людьми, которые во имя любви к ней, как казалось, готовы были растерзать друг друга. Добавила: – Пожмите руки и обещайте по-христиански любить друг друга.

Девиер брезгливо сморщился, а светлейший заключил генерал-полицмейстера в медвежьи объятья, да так, что кости у того затрещали. С ненавистью дыхнул в ухо:

– Я тебе, кривоносый, ещё оторву… – и назвал предмет, который оторвет. Повернулся к Императрице:

– Матушка, не сомневайся! Мне Девиер близкий родственник, а люблю его словно отца родного. Меньшиков родного отца-пьяницу люто ненавидел.

– Вот такта лучше! – вздохнула Императрица, с грустной нежностью улыбнулась другу сердечному Сереженьке Богатырёву, неслышно помумлявила: – Мой аманат! – и устало смежила веки.

Ожидание

Теперь Меньшиков почти не отходил от постели умирающей царицы. Он ел в её опочивальне, вздремнуть ложился на бархатную козетку. Порой его сменял Богатырёв, выставивший караул возле спальни Екатерины, объяснив придворным фрейлинам:

«Господа лекари запретили беспокоить матушку Императрицу, ныне неможно к ней навещаться».

Десятого апреля у больной открылась горячка. Все понимали, что оставшиеся ей дни пошли уже на счет. Ментиков вместе с князем Голицыным и Остерманом сочиняли «духовное завещание» Екатерины. Наследником престола назначался великий князь Пётр Алексеевич, а его невестой – дочь Меньшикова. В завещании было указано цесаревнам и «администрации» стараться о сем браке.

Чтобы, утешить обеих цесаревен – Елизавету и Анну, жену герцога Голштинского – и в «в вознаграждение того, что они уклонены от наследства отца своего», им определялось выдать колоссальные деньги – по одному миллиону триста тысяч рублей наличными.

Меньшиков достиг желанной цели. Он потирал свои ручищи:

– Сильно Господь помог мне! Теперь ждать лишь одного осталось… – Чего ждать – не договаривал, но и так ясно.

О пользе ябедников

И вдруг – очередная беда. Богатырёв, удрученный едва ли не до слез, приплелся однажды к спальне Императрицы и вызвал Меньшикова. Отведя того в тихий уголок, молвил:

– Андрюшки, ну, мой осведомитель, что комнатный лакей у Девиера, сейчас шепнул: готовит де сей змей на нас кляузу самую гнусную. Будто, прости, светлейший, твоя дочка, невеста Петра, прибывает… в блудном грехе.

Меньшиков вытаращил синие глазищи, плюнул на паркет, задохнулся изумленно:

– Что?! С кем?…

– Со мной. И как только станет она женой Государя, так сразу же мы его – тьфу, говорить срамно! – отравим и безраздельно с тобой властвовать станем. Каково?

Затопал ногами Меньшиков, заскрипел зубами, зрачки в точку сузились, лицо исказилось бешенством. Он хрипло проговорил:

– Ах, умет вонючий, кал собачий, гной змеиный! Не человек – брат сатаны, тьфу на него, чтоб сдох нынче же он! – Вдруг кулаком двинул в нос Богатырёву. – А ты тоже хорош: прикончить его, пса шелудивого, надо было, когда он с ларцом ворованным ухитрялся… Какой же срамной человек Девиер… Что делать станем, ась?

Богатырёв молча потирал ушибленный нос.

– А письмо метать тайно, поди, будет? И когда такое случится? – вопрошал Ментиков.

– Ябедник сказал, что подслушать кое-чего удалось. Когда Девиер диктовал его своему подьячему. Было сие нынешней ночью. Стало быть, не залежится…

– Торопятся, блудни злосмрадные, со мной расправиться. Вдруг радостно зареготал: – Ну, да я отыграюсь на них, потешусь вволю. Если, конечно, прежде того… – И опять недоговорил, глубоко задумался. – Что же делать нам?

Богатырёв зашептал:

– Запалить дом Девиера! Бог милостив будет, так сгорит и эпистола воровская, и сам сочинитель.

– А охрана? Коли её перебить, так ясно станет. чьих рук дело. Государыня осерчать на меня может, а уж тебе, не сомневайся, башку отрубит.

– Охрана стоит снаружи, а ябедник Андрюшка подождет изнутри, возле спальни изверга. В случае чего отговорится: «Лампадка разбилась, вот и воспламенилось!» Подарим ему тысячу рублёв и выкупим из рабства.

Меньшиков поцеловал Богатырёва в распухший нос, перекрестил:

– Храни тебя Господь! Коли попадешься и на дыбу вздёрнут, постарайся меня не назвать. Удобный случай выпадет – спасу тебя, Сереженька. Коли не выйдет – не суди строго.

Два богатыря обнялись и разбежались по своим делам важным, государственным.

Пьяные речи

В следующую ночь на Фонтанке занялся пожар. Горели, правда не сильно, внутренние комнаты генерал-полицмейстера Антона Девиера. Потушили огонь быстро, так что особо громадной толпы, как обычно бывает, собраться не успело.

Больше всех старался комнатный лакей Андрюшка: с ведрами лез в самое пекло, вытаскивал, спасая, хозяйское добро. От сего усердия, надышавшись дымом, в тот же день он отдал Господу душу.

Осталось неизвестным, сгорело ли подметное письмо или нет, но Девиеру – это уже точно – на какое-то время стало не до придворных интриг, пожар выбил его из привычной колеи. А вот светлейший злых намерений генерал-полицмейстера не забыл.

Шестнадцатого апреля Девиер, как обычно, пришел в Зимний дворец. По какой-то причине (может, новую каверзу придумал?) был он в приподнятом настроении.

Богатырёв, стоявший с Софьей Скавронской – племяшкой Императрицы – возле камина, пригласил Девиера выпить с ними вина. Тот криво усмехнулся, но не отказался. Сначала пропустили по чарке волошского вина – за «скорейшее выздоровление Государыни Екатерины Алексеевны». Потом много пили шампанского – за «Государя-наследника Петра Алексеевича». Добавили бургонского – за «мудрую дочь Государя – Елизавету Петровну».

Пили, как приучил Пётр Великий, до дна и заровно. Только русский Богатырёв был на голову выше хлипкого португальского Девиера и без малого пуда из три тяжелее. Так что Богатырёв голову сохранял в свежести, а погорелец Девиер уже едва на ногах хранил равновесие. Он уже собрался отойти прочь, как Богатырёв строго произнёс:

– Генерал, куда поплелся? Ты разве запамятовал: мы ещё не пили за здравие красавицы цесаревны Анны Петровны, супруги славного герцога Голштинского.

– За Анюту? – Девиер икнул. – С наслаждением. Ик!

– А теперь за супруга её, важного воина…

– Пьем, полковник! А скажи, правда, что ты к нашей матушке Екатерине Алексеевне – хи-хи! – в окно лазил. Ик! А ты, Софья, что кручинишься? Ну, болеет твоя тетушка царица, а все равно печалиться нельзя. Давай танцевать! Богатырёв, я тебе, бабий угодник, приказываю: приведи итальянских музыкантов, да быстро. Жжелаю танцевать!

В этот момент в зал вошла цесаревна Анна Петровна. Девиер, комично растопырив руки, стал кланяться:

– А я нынче пил твоё здоровье, Анна Петровна! —

Не удержавшись, он грохнулся на паркет, ухватил за край платья цесаревну. – Давай вместе выпьем…

Вокруг, тщетно пытаясь скрыть улыбки, толпились придворные. Меньшиков криво усмехнулся и незаметно для других подмигнул Богатырёву. Тот стремительно покинул зал: пошёл диктовать записку о случившемся.

Последний указ

26 апреля 1727 года состоялся Высочайший указ о назначении следствия и суда над генерал-полицмейстером Антоном Девиером.

В послеобеденный час, когда петербуржцы, воспрянув ото сна, вышли на вечереющие улицы, подьячий выкрикивал на Троицкой площади указ Государыни:

– Сего апреля 16-го дня во время нашей, по воле Божьей, прежестокой болезни пароксизмуса, все доброжелательные наши подданные были в превеликой печали, я, Антон Девиер, в то время будучи в доме нашем, не только не в печали, но и веселился и плачущую племянницу нашу Софью Скавронскую вертел вместо танцев и говорил ей: «Не надо плакать!»

Государыня цесаревна Анна Петровна, в безмерной печали быв и стояв у стола, плакала. В такой печальный случай Девиер, не отдав должного рабского респекта, но в злой своей продерзости говорил её Высочеству:

«О чем печалишься? Выпей рюмку вина».