Текст книги "На дыбе"

Автор книги: Валентин Лавров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Иоанн Васильевич аж приосанился, на его лице появилась довольная улыбка. Он обратился к Викентию:

– И что говорят обо мне в чужих землях?

– То, что ты, Государь, приумножил свое царство во сто крат. Завоевал татарскую Казань, богатую Астрахань и земли многие по течению Волги, Камы, Вятки, по побережью Каспийского моря и многие, многие другие. Крепкой рукой ты держишь власть: караешь изменников, награждаешь щедро верных слуг. Ты тот, на кого изливается благодать Божья.

Государь взял со своей тарелки изрядный кусок осетрины:

– Вот, человек Божий, насыщай свое чрево! – и протянул Викентию. – Вино пей до дна. Про славу мою ты хорошо рек. Но по дьяволовым козням не было мне удачи в жёнах. Можешь ли ты ведать, какова судьба и где ныне Василиса Мелентьева?

Викентий не спеша, степенно пережевал осетрину, утер полотенцем уста и лишь после этого сказал:

– Для этого трудного гадания следует употребить таблицы арабской магической кабалистики. После обеда я выполню, Государь, твою просьбу.

…Иоанн Васильевич все оставшееся время нетерпеливо дергал ногой, но, вопреки своему нраву, Викентия не погонял.

Предсказание

Обед наконец закончился. Всех лишних Государь из трапезной прогнал.

Уставился мутным взглядом на Викентия. Тот извлек из мешка, который был при нем, пять больших; таблиц, исписанных цифрами. Шестая – ключ к кабале, где под латинским алфавитом стояли соответствующие цифры. Свинцовым карандашом стал что-то записывать на полоске папируса. Через малое время произнёс:

– Василиса Мелентьева напрасно пострадала от какого-то влиятельного и могущественного человека. Архангел Михаил по приказу сына Давидова забрал её из гроба и отнёс на седьмое небо. – С печалью взглянул на царя: – Так что, Государь, сия особа на земле более не обретается.

Грозный, пытаясь осмыслить ответ и свою вину перед сыном Давидовым, а также перед Архангелом Михаилом, тяжко вздохнул и спросил главное:

– Ты, Божий человек, нынче говорил рабу моему Басманову, что мне де жить осталось недолго? Так ли это?

Викентий скорбно опустил голову:

– Да, великий Государь. И признаюсь тебе, что именно сия причина и позвала меня в дорогу. Прежде чем ты отойдешь ко всем святым, я возжаждал насладиться зрелищем – захотел зреть тебя, мудрого и непобедимого.

Иоанн Васильевич побледнел, пожевал губами, как он это всегда делал во время сильного волнения.

– Не безумие ли говорит в тебе? Или это ухищрение бесовское?

– Нет, великий Государь, это говорят звёзды! Следующий год – тысяча пятьсот восемьдесят четвертый от Рождества Христова, год планеты Меркурия, ещё незабвенный учитель мой, мудростью которого я всегда восхищаюсь, Клавдий Птолемей определил Меркурия как планету мудрости, военного порядка, суровости. Но ежели против сей планеты обозначится кровавая звезда Тодес и своим лучом укажет на город, где благоденствует могущественный царь, то сей царь спустя двести двадцать два дня отдаст душу Богу.

– И что же?

– А то, что за тобой смерть. Государь, явится семнадцатого марта следующего года.

Иоанн Васильевич скорбно поник. Притихли и окружающие.

Годунов покачал головой:

– Враки, поди!

– Государь наш проживет ещё долго, – поддержал его Басманов.

Викентий развел руками:

– Сие не от себя реку, эти предсказания зиждутся на твердой основе – называется наука астрология.

Ловушка

Иоанн Васильевич ничего не возразил. Последнее время что-то случилось с ним. Все чаще, и не только во сне, но и наяву, он видел лица тех, кого не пожалел, лишил жизни: и стременного Никиту Мелентьева, и царицу Марию Долгорукую, и её брата Петра, и сокольничего Ивана Колычева и многих, многих других. Все они являлись в самом страшном виде: окровавленные, изувеченные, с выбитыми зубами и пустыми глазницами.

Он пытался глушить эти видения пьянством, но старый, ослабленный дурной жизнью организм уже не принимал алкоголь. Головная боль сделалась постоянной, мёртвые лица теснились перед ним, выкрикивали: «Нас убил, убей и себя!»

Государь на коленях полз к образам, бросал до тысячи поклонов и час, и два плакал над собою. И уже ничего не тешило, уже жизнь и впрямь опротивела.

Но теперь, когда волхв предсказал скорую смерть, желание жизни вновь проснулось, и смерть, тление сделались нестерпимо ужасными. Государь хотел отпустить волхва, но Годунов сказал:

– Если ты, Божий человек, не врёшь, то тебе опасаться нечего. Но коли понапрасну смущаешь Государя света, то мы тебя сожжём на костре. Посему оставайся во дворце, дожидайся предреченного тобою срока.

Басманов одобрил приятеля:

– Верно, дожидайся! А то ещё чернь проведает, так в государстве неустройства случиться могут. Нечего народ блазнить!

* * *

Викентия и его приятелей поселили в клети. Кормили и обращались хорошо, но уходить запретили под страхом смерти.

Дни потянулись мучительно долгие, ибо нет для человека нормального наказания страшнее, чем несвобода.

Яд

Государь с той поры сделался зело печален. Тело его вдруг начало пухнуть и издавать зловоние. Оставшись в опочивальне, он долбил лбом пол:

– Господи, почто аз не пренебрег красотой мира, почто не отошед в монастырь! А теперь ожидает… геенна огненная?

И ему становилось столь отвратно, что все чаще являлась мысль выпить яд или захлестнуть на своей тонкой морщинистой шее петлю. И тут Государя охватывала с новой силой дрожь, и он начинал читать молитвы. И тогда Государь вспоминал себя маленьким, родных, ловлю рыбы в Неглинке, любимую собаку Гавку, езду по Москве в маленькой тележке в окружении стражи с бердышами, радостные крики простолюдинов. И если раньше он гордился своим исключительным положением, то теперь искренне и страстно завидовал простым людям, которым не было нужды кого-либо убивать, которые всегда были свободны, ходили с кем хотели и где хотели.

И однажды Иоанн Васильевич решился: он налил в бокал вина, насыпал белого ядовитого порошка, перекрестился и быстро выпил. Начались страшные рези в желудке. На крики Государя сбежались люди, и Бомелиус его откачал.

Он покорился, словно невольник в темнице, дожидающийся смертного часа.

Еще не вечер…

Вот наступило утро семнадцатого марта 1584 года. За зубчатыми стенами Кремля, за легкими волнами Москвы-реки вставало радостное свежее солнце.

Здоровье Государя, почти все время ухудшавшееся, вдруг в последние дни пошло на поправку. Тело стало отекать меньше. Страшные видения почти полностью прекратились.

Государь с удивлением, даже с некоторой веселостью вспоминал те страхи, которые пережил за последние месяцы, с того дня, как ему была предсказана смерть.

Басманов с сатанинской улыбкой потирал ладони:

– Ну, звездочёт, где он? Сейчас будем на Красной площади жечь шакала поганого!

Явился Викентий. Царедворцы и сбившаяся в кучку челядь с любопытством глядели на волхва. Басманов заглянул в лицо Викентия, елейным голосом протянул:

– Ну, латынянин гнусный! Зенки свои расторопь. Государь свет, хвала Богу, силен, как никогда. Зришь ли сие, идолослужитель треклятый?

Весело улыбаясь, Иоанн Васильевич тоже вопросил:

– Ну, звёзды наврали? Назначенный день – сегодня, а я живой?

Викентий негромко, обыденным голосом произнёс:

– Государь, но сейчас лишь утро! День ещё не прошёл…

Иоанн Васильевич словно поперхнулся: хотел ещё чего-то сказать, да промолчал.

Он вновь ходил хмурым. От обеда отказался.

Вечером сел с Годуновым в шахматы играть. Пили вино.

Проиграл две партии. Никогда прежде Годунов у Государя не рисковал выигрывать. Государь хотел сказать об этом, как вдруг дико вскрикнул, вытаращил глаза и замертво рухнул на ковер. Прибежал Бомелиус, пощупал пульс:

– Тело уже рассталось с духом… Все перекрестились. Басманов особой печали не выказал:

– Бог дал. Бог взял!

Зато простой народ скорбел по-настоящему. Тысячи людей стекались в Москву. Горестные вопли неслись в небо. Годунов с печальным удивлением качал головой:

– А если бы покойник истребил народу в два раза больше, так стенаний о нем тоже было бы больше? Сказывают, о кровавом Калигуле и безумном Нероне простолюдины скорбели как о родных сыновьях. Удивительно, да и только – сколь сильно чернь любит ярмо да кнут.

Эпилог

По Москве гулял слух, что Иоанн Васильевич был отравлен приближенными. Среди вероятных убийц называли и Бориса Годунова, и вошедшего с ним в сговор чужеземного звездочёта. Ведь у Викентия и впрямь не было выбора: или самому сгореть на костре, или найти способ подсыпать Государю в вино яд. Ничто так не толкает на убийство, как страх. А под этим страхом постоянно жили все приближенные Государя.

Впрочем, история – дело темное. Ведь многие были убеждены, что Василиса, будучи закопанной живьём, так и приняла мученическую смерть.

И что стало с нашими героями? Викентий Буракевич был отпущен на свободу, добрался до Кракова. Василиса уже знала о смерти своего бывшего мужа – Иоанна Васильевича. План её – заставить страдать и изнывать от страха Государя – блестяще осуществился, но она радости от этого не чувствовала. Викентий стал её мужем, она родила ему пятерых детей. В искренней молитве уста её жарко шептали:

– Спасибо, Господи, за мое нынешнее счастье! Семью свою не променяю за все короны царские…

Священник отец Никита, поднявший царицу из могилы, ушёл обратно в Россию и уединился в одном из северных монастырей, замаливая свои и чужие грехи.

Что касается Бориса Годунова, то всем известно о его вступлении на российский престол. Случилось это спустя четырнадцать лет после смерти Иоанна Васильевича.

Оправдалось предсказание относительно Петра Басманова. Он отчаянно защищал Гришку Отрепьева, сказавшегося царем Дмитрием, сыном Иоанна Васильевича. Они оба были зарублены. По свидетельству очевидца тех событий Самуила Маскевича, труп Лжедмитрия бояре-заговорщики оттащили на базар и бросили на торговый стол. А на другом, «несколько пониже, расположили тело Басманова, так что ноги первого, свесившись, касались груди второго».

Как видим, предсказания даже лжепророков порой сбываются.

Шел 1606 год.

На Руси царила смута.

ИЗВЕРГ

Из исторической хроники: «Искусный звездочёт и богослов Симеон Полоцкий ночью на 11 августа 1671 года, заметив близ Марса Звезду пресветлую, предсказал царю Алексею Михайловичу и супруге его царице Наталье Кирилловне, что чрез девять месяцев родится у них сын, которому наречется имя Пётр, и не будет ему равного среди монархов. Де всех он превзойдет славою и делами, соседей враждующих смирит, страны дальние посетит, мятежи внутренние и нестроения обуздает, многие здания на море и на суше воздвигнет, истребит злых, возлюбит трудолюбивых, насадит благочестие. То же записал, по словам предания и Дмитрий, впоследствии святой митрополит Ростовский, наблюдавший в Москве течение небесных светил в одно время с Симеоном Полоцким».

Согласно пророчествам, 30 мая 1672 года в день преподобного Исаакия Далмацкого, в первом часу пополуночи, к восторгу московской черни, молодая царица обрадовала Государя своим первенцем…

Но этому сладостному событию предшествовали события нежданные и даже страшные.

Бесприданница

В утреннем блеске свежо благоухали сады боярина Кирилла Нарышкина. Солнце встало за дальними дубами, озаряя ясную призрачность нежно перламутрового небосвода.

И хотя час был ранний, жизнь уже шла своим ходом. Пастух гнал на пастбище мычащее и блеющее стадо. На хозяйственном дворе возле амбаров переругивались мужики. Ловко орудуя «окаянной» рукой, жилистый рыжеватый Пармен монотонно долбил молотом по наковальне. Сильным голосом он выговаривал тщедушному мужичонке: «Каурого я тебе ковал на прошлой неделе, а ты, такой-сякой, опять припёрся!»

Застоявшиеся за ночь лошади нетерпеливо ржали в конюшне, просясь на волю. Возле колодца судачили бабы. С гнусавыми напевами подошли нищие. Хозяйская дочь – круглолицая, глазастая Наталья вынесла им каравай горячего хлеба и свежих с грядки огурцов.

Тяжело опираясь на перила, с крыльца властным взором наблюдал за утренней жизнью своей вотчины Кирилл Полуэктович Нарышкин. Мысли, словно камни в жерновах, медленно вращались в его крупной голове. Думал он о том, что жизнь с каждым годом становится все плоше: неурожай следует за неурожаем, крестьяне мрут или пускаются в бега. Наталья и лицом, и статью взяла, да замуж её за кого отдать? Женихи богатых невест ищут, а он, Нарышкин, и рода худого, и в бедности прозябает. А девка Наталья добрая, не нравная. Когда беда пришла к Никите Кривому, так последние медяки в доме собрала, отдала ему в малое хоть утешение.

Про беду сию, случившуюся в конце мая, как раз под праздник Рождества Иоанна Предтечи, ещё вся округа судачила. Пятнадцатилетнюю девку Парашку, дочь Кривого, нашли в недальнем овраге. Валялась задавленной, с задранным подолом, белые ноги кровью были перемазаны.

Татя не нашли, а грешили на цыган, которые как раз в те дни неподалеку шастали. Мужики, схватив вилы, пошли искать, хотели всех перебить, да их след простыл.

Ах, лучше не вспоминать о том зверстве, сам звереешь!

Тревога

Нелегкие мысли Нарышкина были нарушены малолеткой сиротинушкой Аленкой, вместе с тринадцатилетней сестренкой Ариной живших на девичьей половине дома и занимавшихся вязанием кружев.

Аленка грохнулась перед крыльцом наземь, запричитала:

– Ой, боярин, беда! Аринушка моя пропала…

– Не блажи, дура! – строго приказал Нарышкин. —

Толком реки.

Всхлипывая и заикаясь на каждом слове, Аленка лепетала:

– Вчерась меня на гумно молотить посылали, намаялась там без привычки, засветло спать улеглась. Ночью вдруг пробудилась, в светлице лишь лампадка светит, а кровать сестренки пустая, не разобранная… – вновь разревелась Аленка.

– И чего ж, тюхтя, ты никого не разбудила?

– Да я думала, что сестренка опять у крестной заночевала. Сейчас побегла к ней, а та говорит, что моей Аринушки не было. Аа!

Нарышкин задумчиво стал мять седую бороду, но дочь Наталья властно, не пугаясь присутствия отца, распорядилась:

– Аленка, беги к пономарю, пусть в колокол звонит, народ собирает. Эй, Пармен, туши огонь в кузнице, бери мужиков с вилами, спешите на луговину, где цыгане табором останавливаются. Может, их козни?

Пармен погрозил кулачищем:

– Всех их, чертей, самолично переведу! Вторую девку сгубили, антихристы.

…На колокольне тревожно и часто пономарь забил во всполошный колокол – как на пожар. От набатного звука со всполошным карканьем взмыла воронья стая. Церковь стояла на горе, и звон разносился до самого слияния неба с землей. Побросав орудия труда, с полей в село спешили селяне. Вскоре большая толпа собралась возле деревянной церквушки. На паперть взошел Нарышкин, откашлялся в клочковатую бородищу и грудным голосом сказал:

– Нынче в ночное время, дьявольскими кознями, пропала девка Арина, сирота. Зело сие тревожно, ибо памятую про несчастную Парашку. Горе тому злодею будет, лучше бы он не родился, что тебе Иуда. Тому, кто найдет Арину живой-здоровой, поставлю ведро хлебного винца.

В толпе одобрительно зашумели:

– Оно хорошо, коли счастье кому такое привалит…Разбившись партиями по пять-шесть человек, пошли обыскивать окрестности села – близкие и дальние.

Бесова жертва

Солнце ещё в полдня не поднялось, как к Нарышкину прибежали гонцы:

В дальнем овраге, что был менее версты от села, наспех кое-как прикрытая свеженаломанными ветвями липы, орешника и ольхи, на самом дне, где струился прохладный ручеек, лежала несчастная сирота. Вода перекатывалась через её оголенные ноги и живот, запрокинутое набок и лежавшее поверх воды лицо было облеплено конскими оводами, слепнями и жирными мухами.

Селяне стояли притихшие, словно в чем виновные. Многие крестились, женщины навзрыд плакали.

Приехавший верхом на лошаденке старенький священник отец Макарий распорядился:

– Что ж лежать невинно убиенной в непотребном виде? Бог разберет всякую правду и неправду, а пока подымите новопреставленную девицу Арину.

Раскидав ветви, мужики бережно подняли Арину на высокий край оврага и положили на рубаху, которую кузнец Пармен сдернул с себя.

Отец Макарий начал заупокойную литию:

– Со духи праведных скончавшихся… Грустный напев никак не вязался с веселым солнечным деньком, с хлопотливым жужжаньем пчелок, заливистыми трелями жаворонков, пряным запахом скошенных трав, со знойно-эмалевыми просветами неба среди густых ветвей деревьев, росших вдоль оврага. Господи, как невообразимо прекрасен Твой мир!

Из деревни пригнали телегу, положили на сено Арину и накрыли холстиной. Пармен показал на деревья и кусты со свежими обломанными ветками:

– Вот, бес окаянный, кровопивец ненасытный, зелень ломал да на жертву кидал. Думал, не заметят убиенную. Ан нет, правда всегда проявится.

И скорбно повесив голову, двинулся за телегой. Нарышкин грузно влез в седло, направился к селу. Мучимый тяжкими раздумьями, время от времени он столь шумно вздыхал, что молодая лошаденка опасливо косилась на него налитым кровью глазом. Наконец, принял решение, ещё раз вздохнул – облегченно теперь, и, сдернув с головы старенькую жаркую шапку, крытую выцветшим алым бархатом, широко осенил себя крестным знамением. Крупные черты лица его с узким сжатым ртом сразу разгладились.

Горькая разлука

Ранним утром другого дня Нарышкин отправился в церковь и долго молился, так что отец Макарий про себя решил: «Чтото боярин мой задумал, усердия в нем много ныне!»

Во время утренней трапезы объявил решение:

– Скорбию и печалию сердце мое уязвленно стало. Пять вас детей у меня, и все дочери – одна другой меньше. Не человек, а собака бешеная лютует в наших пределах, и кого поразит – нам неизвестно. Гонялись по всем дорогам-тропинкам – не выловили злодея. И решил я: Натальюшка-свет, ты единственная у нас в возраст невестин вызрела, за тебя мне кручинней всего. Ныне же сбирайся, повезу тебя в Москву.

Дико дочери завыли, супруга тяжёлым мешком повалилась Нарышкину в ноги, запричитала:

– Куда ж ты её, на срам какой? Топнул гневно ногой Нарышкин, у самого на сердце кошки скребли, Наталья – дитя любимое:

– Цыц, молчать! Ухи надеру, так узнаете, как перечить. Не на срам – Артамону Сергеевичу Матвееву представлто её. Человек мне он не посторонний, а свояк, Натальюшке – отец крестный.

Уцепилась супруга за сапоги Нарышкина, воет, – тоску усугубляет:

– Не отдам на бесчестье!..

– Не велика честь, коли нечего есть! А у Матвеева – дом полной чашей, сам Государь его привечает, из своей тарелки куски дает. – И, смягчившись, добавил: – Натальюшка – красавица писаная, чего ей тут в глухомани киснуть? А там всё жениха ей Матвеев найдет – приказного или, коли повезет, так и стрельца. Смекаешь? А главное – в безопасности.

Нахлебница

На другое утро, собрав скудные наряды дочери – летник и охабень атласные, опашень, расшитый жемчугом, телогрею камковую, пользованный, не новый приволок на тафте для постели, убрусы и утиральники шитые, полдюжины простыней хлопчатых, перину и подушки пуховые и прочее – и уложив сие в сундук большой кованый, погрузили все в старинный рыдван, Иоанна Васильевича помнивший, впрягли тройку сильных лошадей и заскрипели колесами к Москве-матушке. Впрочем, до града столичного – рукой подать.

Солнце только из зенита свалилось, как Нарышкин, отдав стражникам алтын, в Ильинские ворота въехал.

А вокруг народу множество – и суетящаяся челядь, и крестьяне на возах с провизией и дровами, и пеший люд, и подьячие в расшитых кафтанах, и красавцы всадники в богатых одеждах – ах, шумна и любопытна московская жизнь!

Вскоре остановились у могучих ворот, за которыми виднелись высоченные хоромы. Солнце весело поблескивало в слюдяных окошках. Злые псы зарычали за оградой. Нарышкин поклонился вышедшему из калитки дородному, с красной мордой слуге:

– Спаси Христос, добрый человек! Доложи, сделай милость, боярину Артамону Сергеевичу: прибыл, дескать, свояк его Кирилка Нарышкин.

Слуга важно посопел, выковыривая пальцем из зубов обеденное мясо. Назидательно проговорил:

– Надо ведать: боярин опосля трапезы почивает. – Уставившись глазами в развалюху рыдван, долго соображал что-то. Сытно икнув, милостиво позволил: – Ну, коли не врешь, что свояк, въезжай во двор. Воду из колодца для лошадей взять могишь, а овёс – ни-ни! Увижу, псов натравлю.

Рыдван завели в богатый двор, поставили в тени громадных дубов, лошадей выпрягли. Затомившаяся переездом Наталья легко спрыгнула на землю. Она с любопытством озирала невиданной прежде красоты крыльцо резного дерева, крышу луковицей над ним, кровлю шатром, мудреных деревянных зверей на наличниках: «Ах, лепота сказочная!»

* * *

Часа через два, позевывая, почесываясь, из покоев людских начал народ выходить на свет Божий. Всеобщий послеобеденный сон отлетал прочь. Вскоре появился в кумачовом кафтане слуга. Обращаясь к возчику, сказал:

– Боярин велел распрягать, овса зададим лошадкам. – Повернул сытое лицо к Нарышкину: – А ты, пойдем, боярин к себе требует.

Войдя в золоченые палаты, Нарышкин упал перед Матвеевым на колени:

– Не гневайся, свет-батюшка, Артамон Сергеевич, больше негде искать защиты и помощи… – И Нарышкин поведал о страшных событиях в его вотчине.

– Твоя Наталья поживет у меня, – легко согласился Матвеев. – Сын у меня есть, пусть и дочь теперь будет. Крестница – дитя от Бога.

…Оставив Наталью, на другой день спозаранку Нарышкин отправился восвояси.

Приятное знакомство

Боярин Матвеев был канцлером иностранных дел и любимцем Государя. Алексей Михайлович, словно забывая о своем величии, на зависть царедворцам, запросто бывал в доме Матвеева.

Так случилось и на другой день по приезде Натальи.

Государь, внезапно появившись к ужину, милостиво сказал:

– Боярин Матвеев, твой стол порядочно приготовлен, так что мне захотелось с тобой трапезовать. Но с уговором: пусть никто для меня не тревожится, пусть с нами сядут все, кому накрыто.

– Сделайте милость, – низко поклонился Матвеев и приказал звать ближних.

Государь знал семейных боярина и был приятно удивлен, увидав на сей раз неизвестную девицу с круглым личиком, густой косой, убранной под кику, живыми и ласковыми глазами.

– Это дочь моего свояка Нарышкина, – объяснил Матвеев. – Моя крестница. У них беда… – И рассказал, что знал.

Государь неприятно изумился:

– И что, злодея все ещё не поймали?

– Да как его поймаешь? Земля велика. Сделал своё черное дело и, таракану подобно, забрался в какую-нибудь щель.

Государь обратился к Наталье:

– А что, девица, в деревне хорошо жить, не скучно?

– Эх, Государь, скучать нам некогда – за домом глаз да глаз нужен, – смело отвечала Наталья.

– А чем же батюшка твой тогда занимается?

– У батюшки тоже хлопот – полный рот. К тому ж он охотник. Перепелов у нас страсть сколько. Государь живо ответил:

– Так и у меня охота большая! Очень перепелиную охоту люблю. Во ржах спелых за ними погоняешься, так лет десять словно с плеч скинешь.

– И куда скидывать? Вы, Государь, совсем ещё молоды, – Наталья лукаво взглянула на собеседника.

Государь приосанился, обратился к Матвееву:

– Что, боярин? Едем в деревеньку Нарышкина перепелов гонять? Мне как раз посол Ливонии новые сети подарил, вот и опробуем. И с родителем Натальи познакомимся. Завтра и отправляемся, – азартно заключил он.

Зоркий глаз

Пусть читатель сам догадывается о том переполохе, который случился в доме Нарышкина, когда туда нежданно нагрянула государева кавалькада всадников и карет с припасами. Алексей Михайлович сделал обомлевшему от счастья хозяину вполне царский подарок – охотничье седло арчак, украшенное серебром, золотым шитьем по бархату и чеканкой.

Охота случилась отменной. Государь, которому без малого было сорок, словно мальчишка, гонял перепелов, ловко и сильно перехватывал сети. Когда возвращались из полей домой, Нарышкин указал кнутовищем:

– Вот, Государь, овраг, в котором изверг лишил девушку жизни. Смотрите, видны ещё обломанные прутья на деревьях и кустах – ими злодей труп закидал.

Государь зорко вперился взглядом и вдруг живо сказал:

– Все ветви обломаны с левой стороны. Изверг – левша! Не мог же он стоять спиной к оврагу – сверзся бы с высоты. Находился лицом к оврагу, – Государь показал, – и «окаянной» рукой выламливал ветки. Нарышкин, в твоих деревеньках есть мужики-левши?

Нарышкин был поражен тем, что столь простая мысль не пришла ему в голову прежде. И он вдруг с ужасом вспомнил:

– «Окаянная» рука? Неужто сие злодейство учинил Пармен-кузнец? Он у нас лишь нынешней весной поселился. Кузнец нужен, я его от оброка на три года освободил.

Среди приехавших с Государем слуг нашлись умельцы допрашивать. Пармен под их нажимом быстро признался в убийствах. Девушек он подстерегал, спрятавшись в кустах возле оврага. Что касается Арины, так она сама спустилась в овраг, чтобы полакомиться с кустов малины. И ещё повинился Пармен в одном убийстве девушки, которое он совершил в Суздале, откуда и перебрался к Нарышкину.

Злодея, под проклятия всех сельчан, заковали в железо и отправили в Москву. Здесь на Болотной площади его колесовали – в назидание другим кровопийцам.

Царская воля

Круглое личико Натальи Нарышкиной поразило, видать, Государя в самое сердце. Он стал чаще бывать у Матвеева и каждый раз требовал:

– Пусть твоя питомица разделит с нами трапезу! Матвеев ворчал:

– Честь ей слишком великая!

– Однажды Государь сказал:

– Боярин, а ты о судьбе Нарышкиной задумывался? Девицу пора под венец ставить.

– Ах, Государь, – отвечал со вздохом Матвеев, – Наталья всем взяла – и собой хороша, и благонравна, и умна, да только жених ей не скоро сыщется.

– Что так? – удивился Государь.

– Девушка она бедная, а нынешняя молодежь не столько на невест глядит, сколько в сундуки с приданым заглядывает: много ли там золота-серебра?;

Государь глубокомысленно заметил:

– В таком случае я сам сыщу достойного жениха. Знаю одного: он любит Наталью, хочет взять за себя, а богатства у него столько, что и отдаленным потомкам достанет. Этот жених – я сам.

Матвеев изумился до крайности. Он грохнулся Государю в ноги:

– Помилуйте, Государь, не делайте этого! И без того знатнейшие вельможи смертельно завидуют отменной милости, которой вы меня удостаиваете. А когда узнают, что вы мою крестницу в царицы произвели, сживут меня со света.

– Не печалься об этом. Мы все сделаем по обычаю. Никому ничего о нашем замысле не скажем. На весну назначим смотрины самых красивых девушек. А там и дело решим.

И Государь в порыве чувств обнял Матвеева.

Эпилог

Породниться с Алексеем Михайловичем пожелали самые знатные князья и бояре – Колычевы, Мусины-Пушкины, Толстые, Гагарины, Долгорукие и прочие. Ho на сей раз на смотрины допустили как никогда мало девиц – меньше шести десятков. К всеобщему изумлению, 18 апреля 1669 года (по другим сведениям – в сентябре 1670го) Государь сделал свой выбор. Его невестой стала красавица «ничтожной фамилии» – Наталья Нарышкина.

22 января 1671 года Государь с обычными обрядами обвенчался с Натальей Кирилловной.

Спустя шестнадцать месяцев, 30 мая 1672 года, в день преподобного Исаакия Далмацкого, в первом часу пополуночи молодая царица обрадовала Государя рождением сына. Нарекли его Петром.

В пять утра колокольный звон поплыл над садами и золотом церковных куполов Москвы, возвещая: родился царевич!

Митрополит Новгородский Питирим с духовенством совершил молебствование в Успенском соборе. По лицу счастливого отца катились слёзы умиления и радости.

Поклонившись праху родителей, покоившихся в Архангельском соборе и церкви Вознесенского девичьего монастыря, он вернулся во дворец. Ради счастливого дня отец царицы Кирилл Полуэктович Нарышкин, а равно как сват Артамон Сергеевич Матвеев были жалованы чином окольничего.

Увы, жить Алексею Михайловичу оставалось недолго.

КРЕМЛЁВСКИЕ ИНТРИГИ

На четвертом году жизни будущему преобразователю России Петру Великому судьба нанесла тяжёлый удар: скончался его царственный отец. Боярин Матвеев склонял умирающего Государя оставить трон малолетнему Петру. Но Алексей Михайлович с последним вздохом благословил на трон сына от первого брака – Фёдора, ещё не достигшего пятнадцати лет.

Начались дворцовые происки. Старшая сестра Федора Софья повела борьбу против подрастающего царевича Петра. Малолетний Пётр неожиданно проявил вполне взрослую хватку.

А борьба за власть шла не на жизнь – на смерть…

Тихое житье

Уже какой день в Москве стоит необыкновенная для мая сушь. На бесцветном небе, гляди хоть до рези в зенках, ни единого облачка. С реки несет тиной. За кремлевскими стенами сонная дремота, малолюдно. Лишь любимец малолетнего Петра дворцовый плотник Степка Исаев поправляет дверь поварни да словно мухи ла́йно (коровий помёт) паперть Успенского сбора облепили нищие, клосные (покалеченные) и прочая рвань.

Впрочем, и тут есть свои аристократы. Побирушка Неонила Самотёсова, статью вполне схожая с барыней, красивая глазастая бабёшка лет тридцати, просит здесь милостыню с трехлетнего возраста. Теперь у Неонилы большой дом за высоким частоколом на берегу Яузы в Котельниках.

– Из многих грошиков большой капитал сбивается, – белозубо смеется Неонила. – Могла бы на себя платья вздеть богатые, слуги бы мне ноги в серебряном тазу омывали, а не здесь обретаться. Да в Писании сказано, что трудиться надо в поте лица своего. Да что тово говорить? Глянь, вон царевич Пётр с учителем своим Зотовым! Куда стопы направили? К плотнику Степке. Вишь, шатёр потешный зачали строить. Царевич, надежа наша, совсем крошка, а уже молоточком постукивает, тоже в поте лица…

Высокий, узкоплечий, с лицом землистого цвета и словно с застывшей злобной миной, отставной солдат Феогност Кривой лающим голосом произнёс:

– Сие дело не царское – гвозди забивать и отягощать младую плоть трудами выше меры. Он должон важность в себе соблюдать, потому как помазанник. – Кривой пытался ухаживать за Неонилой, но та дала ему от ворот поворот, вот он и злобствует, супротив перечит.

В разговор встрял дурачок Афанасий, глумец и бесстыдник, карла с громадной, подобно тыкве, головой. Он ударил себя ладонями по голой заднице, ловко кувыркнулся в пыли, так что мелькнули никогда не мытые пятки, загундосил:

– А Софьюшка-царевна, плод в блудном грехе с Васькой Голицыным зачатый, стравила и кошкам бросила. Те и сожрали. Хе-хе!

– Цыц, кобель окаянный! – Неонила опасливо оглянулась. – Глупое речёшь. Прикрой, срамник, яйца свои, на мысли не наталкивай.

Слова преступные

Кривой захохотал, сухо закашлялся, потом задумчиво прищурил глаз, словно впервые разглядывая Афанасия.

– Ты, Афанасий, и впрямь с ума попятился. Грехи только у нас, грязи дорожной, бывают, а у высочайших персон разгулкой времени называется. – Он замолк, скорбно-иронически покачивая головой и немытой рукой с загнутыми ногтями, похожими на когти, почесывая себе спину. И вдруг, намертво ухватив Неонилу и Афанасия, истошно заорал: