Текст книги "Триумф графа Соколова"

Автор книги: Валентин Лавров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Нет, очень скверно ты меня встречаешь! У самого Государя я больше привета находил. – Вдруг схватил собеседника за подбородок, поднял его лицо, резанул взглядом: – А я знаю, почему ты не рад моему приходу. Потому что чувствуешь вину страшную, кровавую. И гложет тебя не совесть. Коли бы совесть тебя зазрила, ты сам прибежал бы в полицию, всю правду рассказал. А терзает тебя страх. Так?

Бунт

Евкарпий потупил взор и упорно молчал.

Соколов с нарочитой ласковостью добавил:

– Каторга – она, брат, ох несладка. С любимой бабой под одеялом греться слаще, нежели кандалами в рудниках греметь. Так, соколик?

Лицо Евкарпия все более багровело. Вдруг он вскочил с места, схватил со стола бутылку и с размаху готов был проломить голову сыщика.

Но Соколов оказался проворнее. Он подставил под удар левое предплечье. Бутылка полетела на пол, заливая его пенистым пивом.

Тогда Евкарпий схватил стул, с яростью взмахнул над головой. Соколов бросился вперед, обхватил нападавшего под мышки и швырнул его через голову с такой силой, что тот врезался головой в противоположную стену.

Женщина вдруг сорвалась с места, упала перед сыщиком на колени, прижалась лицом к его ногам. Заголосила страшно, по-бабьи:

– Не губите! По глупости он так сделал. Я все вам расскажу, простите! А-а!..

Евкарпий стал подавать признаки жизни, зашевелился, сел на полу, мутными глазами глядя на Соколова и, видимо, безуспешно пытаясь припомнить случившееся.

Женщина оставила Соколова, села на пол рядом с мужем, сквозь всхлипы взмолилась:

– Слышь, расскажи их превосходительству все, не таись, ирод проклятый! Сердца уже не хватает, извела-ася я вся-я…

Соколов вновь сел на стул. Выждал, когда рыдания и всхлипывания женщины чуть стихли, с сочувствием произнес:

– Евкарпий, а твоя жена права. Лучше все расскажи, я к тебе тогда со снисхождением отнесусь. Граф Соколов никого не обманывал. Ну?

Евкарпий оттолкнул бабу. Цепляясь за стоявшую рядом кровать, поднялся на ноги. Подошел к столу, налил стакан водки, единым махом опрокинул его в глотку. Лишь затем оторопело взглянул на сыщика, покрутил головой.

– Уже сам Соколов за меня принялся! – Помолчал, скрипнул зубами. – И чего же мне теперь будет?

Соколов похлопал его по спине:

– Ну, фитюк, ты совсем глупый дурак! Куда ж против меня драться лезешь? Ты меня больше не огорчай! А то ненароком оторву тебе башку. Выкладывай, как дело было.

Женщина с мольбой протянула руки к Соколову:

– Ваше благородие, какой день я Карпуше твержу: иди в сыскную, расскажи все как на духу. Начальники умные там сидят, поймут. Что делать, коли уж так вышло. – С ненавистью стукнула мужа кулаком по спине: – Ан нет, уперся бык племенной, хоть кол ему на голове теши.

Невоздержанный

Соколов с мягкостью в голосе вновь обратился к Евкарпию:

– Твоя баба оказалась умней тебя, дурака. Если я дело принялся распутывать, то до самого корня все равно раскопаю. Сам скажешь, поможешь мне – и я за тебя словечко замолвлю где нужно.

Баба перестала всхлипывать, с необычной яростью крикнула:

– Только одно ему подавай… По три раза на дню, хоть и в постный день. Греховодник! Вся порода у них такая упорная! Из-за срамного дела все и случилось! – Снова заплакала, теперь уже потише. – А чего, дурака, дожидать? Сама все расскажу. Вы, господин полицейский, зачтите ему это. Ведь вся беда из-за меня и случилась.

– Зачту, если врать не станешь!

Баба махнула горестно рукой:

– Уж теперя все, отовралися! Господь нас за все и наказывает. День был пятничный, постный. На дворе стужа лютая. А тут я из лавки иду, в сумке снедь разная, чекушку с белой головкой купила за шесть копеек. Гляжу, на посту, что на углу Волхонки, мой Карпуша с ноги на ногу переминается, совсем иззяб. Пожалела мужика своего, возьми да ляпни: приходи, мол, рюмку тебе налью, капусткой похрустишь кислой да опять на пост побежишь. А мой Карпуша головой в башлыке мотает: мол, прав нет таких с посту сбегать. А я ему по-бабьи, неразумно: да на минут один, и опять топать взад-вперед будешь.

Евкарпий замотал головой:

– Господин полковник, не слухайте, чего Матвеевна несет. Это я один виноват, один и отвечать буду.

Вновь заголосила баба, мужа облапила:

– Куды ниточка, туды иголочка. Я, Карпуша, за тобой в Сибирь этапом поплету-у-усь…

Соколов подбодрил:

– Евкарпий, рассказывай толком.

– Ушла моя Матвеевна домой, а я и думаю: может, дескать, и впрямь рюмку водки перекувыркнуть? За три минуты ничего страшного не стрясется. Уж мороз очень досаждает. Дело к вечеру подошло, сумрак упал, пешеход – и того почти нет, все по домам разбежались. Ну и отважился, побежал домой.

– Карпуша, ты скажи, не забудь, кого встретил!

– Обязательно! Гляжу, а возле нашего подъезда неизвестный мне господин переминается, по сторонам оглядывается, будто кого ждет. «Ну и пусть себе ждет!» – это я так подумал, а сам в подъезд заскочил. А в подъезде еще двое мужчин, прилично одеты, тоже ошиваются, а рядом, к стене привалив, ковер большого размера. – Евкарпий поднял руку над головой. – Я этих господ не знаю, вежливо спрашиваю:

– Чего, милостивые государи, в нашем подъезде прохлаждаетесь?

Один из них, в шапочке пирожком и с черненькими усиками под носом, с готовностью отвечает:

– Ожидаем квартиранта Александрова из третьей квартиры. Изволила его супруга нынче редкой работы антикварный ковер персидский в нашем магазине на Солянке приобрести. Приказала доставить, сказала, муж в начале пятого придет, а сама она на репетиции в опере господина Зимина.

Спрашиваю:

– А почему супруге или служанке не отдадите?

– Никого нету там! Мы уже в звонок гремели.

Прикинул я: все совпадает. По этой причине успокоился и позволил:

– Ждите себе ради удовольствия и пользы дела. Господин прокурор точно приходит в пятом часу.

Сказал я так и к себе вниз побег. Чего, думаю, напрасно время здесь тратить? Вот коли бы из квартиры уносили предметы, тогда следует обязательно проверить. А так – пустые хлопоты.

Супруга, с интересом слушавшая рассказ, встряла в разговор:

– Вижу, мой Карпуша прибег, я ему сальца шматочек вот такой отрезала, – показала на мизинце, – капустку маслом полила, а чарку водки он сам наполнил. Тут бы и идти на пост, да…

Евкарпий густо покраснел, торопливо перебил жену:

– Ты, Матвеевна, не лезь! Я сам…

Соколов понял, что городовой что-то хочет скрыть.

Счастливая находка

Сыщик строго сказал:

– Евкарпий, помолчи пока. Когда я тебе приказывал, ты как в рот словно воды набрал, а теперь перебиваешь. Говори, Матвеевна!

– Чего уж скрывать, раз стыд произошел! – горячо затараторила женщина. – Карпуше на службу бы бежать, на углу прохаживаться, тогда бы и все ладно было. А он, бык племенной, прости, Господи, по мужскому делу на меня полез. Я ему резон: «Нынче день постный, пятничный, нельзя блудом заниматься, и так утром согрешили. Кыш!» Да разве его остановишь, когда он весь распалится! Пока чего, глянула я в окно, а там три мужика громадный ковер на сани кладут. Да быстро так, спешат. Кричу своему: «Карпуша, гляди, уезжают эти, про кого рассказывал мне».

– Помолчи, помело! – прикрикнул Евкарпий. – Я, господин полковник, в окно нечайно взглянул, и сердце у меня – вот так! – ходуном пошло. Эти самые, что ковер будто отдать хотели, суют теперь его в пошевни. Я ведь страсть какой приметливый.

В разговор вновь встряла Матвеевна:

– Ты скажи господину полицейскому, ну, про толщину… Забыл, что ль?

В голосе рассказчика зазвучали хвастливые нотки.

– Как же, гляжу, ковер стал какой-то толстый, словно в него что завернуть успели. К тому ж концы неровно скручены. Понимаю: торопились, когда закатывали. А чего честному человеку торопиться? Эх, думаю, дело керосином пахнет. Украли чего-то, охмурялы бессовестные, мурзики каторжные. Хотел я на мороз выскочить, крикнуть, стой, мол, дать знать постовому городовому. Как раз Василий Казовой стоял. А куда мне? Я, извиняйте, без исподнего. – Помолчал, повздыхал. – А уж когда шум начался, я и сообразил: то революционеры прокурора Александрова дожидались, его в ковер завернули и украли. Где он теперь?

– Ты бы, дурья башка, сразу все и рассказал сыскарям!

– Как расскажешь, когда с поста ушел, дома водку пил, с бабой в постный день лежал, а тут шантрапа под носом действовала. Это меня со службы вмиг высвистели бы – без выходного пособия.

– Давно служишь в полиции?

– Без малого десять лет… – Евкарпий горестно взмахнул рукой. – На Пасху как раз в первый разряд переводят. Отсутствовал всего ничего, а вышел – карамболь с краковяком. И делать ничего другого не умею, а тут квартирного довольствия годового – сорок рублей, дрова казенные и четыреста двадцать рубликов-с жалованья. – Вздохнул. – Остальное я сам зарабатываю. – Повернулся к жене: – Матвеевна, собери мне чего для тюрьмы.

Соколов надел шубу, строго произнес:

– Я тебя, Евкарпий, в тюрьму брать не буду. Понадобишься – пришлю за тобой.

Жена Евкарпия схватила руку Соколова и осыпала поцелуями:

– Спасибочки, что в тюрьму не взяли! Карпуша только насчет бабьей плоти невоздержанный, а так он хороший, исправится…

Сыщик отвесил подзатыльник Евкарпию и направился к двери. Тот, счастливый исходом дела, вдруг воскликнул:

– Ваше превосходительство, тут у меня кое-что… Обнаружил после этих господ, на ступеньках в подъезде лежало. – Евкарпий полез в кладовку, где хранилась разная хозяйственная утварь – метлы, щетка, какие-то тряпки.

Повозившись, он вытащил стеклянную, плотно закупоренную банку, вытащил оттуда полотенце и завернутую в него губку, протянул все это Соколову:

– Воняет гадостью! А я все забывал дать своей бабе, чтоб простирала. Руки вытирать самый раз.

Соколов втянул воздух и понял: губка и полотенце смочены эфиром, который употребляется для наркоза.

– Молодец, Евкарпий! Положи обратно в банку, закупорь, я с собой возьму.

Сыщик пожал руки хозяевам и удалился.

Любовные связи

Для начала Соколов отправился домой.

Он не стал снимать шинель. Сказал Лушке, открывшей дверь:

– Дай простыню да урну из чулана достань.

Лушка, девица нежная, со страхом и отвращением подала урну.

Сыщик завернул в простыню урну с прахом прокурора Александрова, туда же положил банку с полотенцем и губкой.

Через минуту-другую, держа под мышкой страшный сверток, сыщик вновь покатил на Тверской бульвар в охранное отделение.

Соколов поднялся в кабинет Мартынова.

Сыщика ждал сюрприз. В кабинете кроме начальника охранки и его любимца, верткого, быстрого в движениях и мыслях поручика Алябьева, сидел в кресле Сахаров. Товарищ министра поднялся с кресла, шагнул навстречу:

– Здравствуй, Аполлинарий Николаевич!

– Какими судьбами, Евгений Вячеславович?

Сахаров тяжело вздохнул, развел руками:

– Нелегкими судьбами! Потом расскажу… По разным служебным делам заглянул в первопрестольную и в свободную минуту заспешил сюда.

– Обсуждаем пропажу прокурора, – объяснил Мартынов. – Очень загадочное дело. – С интересом взглянул на сверток. – Что это у вас, полковник?

– Подарок для нежно обожаемого подполковника Мартынова, – таинственно отвечал Соколов. Он поставил урну на стол и опустился в кресло.

– Поручик, – Мартынов кивнул на Алябьева, – только что вернулся из судебной палаты, допрашивал сослуживцев прокурора.

Алябьев лихо подкрутил ус, решительно посмотрел на Соколова:

– Именно по месту службы следует искать причину исчезновения прокурора.

Соколов, напуская на себя самый серьезный вид, спросил:

– И велики, поручик, ваши успехи?

– Удалось узнать нечто важное. У прокурора был страстный роман с юной супругой письмоводителя. Письмоводитель несколько раз избивал супругу, а при свидетелях грозился: «Я не прощу этого прокурору Александрову!»

– И что же?

– Арестовал подлеца. Уверен, что это он подстерег и убил прокурора.

Соколов расхохотался:

– И что, уже признался в злодеянии? Указал, где труп лежит?

Поручик скрипнул в досаде зубами, а Мартынов пришел на выручку своему любимцу:

– Граф, ваша ирония совершенно неуместна! Вы еще палец о палец не ударили, чтобы…

Соколов состроил серьезную мину:

– Конечно, не ударял! Надо не пальцами ударять, а мозгами работать. Для сыщика это самый нужный орган. В какой тюрьме несчастная жертва полицейского произвола?

– В губернской, в Малых Каменщиках.

– Вызови дежурного офицера.

– Зачем?

– Прикажи, чтобы отпустили задержанного.

– А вам известен убийца?

– Мне известно, что убийство совершил не тот, кого ты посадил за решетку. Ну, смелей!

Мартынов с неудовольствием взглянул на Сахарова. Товарищ министра согласно кивнул головой.

– Надо отпускать, если этого требует сам Аполлинарий Николаевич!

Мартынов нажал на кнопку. Вбежал офицер. Начальник охранки распорядился:

– Оформите документы на освобождение Василевского.

Соколов продолжал:

– Александр Павлович, зато совершил ты серьезную ошибку – отпустил Семена Кашицу?

Одноногий, с кладбища

Мартынов вскочил из-за стола, невольно подражая манере Соколова, побегал по кабинету и вдруг нервным, срывающимся голосом крикнул:

– Да, да, пусть это было моей оплошкой – я напрасно приказал этого типа выпустить из камеры. Но теперь его нигде не могут найти. Семен Кашица предъявил, как выяснилось, фальшивый паспорт.

– Ай-ай-ай! Какой плохой дядя, провел самого начальника охранки. Где он, этот паспорт? – Соколов с выражением сострадания глядел на Мартынова. Так умный доктор смотрит на неврастеничного пациента.

– Мы взяли подписку о невыезде с этого Кашицы и записали с паспорта место его прописки.

– И что дальше?

– А дальше… Что дальше? Я послал поручика на Верхнюю Красносельскую, – кивнул на Алябьева, – задержать и доставить сюда для снятия допроса, во владения Павловой, это дом номер шесть, напротив Алексеевского кладбища…

– Ну?

– Алябьев, расскажи господину полковнику!

Алябьев вскочил, одернул мундир и затараторил:

– Странная история, господин полковник! У Павловой проживает Семен Кашица. Он уборщик Алексеевского кладбища. Но у него… одна нога. Это не тот, которого я видел…

Чем-то подавленный, но внимательно слушавший собеседников, Сахаров с оторопью смотрел на поручика:

– Что значит – одна нога?

– Другую потерял в Порт-Артуре. Моряк с линейного крейсера…

Соколов внимательно посмотрел в лицо поручика, тихо произнес:

– Ты снял допрос с этого одноногого?

– Так точно!

– Ты предупредил его об ответственности за ложные показания?

– Так точно!

– И что тебе, раб Божий, этот одноногий рассказал?

– А вот извольте, господин полковник, в протокол допроса взглянуть.

Соколов взял страницу допроса, исписанного корявым, явно не привыкшим к писанию почерком поручика. Стал вслух читать:

– Летом прошлого года в августе я был вызван в участок по причине задержания меня за игру в трынку в неустановленном на то месте Леснорядского рынка. По названной причине имел при себе паспорт и подвергнут в участке штрафованию на три рубли.

Возвращаясь домой, зашел на Леснорядский рынок купить ветчины сырой для горохового супа, что я и приобрел два фунта за сорок копеек. Когда вернулся домой, то на другой день обнаружил исчезновение паспорта, который у меня на упомянутом рынке утянуло жулье, которого нынче много развелось. По сделанному мною заявлению в участок мне был выдан новый паспорт за пошлину в один рубль наличными. С моих слов записано верно…

Сыщик насмешливо посмотрел на Алябьева:

– Поручик, ты бросил церковно-приходскую школу еще в первом классе?

Алябьев гордо вскинул подбородок:

– Я выпускник Харьковской кавалерийской школы!

– То-то пишешь, словно конь копытом натоптал. Нет, ты не Александр Пушкин и даже не какой-нибудь Петр Боборыкин.

– Как говорит допрашиваемый, так и пишу.

– Что сам Кашица: кого он подозревает в хищении паспорта? А что соседи об одноногом говорят? Как смотритель кладбища о нем отзывается? Семейный ли он? Где и кем прежде служил? Какого мнения о нем дворник? С кем встречается и какие увлечения?

Алябьев вздохнул:

– Виноват, не смекнул…

Мартынов вступился за своего любимца:

– Господин полковник, поручик Алябьев все сделал правильно и добросовестно. Что вы еще хотите от него?

– Сколько, поручик, тебе надо времени, чтобы ты прояснил этот вопрос?

– Три дня! – не моргнув, отвечал Алябьев.

Соколов покачал головой, прошелся молча по кабинету, повернул голову к Сахарову:

– Если сам не сделаешь, обязательно дело погубят! Господи, какие матери этих бестолковых плодят?

Сахаров, желая повернуть беседу в другое русло, взглянул на карманные часы:

– Сейчас начало девятого вечера! Я всех приглашаю по старой памяти ужинать к Егорову!

Соколов твердо сказал:

– Нет, я должен сам допросить одноногого Кашицу, чтобы найти его фальшивого однофамильца. Но прежде поговорим тут.

Сахаров подошел к приятелю, положил руку на плечо:

– Обязательно сегодня приезжай, последний раз гуляем вместе…

Соколов оторопело взглянул на генерала:

– Что такое? Погребальное настроение – почему?

– Потом узнаешь…

Соколов приблизился вплотную к стоявшему возле окна и глядевшему на вечерний город Мартынову. Громким шепотом сказал:

– Тебя, подполковник, кулаком надо учить! Как твои люди работают: «Не смекнул! Три дня!» Держи около себя смекалистых и толковых. Наша работа потому и называется оперативной, что должны мы действовать быстро.

Сахаров засмеялся:

– Словно молния разить преступников!

– Именно так! А у нас прежде выспятся, на трех совещаниях посидят, покурят, в трактире водки под селянку выпьют, поговорят о любовницах, при этом три короба наврут, а уж потом потрусят страшное преступление распутывать. А нестись нужно каждый раз как на пожар! Той самой карающей молнией поражать злодеев. Меньше надо мечтать о себе, а прежде всего – о деле.

Сахаров, сам труженик отменный, обнял Соколова:

– Ах, мой милый друг, если бы все так думали! Аполлинарий Николаевич, действительно тебе следует самому активней участвовать в раскрытии этого преступления. – Перевел взгляд на Мартынова. – А ты, Александр Павлович, должен ввести графа в курс дела. Ведь он еще не владеет обстановкой.

– Обязательно, Евгений Вячеславович, сейчас и сделаю это… Мы норовим глубоко копать! Час-полтора, и вы войдете в курс событий…

Соколов рассмеялся:

– Нет, дорогой ты мой Александр Павлович, через час вы будете с Евгением Вячеславовичем пить водку под грузди и копченый угорь.

– В трактир Егорова мы без тебя не поедем, – решительно заявил Сахаров. – Будем дожидаться, пока ты его не допросишь и не позвонишь нам сюда.

– Прекрасно! – воскликнул Соколов. – Не будем терять золотого времени. Усаживайтесь, коллеги удобней, а ты, Алябьев, поезжай к Егорову, скажи, чтобы нам готовил пышный ужин.

Германское производство

– Хотя, по вашему мнению, я делом Александрова еще не занимался, – продолжил Соколов, – однако кое-что могу рассказать, приоткрыть занавес над этой тайной. И более того – поразить ваши мужественные сердца до параличного состояния.

– Однако! – Сахаров недоверчиво покрутил головой.

Мартынов заерзал в кресле, удобней усаживаясь. Он с сомнением покачал головой.

– Однако, граф, вы блефуете! Откуда у вас новости? Мы тут неделю бьемся, у нас – пшик, а вы знаете историю лишь по газетам – и уже «новости». И все же интересно, мы внимательно слушаем.

– Новости, бедные коллеги, и впрямь любопытные. Дело развивалось по такому сценарию. Прокурора встретили в подъезде злоумышленники. По некоторым сведениям, их было трое. Наложив ему на лицо эфирную маску, усыпили, быстро завернули в ковер и на санях отвезли в неизвестном направлении.

Мартынов задумчиво постучал карандашом по столу:

– Чушь! Зачем преступникам такой сложный путь? Ведь могли просто пристрелить и сбежать с места преступления. Это проще. Где консьержка? Где городовой? Где дворник и просто прохожие? Нет, даже на добротную версию не тянет.

Соколов решил малость позабавиться над начальственным приятелем. Он продолжал:

– Городовой мог за угол зайти или пойти пописать. Консьержки в том доме нет. Дворники по ночам дежурят, днем с огнем их не найдешь. Прохожие? Улочка тихая, к тому же почти две недели стоят жуткие морозы – по Реомюру двадцать пять, что по Цельсию – более тридцати градусов. И потом, что из того, если кто-нибудь заметил: солидные мужчины ковер на сани грузят? Дело заурядное.

Мартынов замахал руками:

– Невероятно! Давайте, полковник, ближе к делу…

– Они маску оставили на лице, но, когда тащили свою ношу, маска упала на ступеньки, а теперь попала мне в руки.

– К вам, граф, в руки? Невероятно! – воскликнул Мартынов.

Сахаров недоверчиво усмехнулся:

– Стало быть, она, маска, может быть нам предъявлена?

Сыщик смиренно вздохнул:

– Ну, если вам приятно, то извольте, сударь, пообонять сию тряпицу. – Соколов развернул простыню, достал банку, откупорил ее, вытряхнул на стол полотенце, в которое была завернута пористая губка. Все это протянул Мартынову.

Тот понюхал, сморщил нос:

– Однако!

Сахаров тоже не отказал себе в этом удовольствии. Пожал руку Соколову:

– Восхищен тобой, Аполлинарий Николаевич! Сам Создатель тебе помогает. Я помню дело Эльзы Бланк, которое ты распутал. – Повернул голову к Мартынову, напомнил: – Это еще при полицмейстере Гартье было. Некая очаровательная блондинка слыла в медицинских кругах прекрасным анестезиологом. И вот однажды обиделась сразу на всех мужчин. Она увлекала красотой свою жертву, затем, оставшись наедине, накладывала ухажеру на лицо эфирную маску. После этого следовало нечто немыслимое: стягивала с мужчины брюки и делала жуткую операцию, после которой ухажер не просыпался – истекал кровью.

Мартынов, болезненно относившийся к насмешкам Соколова, все же искренне восхищался его способностями. Он спросил:

– Может, Аполлинарий Николаевич, вы уже знаете, где искать Александрова?

– Как не знать! – невозмутимо отвечал Соколов.

– Где?! – в один голос воскликнули собеседники.

– В этой вазе, которая, собственно, погребальная урна.

– Что-о?!

Соколов смиренным тоном продолжал:

– Разложи, Александр Павлович, на столе газету.

– «Утро России» подойдет?

– Вполне! Можно даже читаный номер. То, что я рассказывал вам, доблестные охранители великой России, это, так сказать, увертюра. А вот и первое действие трагедии.

Соколов поставил урну на стол.

Мартынов вытаращился:

– Что за греческая амфора?

Соколов после многозначительной паузы произнес:

– Германское производство! Немцы после кремации ссыпают прах в такие вазы, которые называются погребальными урнами.

Сахаров с недоумением глядел на приятеля.

Соколов продолжал:

– Евгений Вячеславович, ты хоть человек геройский, но все же постарайся не грохнуться в обморок.

После этих слов Сахаров побледнел.

Почки и ребра

Взяв со стола охотничий нож, сыщик осторожно отделил крышку. Затем он вытряхнул из урны содержимое. На газету высыпались плохо обгорелые почки, кости, среди которых легко узнавались ребра, позвонки и прочее. В нос гнусно шибануло – несвежим горелым мясом.

Мужественный Сахаров прошептал:

– Что это?

Мартынов, догадываясь о правде, смертельно ослаб, опустился в кресло.

Соколов отвечал с печалью:

– Это то, что совсем недавно ходило в расшитом золотом мундире с Владимиром в петлице, пило хорошее вино, делало карьеру, любило женщин, получало жалованье и называлось прокурором Александровым. Вот, взгляните сюда – это безымянный палец, с которого садисты не сняли обручальное кольцо. Золото от огня пошло цветными разводами.

Мартынов лязгнул зубами:

– Не может быть!

– Ты, Александр Павлович, сегодня скептиком стал. Слава Богу, что эти костяшки не увидит супруга покойного. От такого зрелища ума можно решиться.

Сахаров произнес:

– Ничего не понимаю!

– На, прочти! Там все сказано, – и протянул подметное письмо.

Сахаров впился взглядом в строки, написанные красивым женским почерком. Перечитал вслух для Мартынова. Задумчиво постучал конвертом по столу:

– Ну и негодяи! Ничего святого… Революционеры, мать их!

Слово «революционеры» в устах Сахарова звучало как ругательство. Он вскочил из-за стола, побегал по кабинету, страстно произнес:

– Но откуда взялась крематорская печь?

– Это предстоит узнать! Если в некоторых европейских государствах – Германии, Франции, Италии – трупы кремируют давно, то у нас – категорическое запрещение Православной церковью. В России нет ни одного крематория. Как нет ни одной печи для сжигания трупов.

Мартынов, обретший дар речи, постучал карандашом по столу:

– Может, несчастную жертву бандиты в Германию отвезли? И там кремировали?

Соколов отрицательно помотал головой:

– Сомневаюсь, это слишком сложно. Да и не нужно.

– Вы, Аполлинарий Николаевич, сами говорите, что в России нет такой печи. Теперь она появилась. Откуда? Это зацепка. И вообще, мысль расправиться таким образом не могла прийти в голову нормальным людям.

– Конечно, ибо нормальный субъект не может быть ни убийцей, ни революционером. Добавлю: такое вряд ли мог сделать тот, кто воспитан на российской культуре.

– Что, граф, ты предлагаешь?

– Прокурора мы с помощью преступников нашли. Точнее, то, что осталось от прокурора. – Соколов осторожно ссыпал прах обратно в урну. – Это начало. Теперь надо искать сжигателей…

– Если прежде они нас не найдут! – мрачно пошутил Сахаров. Он задумчиво глядел на Соколова. – Давай, граф, выделим охрану для твоей персоны. Уж очень… – Он замялся.

Соколов скептически улыбнулся.

– Не хочется увидать мои кости в урне? Нет, такой радости я господам Лениным и Троцким не доставлю. А что касается охраны, то сомневаюсь, чтобы она могла мне помочь. Я привык больше на себя полагаться. Все! – Соколов поднялся с кресла. – Теперь, доблестные борцы с преступностью, я полетел на Верхнюю Красносельскую, к уборщику Алексеевского кладбища одноногому Семену Кашице.

Извозчик, не гони…

Не прошло и двух часов, как Соколов позвонил в кабинет Мартынова. Весело сказал:

– Все в порядке! Теперь можно ужинать с чистой совестью и зверским аппетитом. Я минут через пятнадцать буду у Егорова.

– Прикажите кучеру Антону, пусть закладывает! – Извиняющимся тоном к Сахарову: – Извините, ваше превосходительство, «рено» на зиму я приказал поставить в гараж: заводить трудно, а ездить опасно – шины не держат.

– Что Соколов?

– Голос веселый, а подробности допроса небось за столом расскажет. Пора ехать!

Вечно всем недовольный полицейский кучер Антон сделал карьеру – теперь он возил самого начальника московской охранки.

Что-то бурча под нос, имевший вид крупного клубня картошки, из широких ноздрей которого буйно рос волос, Антон запахнул на седоках медвежью полость. Взгромоздился на облучок, дернул вожжи и вдруг диким голосом заорал:

– Н-но, пошли, приститутки, мать вашу…

– Ты что, Антон, всегда ругаешься? – строго спросил Мартынов.

– Так они, инсургенты упорные, иначе языка не понимают!

Лошадки дернули и спустя несколько мгновений набрали хорошего хода.

В лицо седокам остро ударил морозный воздух, на мгновение сбил дыхание.

Антон ведал о пристрастии своего нового начальника Мартынова к быстрой езде. Городовые при виде знакомых саней, летящих на сумасшедшей скорости, вытягивались в струнку и прикладывали руку к форменной шапке. Пешеходы суетливо спешили убраться с дороги, а встречные экипажи загодя прижимались к обочине. Уж очень тесна Тверская!

Сани на ухабах взлетали вверх и жестко хлопались полозьями на раскатанную дорогу. При выезде на Охотный ряд Антон заломил такой опасный поворот, что сани страшно заскрипели, накренились вправо и едва не перевернулись.

Мартынов стал вежливо выговаривать:

– Ах, Антон, нельзя столь неразумно рисковать…

В этот момент из других подлетевших к трактиру саней выскочил широко улыбающийся Соколов. Он крикнул:

– Ты, пентюх, совсем обнаглел! – Отвесил кучеру увесистого «леща» и уже более миролюбиво добавил: – Надо же, драгоценная жизнь подполковника Мартынова могла пострадать…

Даже деликатный Сахаров не сумел удержать улыбки.

Приятное волнение

В знаменитом трактире Егорова, что размещался в Охотном ряду, почти напротив «Национальной» гостиницы, Соколова знали все.

Едва народный любимец появился в дверях, как седоусый старенький швейцар Прохор, которого Иван Бунин метко прозвал Фирсом, сдернул с головы обшитую галуном фуражку с маленьким лакированным козырьком и со слезами радости воскликнул:

– Радость неверуятная! Аполлинарий Николаич, наконец-то! Совсем к нам дорожку забыли… Цельный, поди, месяц вас на нашем горизонте видно не было.

– Эх, брат Проша, дела все! Как твое благополучие?

– Слава Господу, временно еще живой, а все друзья-приятели мои уже давно на кладбище промеж родителев лежат, Царствие им Небесное! – Старик перекрестился. И заговорщицки на ухо, помогая снимать шубу: – Уж и столик ваш угловой тороватым гостям занимать разрешили. За такую честь отдельно от счета «синенькую» платят. А отбоя от желающих не убавляется. И сейчас купец Бугров из Нижнего Новгорода, извольте знать, на вашем креслице наслаждается.

Внизу было шумно и пестро от торгового простонародья и разной неавантажной публики.

Кто-то из лакеев, завидев знаменитого гостя, бросился по лестнице на второй этаж – искать Егорова: граф Соколов явился!

Сыщики по узкой лестнице, застланной пестрым вычищенным на снегу ковром, поднялись наверх.

В двух шатровых невысоких зальцах было чисто и благопристойно. Под потолком висела большая клетка с канарейкой. Дальнюю стену занимала странная живопись. Картина изображала трех китайцев, дующих из блюдечек чай. Этот шедевр так поражал очевидцев, что о нем писали многие – от Ивана Бунина до Владимира Гиляровского.

Воздух был проветренный, дышалось легко, здесь даже курить не дозволялось.

Соколов осенил себя крестным знамением на старинного письма икону Богородицы, висевшую в красном углу. Рубиновым огоньком светилась лампадка.

На невысокой эстраде неистовствовал на балалайке белобрысый Степка. На нем была расшитая шелковая рубаха и козловые сапоги.

Увидав гения сыска, он на мгновение замер, и улыбка расползлась во все лицо. И тут же, по заведенному обычаю, заиграл «встречную музыку» – увертюру к «Лоэнгрину». Любимого сыщиком композитора – Вагнера разучил ансамбль.

Но ансамбль нынче отдыхал, а за всех старался бесподобный Степка, которого даже за границу возили показывать. Ибо он умел ловко играть, заведя балалайку за спину, за голову, выделывая присядку и в прочих невероятных положениях. Говорили, что для купца Хлудова-младшего он за сто рублей исполнил с вариациями «Светит месяц», вися вниз головой и ни разу не сфальшивив.

Соколова и его друзей неслись встречать двое лакеев в расшитых шелком по вороту и подолу косоворотках, а также сам хозяин:

– Со всем нашим радостным восторгом счастливы видеть вас, Аполлинарий Николаевич, одно удовольствие-с! Как сердце чувствовало, сегодня от Елисеева свежих угрей доставили. Приятно вам потрафить ими под водочку-с. А ваш человек заказ передал, уже под выпивку закуской утешается.