Текст книги "Неповторимое. Книга 6"

Автор книги: Валентин Варенников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Я имею в виду соотношения социализма и рынка. В прошлом эти понятия считались у нас несовместимыми на том основании, что рыночные отношения противоречат распределению по труду и на них якобы основана эксплуатация человека человеком. В действительности рынок сам по себе не определяет характера производственных отношений. Зато он был и остается с древнейших времен единственным механизмом, позволяющим объективно и в какой-то мере автоматически, без вмешательства бюрократии изменить трудовой вклад каждого производителя. Только через рынок выясняется, насколько его товар действительно нужен обществу и какова его истинная цена. А если производителей множество и они соревнуются за потребителя, то качество и изобилие товаров становятся дополнительной наградой каждому трудящемуся за его личный вклад в экономику…»

Не останавливаясь на ряде проскользнувших в этом докладе заблуждений (или умышленно допущенных опасных позиций), надо принципиально отметить, что вопрос о наличии рынка в нашей экономике – отнюдь не открытие этого пленума ЦК КПСС. Новая экономическая политика (НЭП), провозглашенная В. И. Лениным в марте 1921 года на X съезде РКП(б), уже предусматривала рынок. Тогда было принято принципиальное решение о переходе от продразверстки, когда у крестьянина отбиралось фактически все, что он производил (оставляли только на питание семьи и семена), к продналогу, что позволяло производителю все излишки, образовавшиеся после сдачи налога, использовать по своему усмотрению. То есть торговать. Это порождало заинтересованность крестьянина больше выращивать зерна и других культур. Была разрешена частная торговля. Крестьяне, ремесленники, кустари, различные предприниматели имели на это право, но торговали они под контролем государства, в руках которого находилась монополия на все стратегические направления экономики. Это обеспечивало экономическую независимость страны от Запада. Основное внимание государства было сосредоточено на организации торговли между городом и деревней, чем обеспечивалось взаимодействие и сближение рабочего класса и интеллигенции с крестьянством (как говорили в то время, смычка города и деревни). Ярко были выражены стимулы для подъема и промышленности и особенно сельского хозяйства, что в целом благотворно сказывалось на восстановлении всей экономики страны, разрушенной гражданской войной. При этом экономика в стране была многоукладной, ибо сосуществовали натуральное крестьянское хозяйство, середняцкое мелкотоварное, кустарное, капиталистическое (в виде кулачества), государственное социалистическое (точнее, ростки социалистического в форме примитивных тогда совхозов) хозяйства. Важно заметить, что в это время утверждается и монополия государства на внешнюю торговлю, что позволяло проводить эффективный контроль за движением капитала. И хоть НЭП при жизни Ленина и рассматривался, как переходный период к социалистическому народному хозяйству, но никто не может категорически утверждать, что все формы хозяйствования, проявившиеся в новой экономической политике, кроме «чисто» социалистической, были отвергнуты автором НЭПа. Бесспорно, что в ходе осуществления НЭПа была бы диалектически обогащена сама теория социалистического строительства.

Поэтому когда Горбачев говорил в своем докладе на пленуме, что на проблеме соотношения социализма и рынка многие поколения сторонников социализма спотыкались, то он лукавил. И наиболее ярким тому подтверждением является НЭП. Другое дело, что внешнеполитическая обстановка и продолжающаяся внутренняя классовая борьба у нас в стране вынудила Сталина досрочно свернуть НЭП и он вынужденно повел страну жестким курсом коллективизации и индустриализации. Но это было оправданно. История подтвердила, что если бы у нас не было сделано всего того, чего мы добились к 1941 году, то мы бы не добились победы в войне с фашистской Германией. Но вот в хрущевские годы и брежневский период мы могли бы пойти на такие шаги, какие сегодня предпринимаются в Китае. Однако этого, к сожалению, не произошло, хотя нужные для этого кадры были.

Зато Горбачев и его клика не просто открыли шлюзы для рыночной стихии, но и начали разрушать государство. Это преступное деяние продолжил Ельцин со своими подельниками. Некоторые сегодня возмущаются: «Вот Ельцин с Гайдаром, Черномырдиным, Чубайсом и другими ввергли страну в дикий капитализм». Но ведь это не соответствует действительности. Фактически разрушается буквально все, и название этому страшному беспределу просто еще не придумано.

На Июльском (1991 г.) пленуме ЦК КПСС Горбачев старательно «пудрил» мозги участникам заседания. В очередной раз обещал подъем и процветание. Он делал это ежегодно, начиная с 1985 года. Конечно, сегодня легко и просто критиковать членов и кандидатов в члены ЦК КПСС за их недальновидность и нерешительность. Но к тому времени ЦК уже «обновился», ушла сотня богатырей (точнее, Горбачев эту сотню насильственно вытолкал из ЦК), которые могли поддерживать политический барометр на отметке «ясно». Пришли новые, «обязанные» Горбачеву своим членством (кооптацией) в ЦК. Многие высокопоставленные «крысы» побежали с партийного корабля. Например, И. С. Силаев подал заявление об исключении его из состава ЦК КПСС – просьба была удовлетворена. Прекратил свое членство в КПСС Э. А. Шеварднадзе, и его тоже вывели из состава ЦК. В связи с исключением из КПСС Первого секретаря Мордовского областного комитета КПСС А. И. Березина он тоже был выведен из состава ЦК. Не знаю всех тонкостей по делу Березина, но то, что Силаев и Шеварднадзе были выведены из ЦК, было благом. Плохо то, что это сделано по их инициативе, а ведь они заслуживали того, чтобы их выгнать с треском из высшего органа партии. Получилось же так, что они нагадили, а мы были вынуждены «принять меры»…

А с Горбачевым тянули. Ну, кому было еще не ясно, что он привел партию, народ и страну к катастрофе? Ведь Даже наше «Слово к народу» как нельзя лучше раскрывало это. Почему же коммунисты не поставили вопрос о выводе Горбачева из ЦК – ума не приложу! То, что он был предателем и изменником, нам еще не было известно (хотя КГБ обязан был знать и делать вывод из того, что Горбачев покрывал Яковлева, о чем знал и говорил Владимир Александрович Крючков). Но то, что Горбачев изуродовал страну и привел народ к катастрофе, – было видно всем. О этом говорил с трибуны даже Ельцин.

В общем, на этом пленуме ЦК КПСС можно было решительно пресечь падение страны в пропасть. Но эта возможность не была использована.

Вспоминаю все это с болью в сердце. С большой физической болью…

Наблюдая в те дни за всеми основными фигурами высшего эшелона власти, я чувствовал, как среди них нарастает напряженность. Они суетились, нервничали, группировались. Одни – вокруг Горбачева и Яковлева. Вторые – оппозиция Горбачеву, но без лидера. Сюда входил и Лигачев. Третьи считали себя центристами (в том числе и Лукьянов), хотя внутренне склонялись к первой или второй группе. Такое разделение было и в ЦК, и в Верховном Совете, и в правительстве. Тех, кто высказывался против политики Горбачева – Яковлева, было большинство. Но несмотря на это страна продолжала катиться в пропасть – в полном разгаре была «война законов» (законы, принимаемые в республиках, как правило, противоречили союзным законам), отсутствовало былое управление государством. Все строилось на анархических лозунгах, Горбачев, как известно, говорил: «Разрешено всё, что не запрещено законом!» А Ельцин внушал субъектам России: «Берите суверенитета столько, сколько проглотите!» Это раскачало страну до основания. Но ни одно сепаратистское высказывание и даже действие центральной властью не пресекалось.

В начале августа, после моего возращения из Прикарпатского военного округа, где я проводил сборы руководящего состава Сухопутных войск Вооруженных Сил, мне доложили проект Договора о Союзе суверенных государств. На этом документе (он у меня хранится) я написал: «Не договор, а приговор Союзу ССР!» И далее: «Ознакомить всех членов Военного совета Сухопутных войск».

В проекте Договора от Советского Союза оставались рожки да ножки, поскольку подчеркивался суверенитет каждой республики, слово «социалистических» республик было исключено даже из названия будущего Союза. Это был шаг назад. Вторым шагом назад был перечень республик, данный в препроводительной записке, подписанной главой нашего государства: «Президент Союза Советских Социалистических Республик М. Горбачев». Сама подпись звучала издевательски, ибо в перечне значилось всего девять республик из пятнадцати, которые якобы готовы были подписать Договор, хотя фактически их было меньше. А Латвия, Литва, Эстония, Армения, Грузия и Молдавия вообще не были обозначены.

Вот эта препроводительная записка:

«Направляю текст проекта Договора о Союзе Суверенных Государств, завизированный руководителями полномочных делегаций республик 23 июля 1991 года в Ново-огарево.

Предлагается открыть договор для подписания государственными полномочными делегациями 20 августа с. г. Подписание проводить в Георгиевском зале Большого Кремлевского Дворца поэтапно в следующие сроки:

20 августа – РФСФР, Казахстан, Узбекистан;

3 сентября – Белоруссия, Таджикистан;

20 сентября – Туркмения, Киргизия;

10 октября – Украина, Азербайджан, другие республики, союзная делегация.

Дата и порядок проведения торжественного акта по случаю завершения подписания договора будут согласованы дополнительно».

Автор этой записки неуклюже старался заверить читающих документ, что отсутствующие в перечне республики якобы подразумеваются во фразе: «…другие республики…»

После прочтения этого документа возникал логичный вывод о том, что авторы договора вместе с Горбачевым отрекались от социализма…

Горбачев готовил этот договор в обстановке полной секретности – он утаивал его от народа, чтобы никто не мог помешать подписанию документа, ставящего точку на Союзе Советских Социалистических Республик. Только 15-го августа, благодаря утечке информации, сделанной В. Павловым, одна из газет опубликовала полный текст проекта договора, и тогда многим стало ясно, что на самом деле президент-предатель задумал прекратить действие Союзного договора 1922 года, а вместе с ним отправить в историю и СССР. Таким образом, топор над страной был занесен. Часы истории отстукивали последние минуты великого Советского Союза…

Глава III
Трагедия страны – это и моя личная трагедия

Проведение учений и сборов в Прикарпатском военном округе для руководящего состава Сухопутных войск. Вести 16 августа 1991 года. Встречи 17 августа. Поездка 18 августа к Горбачеву в Крым. Мои действия в Киеве. Убийственные шифрограммы. Выступление ГКЧП. «Лебединое озеро» вместо активных действий?! Вибрирующая пресс-конференция ГКЧП. Документы ГКЧП. Народ был готов, способен и ждал. Отсутствие твердого управления страной. Провокация с жертвами в ночь с 20 на 21 августа. Так что же произошло?

После проведенного в стране референдума 17 марта 1991 года, а также после моего выступления на заседании Совета Федерации, которое вел Горбачев, я вскоре не ко времени заболел. Из меня «выходил» Афгонистан. Тени различных болезней, приобретенных в этой стране, продолжают сопровождать по сей день.

26 марта меня госпитализировали, и в тот же день на консилиум были приглашены наши медицинские светила. Все единогласно поставили диагноз и пришли к выводу, что сложную полостную операцию надо делать немедленно. Однако так же дружно «светила» разошлись во мнении о методе ее проведения. На одной стороне был доктор медицинских наук, профессор Николай Григорьевич Сергиенко. А на другой – все остальные, и тоже с высокими титулами, в том числе и академики. Операция была поручена Н. Г. Сергиенко, поэтому он, видя бесполезность дальнейшей дискуссии, объявил, что будет делать операцию, так как считает нужным – всю ответственность за последствия он берет на себя. Начальник госпиталя профессор Крылов утвердил это решение, и Николай Григорьевич, создав операционную бригаду, приступил к подготовке.

Об этом и обо всем остальном он мне рассказал уже позже.

Когда меня вкатили в операционную, то она мне показалась каким-то храмом со святыми в светло-голубых халатах, белых колпаках и марлевых повязках на лице, со слегка поднятыми в перчатках руками. Все смотрели на меня. Приблизительно за час до операции ко мне приходил Н. Г. Сергиенко. Спокойно, ровным и даже тихим голосом (что является его характерной чертой), он, не торопясь, рассказал, как будет проводиться операция и как я должен себя вести. Я чувствовал, что за этим тихим голосом скрывается твердый характер и могучая сила. Поэтому на душе у меня было совершенно спокойно.

Операционная поразила меня своей торжественностью. Я вспомнил операционные в Афганистане, особенно в Кандагаре и Джелалабаде, да и центральный наш госпиталь в Кабуле у Андрея Андреевича Люфинга – все они выглядели очень убого в сравнении с этой. А госпиталь на полуострове Рыбачий, где мне вырезали аппендикс, вообще не мог идти ни в какое сравнение.

Я отыскал глаза Николая Григорьевича – они были немного прищурены и подмигивали мне. Вокруг стали «по боевому расчету», накрыли белым покрывалом с прорехой, в которой работали. У изголовья стояли врач и сестра. Врач спросил, как я себя чувствую. Николай Григорьевич давал какие-то команды. Затем сестра сказала, что сейчас мне дадут наркоз и… будет все в порядке. Действительно, через несколько минут я погрузился в забытье.

Как потом мне рассказал Николай Григорьевич – а это было приблизительно через три года, – операция прошла в основном нормально. Закончилась же она к вечеру. Меня, еще сонного, отвезли в реанимацию, организовали как обычно службу, а сами отправились по своим делам. Н. Г. Сергиенко остался ночевать в госпитале – операция все-таки сложная, всё может быть. Среди ночи он пришел меня проведать и обнаружил, что у меня нет пульса. Нет пульса! Он объявил тревогу, всех поднял на ноги, кое-кого вызывал из дома и начал «запускать» сердце. Оно послушалось и потихоньку, редкими, слабыми ударами заработало. Жизнь вернулась. Клиническая смерть отступила. Однако врачи и сестры никуда не уходили до самого утра, «ворковали» вокруг меня. Я же периодически просыпался и опять засыпал, но в полусне удивлялся, почему здесь много народа, хотя обстановка вроде изменилась. А спросить – закончилась ли операция – не было сил. Утром я увидел склонившееся надо мной лицо Николая Григорьевича: «Как самочувствие?» «Нормально», – отвечаю. Он улыбается в свои пышные усы. А через два дня меня перевели в палату. Капельницы, инъекции, таблетки, микстуры, смены повязок…

Через две недели уже был дома. Привел себя в порядок, вошел в обычный ритм жизни, а 3 мая улетел в ФРГ во главе военной делегации с официальным ответным визитом.

9 мая перед возложением цветов к Могиле Неизвестного Солдата коллегия Министерства обороны в Александровском саду повстречалась с Горбачевым. Он подошел к каждому, пожал руку. А мне, кроме того, сказал: «Прихворнул немного?..» Я ответил: «Было дело». Не стал говорить, что после этого уже слетал в Германию. Но, несомненно, Горбачев был хорошо информирован, в чем я Убедился.

Я почему-то вспомнил, как Горбачев выступал на XXVIII съезде КПСС после избрания его вновь Генеральным секретарем.

«Дорогие товарищи! – сказал он. – Я взял слово, чтобы выразить вам признательность за огромную поддержку и доверие, которое вы мне оказали, избрав Генеральным секретарем ЦК КПСС в это ответственное время жизни нашей страны и партии. Благодарю вас за это.

Принимаю эти обязанности с чувством величайшей ответственности, с пониманием того, что из всего разговора, который здесь состоялся и еще будет продолжен мною и всеми, кто будет со мной работать, должны быть сделаны самые серьезные, далеко идущие выводы».

Жизнь показала, какими были наивными эти «дорогие товарищи», которые опять доверили ему пост генсека, какие выводы он сделал и как довел начатое дело до конца – он развалил партию и государство окончательно, после чего интерес к нему у Запада пропал. Хотя надо отдать им должное: своих агентов они поддерживают и после того, когда «дело» уже сделано.

В 199 – 1991 годы мне приходилось постоянно летать по стране. Это было вызвано необходимостью участия командующих войсками военных округов, армий, командиров армейских корпусов и дивизий, руководства военных гарнизонов в оказании посильной помощи местным органам власти в поддержании стабильности и порядка. Необходимо было также пресечь уже создавшуюся тенденцию нападения на военные склады с оружием и боеприпасами.

Особенно опасная ситуация в связи с этим сложилась во всех республиках Кавказа и в первую очередь в Армении. Это вынудило меня, как Главнокомандующего Сухопутными войсками, собрать и провести расширенное заседание Военного совета Закавказского военного округа, на котором было объявлено, что в дополнение к существующим в Уставе гарнизонной и караульной службы положениям разрешается в случае явного нападения на пост сразу открывать огонь на поражение без предупредительных выстрелов. Там же командующий войсками этого округа генерал-полковник В. Патрикеев обещал навести порядок в охране объектов. Однако то ли эта болезнь зашла уже здесь очень далеко, то ли организаторские способности командования округа не позволили решительно пресечь вылазки бандитов, но такие случаи продолжались.

Важнейшее место в нашей деятельности того периода занимала подготовка базы на территории Советского Союза для тех наших войск, которые выводились из стран Восточной Европы. Это был тяжелейший процесс. Дивизии наших групп войск, размещенные в Польше, Венгрии, Чехословакии и Германской Демократической Республике, имели самое лучшее вооружение и классическую подготовку. Их надо было сохранить. Но куда поставить? Естественно, мы принимали решение, максимально обеспечивающее разрешение этой проблемы, используя три пути. Первый – ликвидация частей (расформирование), которые уже были в этих списках, тем самым мы высвобождали военные городки, но жилой фонд офицеров все равно надо было создавать. Второй путь – это когда мы подстраивали к существующим военным городкам необходимые объекты. Третий – отстраивали весь комплекс заново. Последний был особенно широко распространен в военных округах европейской части страны. И во всех случаях полностью строился жилой фонд для офицерского состава.

Сейчас легко об этом говорить, а в жизни это был адский труд – от согласования с местными и центральными органами районов строительства, проектов и смет до «выбивания» денег, фондов на это строительство и организации самого процесса стройки с подключением войск. На каждый строящийся или переустраивающийся гарнизон у нас был заведен отдельный график, который постоянно контролировался специально созданными в Главкомате Сухопутных войск группами компетентных офицеров.

Это была настоящая битва за судьбы наших войск, поддержание их боевой способности и боеготовности.

Но заботы заботами, а жизнь не останавливается. Бывали и в той нашей жизни различные торжества. В конце апреля 1991 года звонит мне заместитель заведующего Административным отделом ЦК генерал Александр Николаевич Сошников и говорит: «Есть мнение, чтобы на торжественном собрании, посвященном 46-й годовщине Победы советского народа в Великой Отечественной войне, перед работниками ЦК выступил бы с докладом генерал Варенников. Как вы смотрите на это предложение?» Разумеется, я ответил, что коль «есть мнение», то я воспринимаю это с благодарностью за доверие, которое мне оказывается. Мы уточнили дату и место выступления. Я поинтересовался, кто будет присутствовать из руководства ЦК. Александр Николаевич сказал, что еще уточнит, но то, что членов Политбюро не будет, так это точно. В основном на встречу придут от заведующего отделом и ниже. У меня это вызвало двойное чувство. С одной стороны, хорошо, что я освобождаюсь от высокого контроля, а с другой – непонятно, почему отсутствует какое-то общее начало. Подобное выступление ранее у меня состоялось в Госплане СССР, и мне тогда, конечно, импонировало присутствие на этом мероприятии Николая Константиновича Байбакова.

О содержании будущего доклада в ЦК КПСС никто со мной не говорил и даже не намекал. Я также никому никаких вопросов не задавал по части того, что бы они хотели услышать. Это позволяло мне «влить» в доклад не только события, связанные с войной и нашей победой, но и всю остроту момента, в котором находилась страна: развал экономики, падение жизненного уровня народа, межнациональные конфликты, проявление сепаратизма и процветание преступности всех видов, отсутствие должного внимания к проблемам Вооруженных Сил в связи с выводом войск из Восточной Европы и Монголии, да и вообще к вопросам обороны, в том числе к ВПК. На этом фоне я ставил вопрос – разве мы в годы Великой Отечественной войны за это боролись? Разве советский народ потерял в войне миллионы своих сыновей за такую жизнь? К этому стремился Гитлер. И объяснять все наши беды временными трудностями в связи с перестройкой – не убедительно. Мы надеемся, что народ и руководство страны сделают правильные выводы и примут меры к стабилизации обстановки.

В целом я был доволен текстом своего доклада. В общих чертах рассказал о его содержании Николаю Андреевичу Моисееву – члену Военного совета Сухопутных войск. Он одобрительно отнесся к моим намерениям, но, очевидно, в целях моей защиты (а у нас отношения были весьма открытыми и близкими) он, улыбаясь, намекнул на характер аудитории и хитровато сказал:

– Возможно, некоторые тезисы стоит посмотреть еще раз…

– Обрезать острые углы, что ли?

– Ну, не так, чтобы обрезать но, может быть, по форме несколько помягче.

– Но мы же не так давно послали съезду народных депутатов обращение от нашего Военного совета, где четко и ясно описано бедственное положение войск, особенно в связи с выводом их из Восточной Европы. Что же я должен отступать? – горячился я.

– Мне тогда остается только пожелать успешно справиться с этой задачей, – миролюбиво заметил Моисеев.

Накануне намеченной даты мне позвонили из ЦК и сказали, что все остается в силе – завтра, 7 мая, в 16.00 в Большом зале ЦК, в новом здании, состоится торжественное собрание, желательно подъехать минут за пятнадцать до начала. На следующий день часа за два до доклада мне опять звонят из ЦК и говорят, что на торжественном собрании будет член Политбюро ЦК Яковлев. Вроде он только что сообщил об этом. Возможно, так оно и было, но возможно, и наоборот – чтобы не давить на меня своим авторитетом и создать условия для подготовки доклада с позиций военных. Это сообщение меня, конечно, заинтересовало, но я и в мыслях не держал вносить какие-то поправки. Если уж я на Совете Федерации выступал столь же резко, да и на съезде народных депутатов выступление было в том же ключе, то уж перед аппаратом ЦК я тем более должен быть откровенен. Мысленно даже решил, что Интонацией я должен заострить все острые моменты еще больше.

В тот же день я прибыл в установленное время. Встретили меня по-доброму. Провели в комнату президиума – там уже было человек двенадцать, многие были мне знакомы. Поздоровались, пообщались, подошел еще кто-то. В 16 часов сказали, что все собрались, и мы отправились на сцену. И здесь повстречались с Яковлевым. С ним мы были знакомы относительно давно, еще во времена, когда я приезжал из Кабула и докладывал о положении дел на заседании Комиссии Политбюро по Афганистану. Он тогда еще «прививал дух демократии» – настаивал на том, что корреспондентам надо разрешить бывать везде, в том числе и в бою. Хотя это, конечно, требовало дополнительной организации и выделения сил для охраны – чтобы их не перебили.

В этом зале я был впервые. Большой, светлый, много воздуха, все это поднимало настроение. А у меня тем более. Так как все места были заняты, я устроился за столом президиума, ближе к трибуне. А «вожди» сели по центру. После непродолжительного вступительного слова (так уж повелось) торжественное собрание было открыто и слово для доклада предоставили мне.

Пока я говорил о войне, о ее главных событиях, о победах на фронтах и в целом о разгроме немецко-фашистских войск и капитуляции Германии, а также о наших фантастических темпах восстановления и развития народного хозяйства и, конечно, о значении нашей Победы для народов мира, доклад многократно прерывался аплодисментами. Но когда я перешел к разделу, где показывал язвы нашей жизни и говорил о том, что результаты ратного труда и в целом нашей Великой Победы утрачиваются, все притихли. Лишь когда я сказал, что руководству страны надо наконец повернуться лицом к проблемам народа и его Вооруженных Сил и принять самые решительные и экстренные меры по наведению порядка, зал буквально взорвался. Это меня ободрило. И в целом, когда я закончил доклад, зал по-доброму долго благодарил меня.

После торжественного заседания мы стали расходиться. Я уже со многими в президиуме распрощался, как вдруг мне говорят, что Яковлев приглашает меня в комнату президиума на чай – там было человек шесть-семь. Мы с Яковлевым сели визави, остальные разместились справа и слева от него. Наш с ним разговор (остальные не включались) вначале был фактически продолжением доклада. Точнее, это был даже не диалог, а мои ответы на вопросы или пояснения всего того, чем интересовался Яковлев: на каких фронтах я воевал, что из себя представляла наша дивизия, как сложилась послевоенная служба и т. д. Так мы быстро добрались и до событий сегодняшнего дня.

– Да, конечно, народ сегодня переживает трудности, – начал Яковлев, – но они носят временный характер…

– Разве могут временные явления продолжаться годами? Ведь уже шесть лет, как идет перестройка, а положение всё хуже и хуже, – возразил я.

– Но не могут грандиозные дела решаться в несколько дней или месяцев. Возьмите вы Прибалтику. Это очень сложный политический узел. Как вы относитесь к этим событиям?

Подробно рассказав, что там видел и как это оцениваю, я сделал принципиальный вывод о том, что центральная власть прозевала начальную стадию зарождения сепаратистских устремлений экстремистских сил. Мало того, было позволено ЦРУ свить гнездо в Прибалтике, и особенно в Литве. Представители США сейчас открыто, легально работают советниками при Ландсбергисе и других руководящих работниках, но никаких мер к ним не принимают. На каком основании гражданин другого государства работает в государственных органах СССР?

И в таком духе я излагал свои впечатления и выводы минут 15–20. Яковлев не говорил ни да, ни нет, но иногда вставлял небольшие реплики. Я понял, что ему для полного представления о докладчике надо вытянуть из меня мои политические взгляды на события. Что я с удовольствием и сделал.

Расстались мы в целом в благоприятном настроении, хоть я и наговорил резкостей и в докладе, и в личной беседе. Во всяком случае, Яковлев сделал вид, что он доволен, и даже, прощаясь, поблагодарил меня и за доклад, и за «откровенный разговор», как он определил нашу беседу.

Ехал я к себе в целом удовлетворенный тем, что было но где-то там, далеко в душе, было неспокойно. Ведь говорим-то мы много, а что толку? Обстановка продолжает ухудшаться.

Прошли майские праздники. В течение мая, июня и июля Главкомат Сухопутных войск провернул капитально вопросы по подготовке фонда для размещения выводимых из-за рубежа наших войск. Особенно крупные практические дела были выполнены в Прибалтийском, Ленинградском, Белорусском, Киевском, Одесском, Московском и Приволжском военных округах. Во многих местах войска уже прибыли и надо было многое поправлять на ходу.

Одновременно мы готовили сборы для руководящего состава боевой подготовки Сухопутных войск, а также для всех руководителей, начиная от командира полка недавно созданного в Сухопутных войсках нового рода войск – армейской авиации, в районе Львова, Броды и Львовского учебного центра. За эти месяцы приходилось несколько раз вылетать и готовить базу и войска к предстоящим сборам. Гвоздем программы было полковое тактическое учение с боевой стрельбой всех видов имеющегося в мотострелковом полку штатного оружия – танкового, боевых машин пехоты, бронетранспортеров, артиллерии, стрелкового оружия плюс огонь армейской авиации, т. е. боевого вертолетного полка, который поддерживал мотострелковый полк и действовал в его интересах.

На сборы и на эти учения прилетал министр обороны маршал Д. Т. Язов. Он выступал на разборе, но говорил не только о том, что касалось наших сборов, учения и состояния Вооруженных Сил и их задачах, но и о положении дел в стране. Ясно нарисованная им картина в перспективе ничего хорошего нашему народу не несла. Поэтому министр обороны подчеркнул, что в этих условиях важнейшей задачей является укрепление боеспособности и повышение боевой готовности.

Вопросы обстановки в стране, поднятые министром обороны, нас немало озадачили. Возникали различные сомнения, предположения. Но сразу после разбора Дмитрий Тимофеевич улетел в Москву, а мы еще оставались, поэтому по горячим следам мне не удалось подробно поговорить с ним о состоянии дел.

Когда же все было подытожено и сборы закончились, а их участники отправились к себе в войска, то я, вернувшись в Главкомат, уже несколько «остыл» от этого впечатления. Тем более что на меня навалилось сразу множество проблем – ведь я не был в Москве около десяти дней. Ко всем моим хлопотам и заботам кое-что добавил и заместитель министра обороны по кадрам генерал армии В. Ермаков.

– Валентин Иванович, – сказал он мне, – у вас по плану отпуск с 20 августа. Я интересовался у министра обороны. Он ответил – как спланировано, так и действовать.

– У меня тут полно проблем, – начал было я.

– Они никогда не закончатся. А поскольку генерал армии Бетехтин сейчас на месте, вы бы могли немного и отдохнуть, – предложил он.

– Согласен: на две недели, с 20 августа, – сказал я.

– Я вам выпишу полностью, а вы уж как решите.

Через два дня мне привезли отпускной билет (он хранится у меня и сейчас), подписанный министром обороны. Начало отпуска – 20 августа. Я позвонил жене и поделился с ней этой новостью. Дома начались сборы.

Август 1991 года

Приняв предложение Главного управления кадров об отпуске (а фактически это было решение министра обороны, я подтягивал все «хвосты»: раздавал задания, ставил, вернее, уточнял всему аппарату Главкомата задачи на ближайший месяц-два. Планировал 19 числа, в понедельник, прибыть к министру обороны, доложить об убытии в отпуск и о том, как в этот период будут решаться главные задачи.