Текст книги "Завещание мессера Марко (сборник)"
Автор книги: Валентин Пронин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Там сказал: «Того из вас, кто противился моим приказам, я накажу сурово и казню без всякой пощады».
Сыма Цянь.Исторические записки
Бунта не произошло. Китайские солдаты не вышли из казарм и не объединились с жителями города. Татары разъезжали по улицам и убивали каждого встреченного ими китайца.
Ворота всех двенадцати башен Ханбалыка оказались закрытыми и усиленно охранялись.
Люди предместья также остались в своих домах, и отряды «травяных разбойников» не переправились через Хуньхэ. Никто не зажег огней восстания. Во многих городах и селениях заговорщики тщетно ждали сигнала.
Обезглавленного Ахмеда похоронили. Тело убитого Ван Чжу бросили собакам.
Следствие продолжалось. Кончились показания допрошенных солдат и начальников, служивших в тумене Ван Чжу. Копились доносы астрологов, гадальщиков, слуг из знатных китайских домов.
Все больше узников оказывалось в подземной тюрьме, а на площади ежедневно происходили казни. Следствие велось и в других городах, там тоже допрашивали, рубили головы и бросали в котлы с кипящим маслом.
И хотя меры пресечения бунта были жестокими и устрашающими, огромная страна продолжала роптать. В разоренных поборами областях крестьяне покидали свои дома и прятались в лесах и горных ущельях. На дорогах, расположенных в пустынной местности, вдали от ямских станций, проезд стал опасен, особенно для чиновников и иноземных купцов.
Осенью Хубилай вернулся в столицу. Ему представили бумаги, в которых говорилось, что бунт вызван чрезмерными налогами, назначенными Ахмедом. Кроме того, наместник обвинялся в присвоении ценностей, принадлежащих лично великому хану, во взяточничестве, продаже государственных должностей, в преследовании многих замужних женщин. Подобным же образом поступали некоторые из его двадцати сыновей.
Выслушав эти обвинения, Хубилай воскликнул:
– Ванху правильно сделал, убив его!
Тело Ахмеда вырыли из могилы и бросили на растерзание псам. Семи его сыновьям заживо содрали кожу. Остальных хан приказал не трогать. Женам и наложницам наместника предоставили свободу, а его имущество передали в казну хана.
Китайцы надеялись, что по всей империи начнется преследование мусульман. Но выходцы из Персии и Хорезма занимали высокие должности при дворе среди чиновников и военных, и главное – в руках мусульманских купцов находилась вся караванная торговля.
Хубилай повелел прекратить следствие.
В подземных тюрьмах Ханбалыка сотни узников кормили своей кровью вшей и клопов. Кого считали менее опасным – бросали в глубокую яму, прикрытую деревянной решеткой, куда раз в день опускали на веревке бадью с жидкой и смердящей похлебкой.
Обвиненных в близости к зачинщикам мятежа держали в отдельных каменных подвалах, запертых железными дверями. Среди этих несчастных оказался и Чэн.
Его схватили около дворца, куда он сопровождал монаха Гао.
На предварительном допросе Чэн сознался, что был проводником старого монаха, но отрицал всякое участие в заговоре и подготовке убийства наместника. Его допрашивал молодой семужень с темной бородкой и большими светлыми глазами.
Тяжелая колодка давила шею юноши, стянутые волосяной веревкой руки затекли, он с трудом поднял голову и, встретив взгляд чужеземца, увидел в нем уверенность сильного человека и превосходство варвара, нестерпимо оскорбительное для любого жителя Срединной империи.
Чэн старался сосредоточиться на спокойствии и отрешении от страха. Он ожидал пытки и хотел превозмочь трепет слабого тела, уподобившись тибетскому аскету, равнодушному к боли. Однако пытать его не стали. Чиновник, ведущий допрос, махнул рукой стражникам и склонился над бумагами.
Чэна отвели обратно в тюрьму. Сутулый, безобразный монгол, увешанный кривыми кинжалами, несколько раз ударил его по лицу плетью, толкнул в черную дыру подвала и со скрипом закрыл ржавую дверь.
Чэн лежал на холодном полу, кровь текла по его рассеченному лицу, суставы ныли, внутренности сжимались от истощения. Юноша прислушался к глухому стуку своего усталого сердца и, соотносясь с его прерывистыми толчками, послал мысленный призыв праведному Гао, желая воспринять хоть частицу его бесстрастного мужества.
Временами плотная слепота мрака начинала искриться изнутри глаз тихим утешительным светом. Жизнь не звала его, он смирился, надежда угасла. Смерть манила к себе, подобно белому лотосу, подобно желанному отдыху в конце изнурительного пути.
Прошло два семидневья, прежде чем юноша услышал ржавый скрип двери и увидел вертикальную полосу света. Сейчас же влетел толстый шмель, ударился с сердитым отчаяньем о стену, случайно шарахнулся назад и улетел, радостно гудя, в растворенную дверь. Затем приблизились медлительно шаркающие шаги.
Прежний сутулый монгол поднял Чэна пинками. Снял колодку, накинул ему на шею аркан и вывел из подвала. Прикрепив конец аркана к седлу, монгол боком, по-степному влез на коня. Два пеших воина с секирами на плечах стали позади узника. Чэн качался от слабости и, зная, что идет на муки и гибель, заботился только о том, чтобы не упасть и сохранить достоинство жителя Срединной страны.
С усилием передвигая ноги, Чэн цеплялся взглядом за выбоины мостовой, за осколки кремня, катившиеся из-под копыт. Конский косматый хвост маетно мотался перед глазами, и от этого нестерпимо нудного мотания кроваво-темными пятнами плыли в мозгу картины… Замершая толпа вокруг помоста, где желтеет уже голая спина осужденного, слышится одинокий безутешно жалующийся женский плач, колко слепит тяжелый, как молот, искривленный меч в жилистой руке палача…
Внезапно страшное видение отпрянуло. Чэн словно осознал на минуту последнее данное ему счастье дышать ясным утренним воздухом и слышать нежный, смешливый шепот листвы.
Вспыхнула кристальными каплями лиловая гроздь цветов; в ветвях абрикоса белый дымок запутался тающей спиралью… Словно черные ножницы, ласточки стригли голубой шелк небосвода, взмывали и проносились легкими молниями…
Улыбаясь ссохшимся ртом, Чэн следил за полетом ласточек в безграничном просторе неба, ловя тоскующими глазами свое призрачное утешение.
Тишину скупо тревожил неторопливый перестук копыт, скрип кожаного седла, равнодушно-уверенные шаги секироносцев. На углу, из-за высокой ограды, свесились ветки густолистого тутовника. Проезжая, всадник пригнулся. Тут же вверху зашуршало, и человек с ножом в зубах, как рысь, прыгнул ему на спину. Лошадь шарахнулась… Взмах ножа… Монгол завалился на сторону и повис, будто тряпичная кукла, застряв в стремени носком.
Быстро, безмолвно кружились тени – приземистые, рукастые, как прыгающие пустынные пауки. Солнечные пятна метались у ног Чэна. Ветки тутовника еще раскачивались, листья дрожали… Секира валялась под оградой: красная рукоять пылала на солнце, а лезвие в тени казалось серым и мутным. Видение приближавшейся казни вдруг обернулось перед юношей распростертыми телами конвойных.
Один из нападавших высвободил Чэну руки, снял с шеи петлю.
– А где же отец Гао? – спросил он, хрипло дыша.
– Я не знаю, где святой отец. Я не видел его с того часа, как нас схватили. – Чэн узнал главаря воров, рябого Бао. – Мне жаль, что вы ошиблись…
– Ну, как уж вышло. Нечего теперь рассуждать, пора уносить ноги. Эй, храбрецы, разбегайтесь-ка кто куда! Да прячьтесь получше! Кто попадется – держать язык за зубами. Я-то в городе сидеть не собираюсь, – обращаясь к Чэну, продолжал Бао. – Скорей к южным воротам!
Юноша схватил Бао за рукав, стараясь не отстать от него.
– Только бы пробраться в предместье, – торопил Бао, – а там – ищи нас за рекой. Да, надень-ка мой халат, а я, так и быть, останусь в рубахе… Ворота караулят аланы или урусуты – люди из завоеванных ханами земель. Поспешим, пока Кагатай не приказал закрыть все двенадцать башен Ханбалыка.
Осадистую, мрачную сторожевую башню с узкими бойницами и шестью ярусами железных крыш охраняли рослые воины в остроконечных шлемах, мелкопластинчатых, как чешуя, панцирях и сиявших под солнцем налокотниках.
Едва держась на ногах, Чэн растерянно посмотрел вперед. Небо вращалось над ним медленным тошнотворным волчком. Чэну еще не приходилось встречать на своем пути таких страшных людей. У этих влитых в чешуйчатую сталь великанов были большие бороды, густые и желтые, как солома в копнах. Но особенно Чэна ужасали их глаза – светло-прозрачные, отдающие синевой, будто глаза чудовищ. «Зачем мы сюда пришли? – изнывая от слабости, спрашивал себя Чэн. – Можно ли ждать добра от демонов, от косматых безобразных гуйфанов?» Ведь только кровожадные демоны, чьи изображения он видел в монастырях, обладают нечеловечески могучим сложением, желтыми бородами и ужасающе бездонной синевой глаз…
– Это урусуты, – настороженно всматриваясь, произнес Бао.
Молодой воин с золотистой бородкой сказал стоявшему подле него широкогрудому богатырю:
– Глянь, дядя Прокун. Да слышь-ко, Прокун Евстафьич! Никак двое умыслили на волю уйти…
– Заворачивай вспять, ныне никого выпускать не велено.
Богатырь с пегой от пятен седины бородой даже не поднял взгляда, задумчиво упертого в землю. Преградив беглецам дорогу, молодой коротко сказал по-монгольски, что выход из города запрещен. Однако китайцы не понимали его или делали вид, будто не понимают.
– Ишь, неслухи… Назад, назад ступайте!
– В чем свара, Василько? – Чернобородый похмельно-румяный воин приблизился с ленивой умешкой на щекастом лице. – Чего расшумелись?
– Да вишь, из города уйти норовят. – Василько глянул на пожилого, названного Прокуном Евстафьичем, и негромко добавил, словно оправдываясь: – Мы люди подневольные, княжой дружины копейщики. Пригнали на край бела света – и ходи на брань. За хана кровь-руду лей. Служи службу татарве безбожной…
Умоляюще складывая ладони, Бао показал, как дети его плачут там за воротами. Он красноречиво кивал на Чэна, объясняя, что товарищ болен, что его надо скорее довести до постели.
Но бородатые урусуты только покачивали головами. Чернобородый оглядел Чэна:
– И впрямь тот вон хвор: стоит-качается. Да и в лопоть чужую оболокся, а исподнее-то рвано…
Пожилой расправил горстью плотную бороду и, насупившись, молча смотрел на испуганно озирающихся китайцев.
– У них тут замятня случилась, – сказал он наконец. – Бирючи ханские возглашали: идет, мол, сыск.
– И людишки-то не дородные, а смелые – не покоряются. – Молодой синеглазый с какой-то одобряюще странной пристальностью уставился на Чэна.
Подошел статный воин в шишаке с серебряной насечкой, в богатом охабне поверх кольчуги.
– Что вы тут с Васильком вече затеяли, пустобрехи?
– Вишь, те двое из города норовят…
– Перезабыли указ-то? Гоните их прочь, а чуть что – колите копьем. Я вам службу-то налажу! А то зажалели смердов беглых, челом бьют. Небось я у князя в сотниках – не чета вам, ратаи кривопятые!
Сотник грозно нахмурил брови, повернулся на каблуках и пошел в сторону к низкому войсковому помещению.
– А вот и назло ему выпустим страждущих на волю, – проворчал сердито Василько.
– Да и гдяди-тко: смерды-деревенщина… Кой в них толк? – по-прежнему лениво, как бы с заспанной полупьяной усмешкой заметил чернобородый. – Выпустим, удал молодец? Мне что: я бобыль да бражник…
– Ой ли! – Василько спросил с бодрой решимостью: – А ты как, Евстафьич? Отпустим хоть для одной потехи?
– Натешитесь, гляди, как за ослушанье голову снимут, – угрюмо сказал пожилой воин. Белесые на задубело-темном лице глаза его словно мутью застлались. Он вздохнул так тяжело, что чешуи нагрудного панциря зашевелились и зазвенели. Ох, не задалась судьбина, осквернилась, спуталась бедой да неволей… Вернешься ли когда к родимому-то погосту али вечно клясть-каяться над рекою, над Каялой. – Вон сотнику Ивашке Селеху все нипочем, – будто не к предстоявшему перед ним событию, а следуя давней своей мысли, продолжал Прокун Евстафьич. – Не поминается ему Русь-вдовица. Туга, не томит его ночами нерадостными. Знай узорочье загребает, кочет расписной, бабник! А коли смерды сеи от правежа ханского бегут…
Прокун Евстафьич позамялся было, сметил глазом клонящиеся бедные головы и решил. Неторопливо, словно так и не расставшись с тяжелой задумчивостью, он направился к башне, где воины переминались с ноги на ногу, толковали скучно о том о сем. Подойдя, развел руками:
– Гей, мужи ратные! Озоруют наши молодшие ребята, привечают голь беглую. Так вы уж в случае чего-такого головой их не выдавайте.
Русичи шутливо отмахивались, а иные сердились:
– Ладно, сами про себя разумейте. Да не заметили б начальники.
– Может, и нашим людям, в оковах влекущимся по чужедальним краям, ниспошлется Господня милость, – добавил к сказанному Прокун Евстафьич. – Зачтется, коли так, и нам наше попущение пришельцам, слабым и страждущим. Пусть-де бредут в веси свои и жито свое сеют…
Уставя копье, Василько потеснил китайцев в глубину башни. Судорога отчаянья, предсмертный озноб сотрясли тело: Чэн бессильно прислонился к шершавой поверхности грубо обтесанных камней. Призрак неминуемой гибели, едва отступив, снова встал перед ним, оскалившись издевательской насмешкой бородатого демона. У Бао зрачки заметались, как у хищника, попавшего в западню. Он бормотал проклятия, нащупывая за пазухой рукоять бесполезного ножа.
Тем временем пожилой урусут заслонил решетку необъятной чешуйчато-блестящей спиной. Словно в вязком тумане, не в силах самостоятельно двигаться, Чэн увидел: в воротах со скрипом распахнулась дверца…
У Чэна заплелись ноги, он повис на плече у Бао, еще не веря освобождению. Пройдя несколько опасливых шагов, беглецы содрогнулись, будто пронзенные яростным криком погони. Казалось, башня загудела и задребезжала всеми шестью ярусами крыш. Казалось, она развалится на глазах от грома и гула, гулявших в ее сумрачном нутре…
«…Так смеяться не умеет ни один взнузданный покорностью житель Срединной страны. Люди так не смеются, – думал Чэн, его ввалившиеся щеки были еще мокры. – Это неистовое торжество свирепых демонов. Но чем объяснить их доброжелательство? Непостижимым предопределением, милостью небожителей?..» Бао тащил его под руку, плевался и сверкал глазами. Силы почти покинули Чэна, но необъяснимо странное чувство заставило его оглянуться. Пожилой урусут примкнул забранную решеткой дверцу и, распрямившись, сквозь частоту перекрещенных железных брусов смотрел им вслед. Чэну почудилось, будто ему дружески шепнули ободряющее напутствие. И оттого, что глаза великана издали улыбались ему с сочувственной печалью, они уже не казались Чэну страшными глазами гуйфана.
Василько, махнув Чэну из-за спины старшего, крикнул:
– Бог с вами, скачите ушканами в чисто поле!
Задыхаясь от непонятного волнения, Чэн услышал, как молодой урусут поет дерзким высоким голосом.
Чернобородый хохотал, опершись на копье, а Василько приплясывая притопывал и весело выводил:
Глава десятая
Свищет ветер у ворот у тесовыих,
Красну девку ждет-пождет!
Ой, дид-ладо, ждет-пождет!
И с этого поля сраженья никто
Домой не вернулся живым…
Ли Бо
Дымные тучи мрачно клубились над горами. Осенний дождь сменялся мокрым снегом. Корявые сосны стонали и скрипели, взмахивая ветвями над головой Чэна. Он плотнее закутался в накидку из козьих шкур, внимательно глядя со скалы вниз, на извилистую тропинку, протоптанную по дну ущелья. У пояса юноши висел сигнальный рог, лук и колчан со стрелами.
После того как рябой Бао освободил его и помог бежать из столицы, Чэн долго лежал в джонке бобыля Чжао. Здесь он узнал, что монаха Гао и тысячника Чжана казнили на главной площади Ханбалыка, медленно разрубив на части.
Сердце Чэна окаменело от скорби. Почувствовав себя немного крепче, он упросил молчаливого Чжао проводить его к Ши Чуну, в лагерь «травяных разбойников».
Прошло несколько недель. Чэн привык к пустынным лесам и скалам, привык к людям, с которыми он теперь жил и делил последнюю горсть проса. Он сочувствовал их тоске по оставленным семьям и привычному крестьянскому труду, понимал их гнев и отчаянье и прощал их грубость.
Иногда он напевал для них простые песни, играя на лютне.
Когда они молились Гоу-луну и приносили жертвы горным демонам, Чэн вполголоса вспоминал стихи великого Цюй Юаня «Жалобы изгнанника» или искал в ночном небе соотношение созвездий Ци и Би.
Он научился ездить верхом, владеть саблей и подолгу упражнялся в стрельбе из лука.
И вот, стоя в дозоре, Чэн наблюдал, как дикие козы прыгали по камням, переходя ущелье.
Вдруг козел-вожак поднял круторогую голову и, почуяв опасность, бросился в сторону. Все стадо помчалось за ним.
На тропинке показался человек в войлочном плаще и рогожной шапке. Он неуверенно поглядывал кругом, видимо, припоминая местность.
Чэн собрался дать тревожный сигнал, но человек был один, и юноша передумал. Он вынул из колчана стрелу, приготовил лук и стал ждать.
Когда неизвестный приблизился, Чэн выступил из засады и крикнул:
– Стой! Кто ты? И кого здесь ищешь?
Человек обрадованно повернулся к нему:
– Значит, я взял правильное направление. Я – от старшины Вэя и рябого Бао…
– Они мне известны.
– Я ищу Ши Чуна, князя «травяных».
– Ши Чун находится в лагере. Иди впереди меня.
На широкой поляне чернели шатры из продымленных дырявых войлоков. Вокруг костров сидели вооруженные люди.
– Позовите железнорукого, – сказал Чэн.
Ши Чун вышел из шатра. На нем был домотканый халат, на голове – повязка, у пояса – кривой меч.
– У тебя есть пропуск? – спросил он человека, приведенного Чэном. Незнакомец достал из-за пазухи обломок старинной нефритовой статуэтки и подал Ши Чуну. Главарь разбойников соединил обломок со вторым куском нефрита и получил изображение Фэй-ляня, бога ветров.
– Хорошо, – сказал Ши Чун. – Рассказывай, с чем тебя послали.
– Наши люди давали мне коней в каждом тане. Я скакал день и ночь.
– Вэй не шлет мне гонцов по пустякам.
– Новый наместник Янчжоу-фу во главе богатого каравана едет по назначению. Он любопытен, часто оставляет караван и с небольшой охраной сворачивает с почтового тракта. Вечером они будут в тридцати ли отсюда. Поспеши, железнорукий!
Ши Чун захохотал, оскалив белые зубы, и толкнул одного из своих людей:
– Эй, Цзан, скачи к старому хитрецу Гэ и передай, чтобы он готовился завтра на рассвете напасть на богатый караван. А у нас вечером будет хорошая охота в тридцати ли от лагеря. Точите ножи и копья на ханских свиней!
Бледное солнце склонилось к черному излому хребта. Каменистая дорога то тянулась по краю пропасти, то извивалась среди узловатых, изуродованных ветром деревьев и нагромождения замшелых валунов.
Послышался звон колокольчиков, из-за поворота показалась легкая повозка, разрисованная красным лаком. Толстый татарин в обшитом тесьмой чапане погонял сытых лошадей. Позади повозки десять всадников в шлемах и панцирях ехали, поглядывая на крутые склоны, нависшие над дорогой.
Резко хлопая крыльями, взлетели дикие голуби. Раздался пронзительный крик, и около полусотни вооруженных людей неожиданно окружили повозку.
Всадники прикрылись щитами и стали бешено отбиваться кривыми мечами. Двое принялись колотить в барабаны, прикрепленные ремнями к седлу.
Все закружилось и замелькало с хрипеньем, стуком и визгом. Началась отчаянная жестокая рубка.
Грузный воин с длинным пером на шлеме кричал, нанося удары направо и налево:
– Господин Марко, не выходи из повозки! Скоро примчится помощь! Они слышат барабаны!
Смуглая рука оторвала пряжку полога и распахнула дверцу. Широкоплечий темнобородый человек в дорогом халате появился из повозки и, перекрывая звон оружия и вопли сражающихся, позвал сильно и властно:
– Ко мне, Толай!
Рубя и отбрасывая повисших на нем разбойников, словно стаю остервенелых псов, кипчак толкнул коня и загородил наместника своей латной грудью и огромным щитом.
Чэн сражался рядом с Ши Чуном. Юноша сразу узнал наместника – это был чиновник, который допрашивал Чэна в Ханбадыке, – значит, и он из числа ханских палачей, чьими руками погублен праведный отец Гао и отважный Чжан И.
Несмотря на то, что китайцев было намного больше, чем воинов, охранявших повозку, почти половина из них уже лежала под копытами коней.
Размахивая топором, Чэн видел все ближе нахмуренное лицо с твердо сжатыми губами и светлыми глазами демона. Мстительная радость кипела в сердце Чэна, он не думал о том, что может погибнуть. Пусть кровь чужеземца будет священной жертвой за кровь учителя!
В это время Ши Чун, израненный, страшный, издал потрясающий хриплый рев:
– Проклятье! К ним скачет подмога! Спасайтесь, бегите в горы!
Чэн оглянулся: по дороге мчался отряд латников с яростно занесенными саблями. Чэн бросился к наместнику, во что бы то ни стало стараясь дотянуться до него топором, но копье огромного кипчака глубоко вонзилось ему в живот. Застонав, юноша опрокинулся под колеса повозки.
Круг нападающих распался. Китайцы в беспорядке полезли вверх по откосу.
Всадники на вертящихся храпящих конях без устали звенели тетивой тугих луков, и черные стрелы высвистывали мелодию смерти.
Только Ши Чуну удалось скрыться в лесу. Остальные лежали вокруг повозки или повисли головой вниз, зацепившись одеждой за сучья деревьев, росших на крутых склонах. Было убито и шестеро татар – пять воинов и возница.
Наместник великого хана спросил сотника Толая:
– Кто они – эти безумные?
Сотник пренебрежительно махнул рукой:
– Харачу – оборванцы! Что они могут сделать против могучих и умелых степных багатуров! Однако, прошу тебя, господин, не отдаляйся от каравана. Зачем испытывать судьбу? Какая-нибудь бессильная стрела или тупой нож деревенского мясника может случайно повредить тебе, и тогда нарушится предначертание воли нашего владыки. Эй, нукеры, возьмите погибших багатуров на седла, похороним их с воинскими почестями. Прирежьте тех собак, что еще дышат.
Чэн умирал, всхлипывая и корчась, но сознание не покидало его. Будто отдаленно слышались голоса людей и топот конских копыт. Временами плотная слепота как бы уносила его от страдания в лоно искрящегося, падающего с нежным звоном небытия.
Он закрыл глаза, и перед ним возникли знакомые лица: погруженный в тайны благочестивого знания праведный монах Гао, с доброй улыбкой смотревший на него, старшина Вэй, бобыль Чжао и суровый Чжан И, промелькнула хорошенькая Хун-тао, трактирщик Ван, морщинистый череп гадальщика Синь-чжи и еще кто-то, и потом печальное лицо плачущей матери. Чэн понимал, что одни из них живы, а другие уже умерли, но сейчас они были все вместе, и это не казалось ему странным. Они стали надувать щеки, подмигивать, гримасничать и замелькали вдруг так муторно-быстро, что Чэн застонал. Открыв глаза, он увидел наклонившееся над ним темное лицо ханского воина.
Чэн стал шептать молитву или, может быть, стихи, и в этот миг жизнь его оборвалась.
